Бывшая жена

Глава 11

Звонкий лязг делает атмосферу еще более гнетущей.

Воздух с силой врывается в мои легкие. Я молчаливо моргаю, едва сдерживая порыв вскочить со стула, словно мне пятую точку припекает.

Он?! Но это же невозможно! Да мы с ним никак и не общались! Только раз был. Незадолго до того злосчастного интервью с Денисом, когда у меня сломалась машина! Да и то мы с Ольховским если и пересекались, то лишь мимолетно!

— Столько эмоций на вашем лице, — посмеивается Ольховский.

— Илья Захарович, вы…

Все, что я хотела сказать, растворяется за ненадобностью, потому что Ольховский грубо прерывает меня, строго замечая:

— Я же предложил отбросить официоз. Когда мы наедине, ты можешь обращаться ко мне по имени.

— Вот этого я точно не ожидала… — роняю то ли вслух, то ли думаю про себя.

Но вероятнее, все же вслух, потому как тонкие губы Ольховского кривятся в насмешливой ухмылке.

— Спишем твое молчание на шок, — он откидывается на спинку кресла. А оно даже не скрипнет! — Настя, ты очень красивая женщина. Интересная и привлекательная. Я бы хотел растянуть наш букетно-конфетный подольше, но у меня нет столько времени. Сама видишь, какой у меня график. Давай мы сейчас попробуем договориться. Озвучь сразу свои предпочтения и желания. А я учту.

Грубовато и бестактно.

Ольховский дергает бровью, точно знает: любая растеряется под его бешеным напором.

— Илья Захарович, я не привыкла к такому бесцеремонному обращению, — открыто смотрю в его глаза. — Я в мужчинах ценю деликатную настойчивость, уважение к другим. Тактичность и отзывчивость. Человечность, — подчеркиваю последнее слово.

Он слушает меня до жути внимательно, испепеляя тяжелым задумчивым взглядом.

Не перебивает, но когда я замолкаю, кратко поправляет:

— Илья.

— Что именно? — пытаюсь уловить направление его мыслей.

— Обращайся ко мне Илья.

И подается вперед, так резко, что я даже не успеваю отпрянуть назад. Его ладонь накрывает мои пальцы, сильно сжимает. И кажется, так зловеще…

— Мы же с тобой пытаемся договориться. Настя, у меня будет всего одно условие. Не нужно афишировать наши встречи. Пока что.

Мне так неприятно от его колкого взгляда. Хочется стереть с себя это неосязаемое касание. Честное слово, как наждачкой прошелся.

— Вечером я смогу выделить часа полтора-два на встречу. Если тебе будет удобно остаться у меня, утром водитель отвезет тебя куда попросишь.

Сказать, что я обомлела, — это просто промолчать. Креативно он отношения завязывает.

— Илья Захарович, — тяну руку на себя, но вокруг запястья — клешня Ольховского. И правда, вцепился, как краб. Не пускает. Освободиться не удается. — Вы, конечно, очень привлекательный мужчина. Серьезный. Высокопоставленный. И для кого-то это станет очень заманчивым и приоритетным. Но я от отношений жду другого, понимаете? Мне такой формат не подходит абсолютно.

— Откуда же ты знаешь, если еще никогда не пробовала?

— Я вам точно говорю. Отпустите, пожалуйста, мою руку.

— У тебя очень нежная кожа, — роняет он, словно и вовсе не слышал мою просьбу. — Как мне это нравится… Ты мне вообще нравишься. Вся... — тянет как змей. — Меня давно так не увлекала женщина.

Хрипотца в его голосе отрезвляет меня.

Это не необдуманное предложение. Он серьезен настолько, что мой отказ очень оскорбит Ольховского.

Страшно? Не то чтобы очень. Но неприятно — кошмар. Странным товарно-денежным отношениям никогда не суждено вытеснить настоящие искренние чувства, притяжение и интерес друг к другу мужчины и женщины.

— Ваше предложение задевает меня, Илья Захарович. Это не для меня.

— Я понимаю, что звучит неожиданно и, возможно, цинично. Но я не могу позволить себе такую маленькую слабость, как наслаждение собственным временем. Оно мне не принадлежит. Поэтому я и предлагаю сразу расставить точки над «и» и оговорить условия, другого на данном этапе я дать не смогу. Зато предложу многое взамен. Тебе нужно лишь немного под меня подстроиться. По-женски мягко. Я уверен, у тебя получится.

Он вальяжно поднимается, обходит стол. И… о боже, останавливается за моей спиной!

Его ладони уже давят на мои плечи, слегка массируя, вызывая мурашки. Ольховский дышит тяжелее. Он поглаживает меня, его правая ладонь скользит ниже, обрисовывает ключицы поверх одежды. Затем медленно-медленно следует наверх, поглаживая горло.

Я сглатываю, желая отвернуться, но пальцы Ольховского больно впиваются в челюсть, заставляя не двигаться с места.

Вот теперь я ощущаю себя в западне.

Он наклоняется и втягивает воздух.

— Мне даже запах твоих волос нравится до безумия, — хрипит он чувственно. — Я ждал достаточно. Теперь это делать сложнее.

— Я не хочу! — резко и надрывно срывается с моих губ. Нервно. Сейчас горло судорогой сведет. Мне неприятно чувствовать на себе чужие руки.

— А я не спрашивал, хочешь ты или нет, — спокойное возражение звучит чудовищно. — Я спросил, как для тебя будет оптимальнее и предпочтительнее. И позволил тебе выдвинуть свои условия. Некоторые из них обещаю соблюсти. Выборочно. У нас же с тобой обоюдно.

Насмешка последних слов ломает меня. Дыхание мое дрожит. Я решительно поднимаюсь, но Ольховский вновь ловит мои плечи, заставляя сесть обратно. И снова легкий массаж, жесткое касание. Наверное, это должно помочь мне расслабиться, но… мэр прикасается пахом к моей шее, и я физически ощущаю крепкое мужское напряжение.

Боже…

— Илья Захарович, вы переходите всяческие границы!

Мне все-таки удается вырваться. И встать к нему лицом.

Я благоразумно отодвигаюсь назад, хотя любое расстояние мне кажется недостаточным. Чувство безопасности оставляет меня, охватывает липкий мандраж.

— Настя, — улыбается одними губами мэр, глаза же его становятся еще холоднее, чем раньше. — Мы с тобой только обсуждаем ситуацию. А ты уже так напрягаешься. Давай сделаем вот как. Ты присаживайся. Доешь. До конца дня обдумаешь наш разговор. А вечером за тобой приедет водитель. Что скажешь?

— Я не голодна.

Глава 12

Не совсем я еще поняла, что мне делать с сегодняшним открытием, но пока отношусь как к очередной блажи человека, не привыкшего к отказам.

Да и вообще. Что значит — подстроиться? Что значит «я тебя не спрашиваю»?

Какой мутный и противный мужик. А от его касаний аж противная дрожь по телу. Бррррр!

Поскорее бы разделаться с этим проектом. Может, передать кому-то?

Ой, да куда я уже денусь?! Благо серия репортажей скоро подойдет к концу, а там хоть трава не расти, ты посмотри на него! Каков, а!

Отчего-то думается, что он не станет слишком сильно упорствовать. Конечно, проще найти женщину, которая с готовностью согласится на странное предложение. Тем более ведь ему огласка не нужна, а это точно не ко мне.

Я уже успеваю себя успокоить и отвлечься на домашние дела, как вдруг на всю комнату раздается оглушительная трель мобильного.

Незнакомый номер.

Напряжение на несколько мгновений сковывает меня, столько непрошеных мыслей проносится в голове.

Что я как девочка, в самом деле? Дурацкая ситуация!

Не он это! Просто совпадение!

— Алло!

Не рассеивающееся молчание провисает в трубке.

Оно угнетает еще больше. Мертвая тишина аж звенит в ушах, охватывая меня невидимыми щупальцами.

— Алло-о!

В голос мой проникает раздражение, разбавленное едва ощутимой дрожью.

Ну нет. Я точно слишком впечатлительная и напридумывала себе всякого. Это же просто неполадки на линии, а я уже вижу то, чего нет!

— Анастасия Борисовна.

Сердце падает в пятки от такого морозного официального обращения. Голос мужской, сложно сказать, принадлежит он Ольховскому или кому-то другому.

— Слушаю вас, — роняю тихо.

— Водитель у подъезда. Спускайтесь.

Звонок обрывается.

Я отнимаю телефон от лица и смотрю на него как на ядовитую змею.

То есть мне даже не предоставили возможности отказаться?

Рука сама тянется к выключателю. В комнате гаснет свет.

Я мелкими шагами опасливо подхожу к окну, осторожно отодвигаю шторы, стараюсь как можно незаметнее взглянуть на дорогу.

И точно!

Черный седан у подъезда!

Да не простой. Отполирован так, что от блеска в глазах рябит.

Красивый, ухоженный. Представительный.

Отпускаю портьерную ткань и отворачиваюсь.

— Мяу.

Гляжу вниз немного испуганно. Лес улегся у меня в ногах. Гордый мой, самостоятельный. А все равно ластится. Словно чувствует, что мне поддержка нужна и одной сейчас очень тревожно.

Беру его на руки и медленно сажусь на диван. Готова побиться об заклад, что затравленно выгляжу.

Да это все бред какой-то!

Никуда я не пойду!

Через пятнадцать минут с опаской выглядываю вновь.

Машина на месте. Как стояла, так и стоит: переливается в свете уличных фонарей.

Телефон оживает, предупредительно чавкнув сердитой вибрацией.

Я тяжело сглатываю.

Незнакомый номер. Тот же самый или другой, откуда мне знать.

К телефону я не притрагиваюсь.

Даже не знаю, что сказать в ответ на такую странную, нереальную в моей действительности ситуацию.

Пропускаю звонок намеренно, не понимая, для чего пускаться в ненужные объяснения.

Автомобиль не оставил свой пост ни через пять минут, ни через десять, ни через тридцать.

Дальше я уже перестала вести наблюдение. Заниматься своими делами я, правда, тоже перестала.

Наспех приняла душ и в полном смятении легла в постель.

Обнимая кота, старалась даже не шевелиться.

Так бы и уснула, если бы не новый поздний звонок.

Подскакиваю на кровати, позабыв о прижавшемся ко мне Лесе. Недовольное громкое мурчание сопровождает резкое движение моей руки.

Номер тот же, с которого звонили первые оба раза.

Да что же это!

Со злостью принимаю вызов, готовая высказать незримому собеседнику все, что я думаю о его постыдных просьбах и условиях!

— Алло! Может, хватит атаковать мой телефон?!

— Анастасия Борисовна. Машина ожидает вас уже два часа. И не только она.

Это он?! Это Ольховский?

— Я же ясно дала понять, что меня подобные предложения не интересуют. Отзывайте водителя, человек уже устал сидеть на месте третий час.

— Очень жаль, что сегодня вы не отважились составить мне компанию и пренебрегли моим обществом. Как-то неожиданно досадно.

В его голосе звучит веселье? Да?!

— Илья Захарович. Мы скоро закончим работу над проектом, и у нас есть все шансы расстаться на дружеской ноте. Возможно, даже еще посотрудничаем в будущем. Так к чему сейчас это варварство?

— Машина ждет тебя до полуночи, — твердит собеседник, словно и не слышит меня. — Если передумаешь, я буду чрезвычайно рад. Завтра в то же время на том же месте. С наилучшими пожеланиями, Анастасия Борисовна.

Оставляя меня в полной растерянности, Ольховский — а теперь я точно уверена, что это был он, — заканчивает наш бессмысленный разговор.

Голова касается подушки.

Я закрываю глаза, но сон все не идет. Волнение разыгралось не на шутку. Пальцы сами впиваются в корпус телефона, а я никак не могу убедить себя, что ничего страшного не произошло. И все это лишь досадное недоразумение.

На сердце камень ложится, что-то так тянет внутри, словно душа беду чувствует.

***

Утром Ольховский делает вид, что вчерашнего вечернего разговора и не было. Он спокоен, собран. Отстранен. На камеру не обращает никакого внимания.

Мы с командой уже знаем, к чему готовиться, поэтому настроение у ребят сегодня получше. Работа спорится, присутствие на официальных встречах и совещаниях вызывает интерес. Большую часть из этого нещадно вырежем, оставим что нужно.

Сегодня моя команда расходится раньше, чем вчера: на вечерние переговоры нас не позвали, а нам и приятнее.

Я неустанно слежу за тем, чтобы ненароком не остаться наедине с Ольховским, и это у меня получается великолепно.

Только одного я не учла, что возникнет ситуация, когда я и отказать-то окажусь не в праве…

Вот глупая.

— Анастасия Борисовна, — обращается ко мне парень из охраны мэра, и несколько голов поворачивается в его сторону. — Илья Захарович хотел у вас уточнить что-то, — парнишка кивает себе за спину. На… машину. — Вы не могли бы уделить минутку.

Не вопрос. Не просьба. А отказаться как? На глазах у всех взбрыкнуть и сказать, что негоже это барину в машине ждать? Пусть сам ко мне топает и спрашивает при всех?

Вот влиплаааа…

Ладно.

Иду…

Это он специально так все подстроил? Мол, говорил же, что все равно в машину сядешь?

Парень распахивает дверь и подает руку.

Я благодарю его за галантность, но до ладони не дотрагиваюсь.

Прежде чем сесть в салон, чиркаю быстрым взглядом по мужчине в темно-сером костюме. И вынужденно подаюсь к нему.

Сижу напряженная, спина ровная, словно мне швабру к спине привязали. Как в детстве.

Водителя нет.

Здесь только я и Ольховский.

— Ну, здравствуй, Настенька, — он произносит мое имя так сладко, по-доброму. И улыбается даже. И снова одними губами. Лицо будто из мрамора высечено. Эмоций — ноль! Даже несмотря на то, что губы растянуты с деланной радости. — А говорила, в машину мою не сядешь. Обманывала, кажется. Себя.

— Вы хотели что-то уточнить?

— Разумеется.

Корпусом разворачивается ко мне, сверлит тяжелым взглядом.

Сейчас вот-вот набросится, как зверь. А такой точно не пощадит. На куски разорвет, даже не задумываясь.

И молчит. Специально нагнетает.

— Вчера ты занята очень была. Это я понял уже, — дает он попытку мне оправдаться. Сам предположения выстраивает. Мне же только кивнуть останется. Согласиться. Но я никак его слова не подтверждаю. — Когда свободна будешь?

Это он так мне навстречу идет? Оригинально, дааа…

— А я вообще не свободна, Илья Захарович.

Подчеркиваю обращение к нему. Никаких фамильярностей!

Ну и что, что привираю! Мне сейчас это на руку!

Ольховский лишь ухмыляется.

— Это не слишком приятные новости, но мы все порешаем, — скалится. — Кстати. А почему с мужем-то разошлись?

— Я не готова обсуждать такие интимные вопросы.

— Хм… А я был бы не против. Ты только помни, я не люблю, когда мое трогают. Договорились?

— Я на ваше и не претендую, — увиливаю намеренно, изворачиваясь.

— А на тебя могу претендовать только я.

На мое колено жестко опускается широкая ладонь. Пальцы крепко впиваются в джинсы.

Я мгновенно реагирую, хватая мужчину за запястье, стараясь оторвать от себя его конечность.

— Илья Захарович! Очнитесь!!! Я же вам сказала, что у меня есть мужчина! А ваши предложение и обращение просто унизительны для женщины!

Я надеюсь, что кто-то увидит нашу борьбу, слишком поздно соображая: глухая тонировка. Она не позволит рассмотреть, что происходит в машине. Уж тем более с расстояния нескольких шагов.

Ольховский налегает на меня, размеренно проходясь пальцами по бедрам. Такого омерзения и страха я не чувствовала, пожалуй, никогда. В какой-то момент ему надоедает наша борьба, и он просто ловит мои запястья, пока я стараюсь отдышаться.

То, что происходит дальше, просто заставляет меня опешить.

Секунда. Две. Три.

Ольховский вынимает из кармана задней части переднего сиденья веревку.

ВЕРЕВКУ!!!

ОБВЯЗЫВАЕТ МОИ РУКИ!

При этом у него такое довольное выражение лица, как у объевшегося льва!

Сколько ни вырываюсь — без толку!

— Вы сумасшедший?! Что вы делаете?!

Неразумность вопросов зашкаливает. Я просто не понимаю, как реагировать. Ошалело рассматриваю узел. И как ЭТО теперь развязывать?!

Мэр откидывается на спинку кресла, с нежностью смотрит на мои плененные запястья. В его зрачках плещется что-то нечеловеческое. Темное, словно от самого дьявола.

— Мне кажется, в тебе столько энергии и страсти… Тебе понравится.

Он противно шевелит губами, и вся его приятная внешность в один момент становится для меня тошнотворной. Широкие брови и волевой подбородок, острые скулы и идеально прямой нос.

— Что понравится?! Вот это?! Лишение воли? Отсутствие выбора?! Принуждение? Я не буду спускаться к вам! Я не стану приезжать к вам! Да вы… сумасшедший?! У меня есть мужчина! Меня есть кому защитить! Снимите это немедленно!

— Этот узел просто так не развязать.

— Так возьмите что-то острое и разрежьте!!!

— Если я возьму что-то острое, поверь, тебя это шокирует еще больше. Но я согласен немного подождать, пока ты ко мне привыкнешь, мои интересы, возможно, покажутся тебе необычными, но точно понравятся. И ты, пожалуйста, с этим своим мужчиной реши как-то сама, договорились? Тем более что у тебя никого нет. Мне многое о тебе известно, — удивляет он в очередной раз. — Обман я не люблю, но как факт потрясения могу принять. Знаю, что шокировал тебя. Извини, — просит он прощения, хотя я вижу, что ему совсем не жаль. Он забавляется, как со зверюшкой.

Ольховский наконец-то равнодушно отодвигается.

— Иди, — бросает в пустоту. Нагло. Цинично. Бесцеремонно.

— Да как я пойду?! — размахиваю в воздухе запястьями. — Выйду из машины связанной?

— Я могу развязать… — лукаво бросает он, растягивая слова.

— Так развязывайте!

— Хм. Ну… смотри... Ты сама попросила.

Двух секунд не проходит, как узел ослабляется, и веревка перестает врезаться в кожу.

Как только руки мои становятся свободными, Ольховский хватает меня за волосы, стягивая на затылке, словно жгутом, заставляя морщиться от боли, пусть и не резкой и невыносимой, но вполне ощутимой.

А когда его тело накрывает мое, твердые губы упрямо касаются рта, а влажный язык проводит четкую линию по моим зубам, меня и правда начинает тошнить.

Глава 13

Воздух в легких заканчивается, его вытесняет резкий терпкий древесный аромат мужского парфюма.

Мне удается отвернуться и податься в сторону, дотянуться до ручки двери. Я жадно глотаю живительный кислород, между лопаток скользит капелька пота.

Ольховский меня не держит, позволяет выбраться из машины, а я как ненормальная бегу от него подальше! К ребятам. Туда, где безопасно, и мы не останемся с этим сумасшедшим наедине.

Пальцами я стираю с губ следы гадкого поцелуя и прикладываю ладонь к груди, стараясь усмирить колотящееся сердце.

Эмоции не стихают, даже когда машина Ольховского удаляется на приличное расстояние. Даже когда мы с ребятами прощаемся до завтра, я не перестаю оборачиваться и озираться по сторонам. Даже когда дверь собственной квартиры закрывается за спиной, я не чувствую себя в безопасности.

Лес дрыхнет на лежанке, просыпается лишь затем, чтобы одним глазом взглянуть на хозяйку и перевернуться на спину.

На запястьях до сих пор жжется след от веревки. Да что уж там. Меня и сейчас нехило потряхивает.

Первым делом я направляюсь в душ, смывая с себя следы сегодняшнего дня. Потом разогреваю ужин.

Кусок в горло не лезет, но я заставляю себя поклевать хоть немного.

Запоздало вспоминаю о Лесе, только когда кот с укоризной взглянул на меня, показательно усевшись возле миски.

— Конечно, мой хороший. Сейчас.

Насыпаю корм и все еще отойти не могу.

Каждого сообщения опасаюсь. Каждого уведомления.

Но как ни странно, телефон молчит, усиливая и без того гнетущую тревогу.

Завтра мы с мэром ничего не снимаем. Новая встреча состоится лишь через несколько дней.

И я всерьез подумываю отказаться от присутствия на съемках, хотя это обязательный пункт договора. Нарушать нельзя. И сейчас мне это кажется еще более странным, чем в самом начале. Но ясным.

Он не поверил, что у меня кто-то есть?

Тогда надо его убедить! А если дать ему понять наглядно, что я не одинока? Он сам говорил, давно за мной наблюдает.

Вот это ужас! Страх какой!

Наблюдает! Он!

Может, потому и выбрали мою команду?

На душе становится еще тяжелее.

И что? Как его убедить, что я не одна? Это ведь сможет мне помочь, верно? если он узнает, что я не одинокая барышня, он точно побоится огласки или не станет меня преследовать!

«Преследовать». Какое отвратительное и неадекватное слово.

Я вздрагиваю, когда на всю квартиру раздается настойчивая трель дверного звонка. Даже домофон миновали.

Когда я вновь вижу курьера с букетом цветов, мне становится дурно. Я борюсь с порывом схватить телефон и позвонить Ольховскому с требованием сейчас же оставить меня в покое. Но, конечно, я этого не сделаю.

Оставляю приезд курьера без внимания и ухожу на кухню.

Знобит. Прям трясет.

Успокоиться удается лишь через час.

Когда в дверь раздается повторный звонок, я совсем не ожидаю увидеть на пороге соседку.

— Настенька! — вещает она, словно дает отчет. — Тебя дома не было, а приезжал курьер! Там такую красоту привезли! Сейчас принесу!

Внутри меня все обрывается.

Через минуту старушка впихивает мне в руки огромный нежный букет. Увесистый.

Зинаида Михайловна гордится собой за бдительность и задирает выше нос.

— Ой, какая же прелесть! У тебя новый ухажер! Правильно-правильно! А остальные-то букеты какие роскошные! Как приятно, когда мужчины дарят цветы! Вот я в твои годы…

— Спасибо, Зинаида Михайловна! Вы меня очень выручили! Спасибо!

Выпроваживаю соседку, объясняя, что мне завтра рано вставать, и я уже легла. Состояние не то, чтобы еще и ее развлекать.

Грустно вздыхаю, подмечаю карточку.

Надо же.

Белая картонка обжигает пальцы.

«Тебя испугал мой напор? Мне жаль. Рядом с тобой сложно сдерживать себя, моя строптивая. Доброй ночи. Илья».

Током бьет.

Поскорее выбрасываю карточку в мусорку, размышляя, что сделать с букетом.

Дома не оставлю. Он же как-то узнал, что предыдущие в подъезде остались, значит, если я эти цветочки себе заберу, то Ольховский точно решит, что это зеленый свет.

Нет уж. Сразу на помойку.

И не поленюсь вынести.

Пока я одеваюсь, вприпрыжку подскакивает Лес. Медленно обнюхивает цветущую растительность, а затем, недовольно муркнув, величественно отворачивается.

Что примечательно, букет Дениса этот паршивец занюхал до отказа! И терся об него, и листочки покусывал, и даже спал рядом на тумбочке. Что за траву туда добавили — непонятно.

— Жди, Лесеныш. Я скоро вернусь. Только веник этот на мусорку отнесу.