Я дам тебе тысячу. Принцесса Виноделия

Глава 8. Ты не одна

Офелия. Сейчас

Променять пловца под два метра ростом с телом и голосом древнегреческого бога на курчавого зануду, в базовой комплектации которого отсутствует чувство юмора, серьезно? Я что, зря потратила столько нервов на то, чтобы Эли не порезалась где-то в углу от одного только голоса Каетано?!

Я верила в их любовь до гроба, как дети верят в Ратона Переса9. Я не согласна на такой финал. Есть только одно «но»: меня никто не спрашивал.

Клето старше ее на пять лет, но разница в возрасте совсем не ощущается, они вечно болтают о чем-то после нашей смены, когда он заглядывает в «Жардин». Нет, они не встречаются, даже не целовались ни разу. Черт, они совершенно друг другу не подходят. Ноэль – маленькая и бойкая, а он неповоротливый зануда с заумными серыми глазами, которые сверкают яркими фонарями на загорелом лице. Зачем он ей сдался?

Каетано, кстати, отмалчивался по этому поводу целую неделю. Сегодня днем первый раз он сам заговорил о Клето. Задавал вопросы, на которые у меня нет ответов: о чем они говорят, что делают, каковы мысли у Ноэль насчет возвращения. Он выбесил меня так, что я бросила трубку, не дождавшись «ладно, милая, до завтра».

Что я могу с этим сделать? Я в курсе, что Клето работает в компании ее отца. Знаю, что он управляет филиалом, помешавшим ей возглавить корпорацию до двадцати одного года. Если он действительно приехал помочь, может быть, мне и не стоит вмешиваться?

– Ты сейчас протрешь дырку в этом столике, Фео, – Ноэль толкает меня бедром, вырывая из задумчивости. Я рассеянно моргаю и провожаю ее взглядом, пританцовывающую под песню на радио.

Сегодня у нас традиционный вечер танцев под испанскую музыку, когда бар работает до рассвета, сангрия льется рекой, а Альваро Солер и Энрике Иглесиас утанцовывают гостей до потери пульса. Мы хорошо подготовились: нарезали фрукты, развесили лампочки и раздвинули столики, чтобы освободить место для танцев.

У Ноэль всегда отличное настроение в такие ночи. Она кружится вместе с подносом, разнося гостям закуски. К Энрике она несколько равнодушна, а вот перед Альваро устоять никак не может.

– Давай же, Офелия! Живи! – Ноэль тянет меня за рукав рубашки, увлекая за собой от барной стойки. Я успеваю только передать Алфредо телефон, чтобы он снял нас на видео для Каетано. Прыгая, точно зайчик, Эли отбивает ритм начавшейся Volar, и черная ленточка сползает с коротких волос.

Хлопая и кружась вокруг своей оси, она приковывает к себе всеобщие взгляды. Ее радостные свободные танцы южанки расковывают англичан, и к нам в центр тянутся разгоряченные коктейлями и музыкой гости. Мы прыгаем и хором подпеваем любимым песням. И через нас двоих родная Испания зажигается в сердцах собравшихся сегодня ночью в «Жардин».

Сейчас все в точности так, как было дома, когда мы танцевали на родительских террасах, ночных пляжах или в «Беспамятстве». Радость становится щемящей, почти болезненной. Ноэль кружится и скачет, отдавая этой ночи всю себя. Сегодня не может случиться ничего плохого. Я позволяю себе расслабиться и отправляюсь танцевать со Стефаном, барменом. Он флиртует со мной под Bailando, и его руки блуждают по моему телу. Стефан – чистокровный англичанин с глубоко посаженными серыми глазами и вздернутым носом. Светлая шевелюра волос и безобразный шотландский акцент, из-за которого я еле-еле его понимаю. Но в поцелуях слова не нужны, так что меня все устраивает.

А потом динамичная мелодия сменяется другой, более лиричной, и мои ноги прирастают к деревянному полу. Мозг судорожно пытается понять, откуда сегодня играется музыка. С моей флешки… а на моей флешке…

– Летний жаркий ветер,

Твои глаза, как шоколад.

Тону я в сладком бреде,

Сбиваешь с ног, как водопад.

Когда тебя увидел,

Разбилось сердце пополам.

Как-будто кто-то намагнитил

Меня к твоим губам.

Песня Каетано, которую он написал к девятнадцатилетию Ноэль.

Люди вокруг разбиваются на парочки, продолжая танцевать. Конечно, большинство из них не знает испанского, не вдается в смысл слов и не понимает, почему прыгавшая, как цикада, блондинка замирает вдруг в центре кружащихся пар, прикрывает глаза и тихо подпевает словам песни:

– Беги сколько угодно,

Теперь ты моя цель.

И я влюбился безысходно

В девчонку с именем Ноэль!

Рука лежит на сердце, а по щекам стекают слезинки одна за другой. Я слышу всю боль, которую она вкладывает в знакомые слова. Красивый голос Каетано наполняет «Жардин». В голове всплывают образы с той вечеринки в «Беспамятстве». Нашей последней вечеринки. Невыразимая усталость и тоска по дому начинает давить и на меня тоже. Я отталкиваю Стефана, не желая дальше танцевать. Хочу, чтобы Алфредо немедленно переключил эту песню, но он слишком увлечен танцем со своей подругой.

Ноэль срывается с места и вылетает из бара. Бегу за ней, проталкиваясь сквозь толпу танцующих, боясь, что она способна натворить глупостей в таком состоянии. Но вот она, сидит на ступеньках, съежившись от холода, и рыдает, уткнувшись лицом себе в колени.

С черного лондонского неба падают крупные снежные хлопья. Они стелются на высокие крыши домов и пытаются догнать проезжающие мимо нас машины. Люди суетятся на улицах Сохо, выбирая, где опрокинуть по стаканчику, будто сегодня пятница, а не среда. В эпицентре общего воодушевленного веселья горе Ноэль кажется сильнее и больше.

Она вывезла на своих плечах столько потерь за последние несколько лет, которые людям, как правило, выдаются порционно и с большими временными промежутками. Она все так же жадно любит жизнь, как любят трехлетки, чистые, как белый лист. Жаль, что мы уже не трехлетки, и наши бедки растут пропорционально нам самим. А у кого-то и вовсе достигают необъятных и необратимых размеров.

В школе я считала Ноэль своей вечной соперницей, так оно и есть. В спорте своих не бросают. Дело чести. Можешь помочь – помоги. Жаль, что в моей семье спортсменов нет.

Я накрываю Ноэль прихваченной рабочей курткой и опускаю голову ей на плечо. Я не замена тому, о ком она плачет, но все же слезы заканчиваются быстрее, когда ты льешь их не один.

Ноэль. Сейчас

Боль весом с синего кита – вот, что я сейчас чувствую.

Я жалею о каждом дне, который провела вдали от Каетано. Мое сердце разбито, но оно разбито от того, какую цену нам пришлось заплатить за свою ослепляющую и крышесносную первую любовь. Мы пытались разобраться друг в друге, а стоило бы смотреть по сторонам.

Два года разговоров по телефону на контроле у доктора Литла. Два года коротких звонков с тихими обещаниями и словами любви. Каетано пользовался слепой любовью и доверием матери, которая считала, что я ушла из его жизни. Каждым своим звонком он предавал семью ради меня. И правда в том, что я хотела, чтобы он перестал. Чем жарче звучали его признания, тем сильнее мне хотелось, чтобы он предал меня в ночь гибели папы. Я осознала это в тот вечер, когда мы только прилетели в Лондон и Офелия дала мне телефон.

Я сказала тогда, что ненавижу любить его. И это действительно так. Моя любовь к этому парню так огромна, что сердце трещит по швам. Но я ненавижу любить его, потому что однажды его желание спасти меня может стоить ему жизни. И это меня уничтожит.

Я думала, два этих года были адом. Но нет. Ад – это кромешное, тотальное одиночество. Все мои близкие лежат в могилах на одном кладбище. Они спят в земле без возможности проснуться. Их кресты из белого мрамора смотрят, как восходит солнце, но завтра для них уже никогда не наступит. Если Каетано окажется там вместе с ними, я проиграю «Una Vida». Потому что Каетано и есть моя жизнь.

Его песня, случайно зазвучавшая в «Жардин», чистый и счастливый голос, коснувшийся моих ушей сквозь мучительное время, и острая тоска по теплому морскому ветру выбили почву у меня из-под ног. На несколько мгновений мне показалось, что лондонские снежные тучи раздвинулись и моих плеч коснулось страстное и жаркое испанское солнце.

Я снова всхлипываю, и белая в веснушках рука Офелии посильнее сжимает мое плечо. Светло-рыжая макушка пахнет табаком и кухней, но этот запах стал роднее запаха хлорки. Сама того не ведая, эта колючка заменила мне сестру, которой у меня никогда не было. В ее сердце оказалось столько сострадания, о котором я даже не догадывалась. И мне никогда не отблагодарить ее за это.

Фео вздрагивает под порывом ветра, и я отстраняюсь, чтобы пустить ее к себе под куртку. Судя по необъятным размерам, она принадлежит Стефану, фанату оверсайза.

– Ты как, Эл? – тихо спрашивает она.

– Я хочу поговорить с ним.

– Пловчиха-крольчиха, ты серьезно?! – зеленые глаза с лисьим прищуром в удивлении округляются. Я фыркаю, услышав свое старое школьное прозвище.

– Дашь мне телефон?

– Твою мать… – Офелия расстроенно вздыхает. – Боюсь, сегодня он уже не позвонит, прости, пожалуйста. Мы с ним поцапались из-за Клето Морено.

Я обреченно опускаю голову.

Мое сердце больше не выдержит. Я готова и хочу поговорить с ним одна. Только он и я на телефонной линии и за ее пределами. Заметив мое уныние, Офелия лезет в карман за телефоном и кладет его мне на колени.

– Вот что, пусть он побудет сегодня у тебя. Иди домой, ладно? Тебе нужно успокоиться. Я закрою смену. В следующий раз, когда он позвонит, ты сама возьмешь трубку, идет?

– Спасибо, Фео, – я в сотый раз шмыгаю покрасневшим от холода носом.

– Все чаевые мои-и-и! – фальшиво тянет она и, тряхнув длинным рыжим хвостом, скрывается в «Жардин».

Я поплотнее закутываюсь в куртку Стефана и, зажав продрогшими пальцами телефон, поднимаюсь с крыльца. Наша квартира – несколькими этажами выше, но я решаю дойти до круглосуточного супермаркета, чтобы купить нам банку растворимого кофе на завтра. И когда я перехожу дорогу обратно, телефон Офелии вибрирует у меня в руке. Это какое-то чудо, не иначе. Пихнув банку в необъятный боковой карман куртки, я поспешно принимаю вызов. Номер неизвестный, но сердце его узнает. Открываю рот, но слова из него не идут. Я в ужасе застываю на месте прямо посреди тротуара.

– Ну ало, блин, – звучит любимый раздраженный голос. – Ты теперь в молчанку играешь? Фео, ну извини, что я вспылил. Просто этот херов Клето мне все нервы поднял. Как там моя девочка?

– Нормально, – выдавливаю я. Мой голос охрип то ли от нервов, то ли от слез. На другом конце линии повисает шокированная тишина.

– Ноа… – наконец слышится не то стон, не то вздох. А потом включается тревога. – Ты в порядке?! Где Офелия?

– Я одна. Она оставила мне телефон. В «Жардин» заиграла песня, которую ты подарил мне, и… – я шмыгаю носом, – плотину прорвало.

– Мне очень жаль, – шепчет Каетано. И его шепот мурашками отдается в моем теле. – Но ты здесь! Ты говоришь со мной, Ноа!

– Сколько можно убегать. Любовь к тебе никогда не пройдет, – тихо отзываюсь я, и голос мой предательски дрожит.

– Я твоя боль. – Помолчав, заключает Каетано. Он прекрасно читает между строк.

– Ты моя любимая боль.

– Но я живее всех живых.

– Поэтому я и говорю с тобой, Каи.

– Я всегда буду рядом, – порывисто обещает он.

– Я очень на это надеюсь, – всхлипываю я. Мое сердце беснуется в груди, кровоточа всеми своими ранами одновременно. Хочу его обнять, хочу ощутить тепло и аромат его кожи, хочу обжигающей близости, хочу его силы и безопасности.

– Не плачь, прошу тебя. У нас мало времени. Расскажи, что ты делаешь? – Каетано пробует меня отвлечь, но я все равно улавливаю дрожь в его голосе, ласкающем мой слух.

– Возвращаюсь домой. Ходила за кофе.

– В кофейню?

– В магазин, за банкой растворимого.

– Бу-э.

– Мистер сноб! – смеюсь я, и Каетано вместе со мной.

– Я люблю тебя, Ноа. Так сильно…

– Так сильно… – эхом отзываюсь я.

– Пора прощаться.

– Скажешь мне: «ладно, милая, до завтра»? – прошу я, снова готовая расплакаться.

– Нет.

– Почему? – всхлипываю я.

– Я скажу тебе что-то другое, готова?

– Нет! – первая слеза уже выезжает из моего глаза.

– Ноа.

– Готова.

– Обернись.

Глава 9. Один разговор

Каетано. Сейчас

Это самый бесценный момент моей жизни. Тот, что станет последним воспоминанием перед тем, как рассудок угаснет навсегда. Сколько бы времени не прошло. Маленькая фигурка в безразмерной куртке вздрагивает и быстро оборачивается, ища меня среди гуляющих в Сохо.

Она бросается мне в руки так стремительно, словно хочет перепрыгнуть через пропасть, разделившую нас на два мучительных года, чтобы нам снова стало девятнадцать. Ищу ее стройное тело в складках чужого пуховика и, наконец-то обхватив за талию, поднимаю к себе на руки. Ноа мгновенно разражается слезами, уткнувшись мне в плечо и обвив шею руками. Головокружительный аромат крема с карите едва не сбивает с ног. Я запускаю пальцы в короткие золотистые волосы и крепче прижимаю к груди свою девочку.

Мне понадобился ровно час после разговора с Фабианом на принятие этого решения. Сегодня он еще не станет ее искать. До Лондона лететь меньше трех часов, у нас разница во времени в один час. Никто не заметит моего отсутствия, если я уеду на одну ночь. Я знаю, что здорово рискую, но Ноэль пора возвращаться. Мне нужно предупредить ее о Клето.

Только… не прямо сейчас. Не когда любовь всей жизни извивается в моих руках, желая прижаться посильнее. Она отрывается от моего плеча и нетерпеливо всхлипнув, тянется к моим губам.

Это, определенно, самый сокрушительный и безумный поцелуй в моей жизни. Потому что ему предшествовало два года голода. Потому что моя девочка со мной здесь и сейчас. Потому что я верну ее домой несмотря ни на что.

Я хочу углубить поцелуй, но Ноэль не дает.

Отстранившись, она ловит мой взгляд. Потемневшие карие глаза глядят на меня с упреком и болью. Я держу ее на руках, и ее стройные длинные ноги обвивают мою талию. Мы стоим посреди узкого тротуара, мимо снуют завсегдатаи баров Сохо, выражая свое недовольство, но это не имеет никакого значения. Я дам Ноа выплеснуть все, что копилось в ее груди годами, поскольку виню себя во всем случившемся. Дельгадо вошли в ее жизнь, потому что я не смог устоять перед ней. Босоногой блондинкой в голубом платье.

– Ты разбил мне сердце этой разлукой.

– Я разбил два сердца разом, Ноа, – отвечаю я, потираясь носом о ее, обиженно шмыгнувший, – но это была плата за твою безопасность, малыш. Мне нужно было тебя отпустить.

– Малыш, – говорит она.

– М?

– Новое прозвище, – поясняет Ноа, чуть заметно улыбаясь. – Раньше ты звал меня малышкой, помнишь? – с надеждой спрашивает она.

– Помню ли я? О, Ноа, ты даже не представляешь, что я помню. Я помню, как увидел тебя впервые ночью в Бенидорме. Помню, как ты зашла в мужскую душевую и отчитала меня после отборочных, – мой шепот стелется вдоль ее шеи и обжигает ухо. Ноа льнет ко мне, сладко вздыхая. – Я помню Морайру и ту последнюю ночь на яхте. Вечеринку в белом и наше первое свидание на пляже Кап Негрет. О, малышка, я помню абсолютно все, что было на пляже Кап Негрет…

На щеках Ноэль расцветает румянец смущения, и от этого бесы во мне срываются с цепи. Я завладеваю ее ртом, не дав даже вдохнуть. К черту, пусть забирает мой кислород. Весь, до последней молекулы.

Когда ее пальчики цепляют мои волосы на затылке и настойчиво оттягивают их, из моей груди рвется нетерпеливый стон. Она сводит меня с ума. Вся она. Трехлетний голод достигает своего пика. Я толкаю ее носом и засасываю чувствительную кожу на шее. Ноэль выгибается и порывисто вздыхает. Ее поцелуи рваны и неистовы, будто она скучала по мне так же сильно.

– Впусти меня… – хриплю я, оторвавшись от нее, чтобы заглянуть в мутные пылающие огнем глаза.

– При одном условии, – выдыхает Ноа. – Ты трахнешь меня так, будто и не было этих двух лет.

– О, я однозначно в деле, малышка.

Я не знаю, как нам удается преодолеть три лестничных пролета и открыть хлипкую дверь ключом, а не снести ее с петель. Мы вваливаемся в крохотную квартирку, стаскивая друг с друга одежду. Я опрокидываю вешалку и натыкаюсь на комод, не видя ничего в темноте. Ноэль смеется и увлекает меня за собой по узкому коридору в глубину квартирки. Заскакивает в одну из комнат и выбегает оттуда с пачкой презервативов. А после затаскивает меня в спальню, где буквально все пропитано ее нежным ароматом крема с карите, и хлопает дверью. В свете уличного фонаря я вижу узкую односпальную кровать у окна, пушистый ковер, скрывающий грубые доски пола, рейл вместо шкафа и кресло-подушку.

Ноэль уже расправилась с ремнем на моих джинсах, и я спешу сократить разрыв в количестве одежды на наших телах. Снимаю с нее брюки и вступаю в схватку с пуговками на рубашке, но в конце концов просто стаскиваю ее через голову. Ноэль скидывает бюстгальтер и остается передо мной в одних только маленьких сиреневых трусиках. В темноте, которую разбавляет лишь свет фонаря, я обвожу взглядом каждый изгиб ее совершенного тела. Маленькая грудь вздымается от частых вдохов, соски напряжены и манят прикусить, а после зализать остроту ощущений. Округлые бедра требуют немедленно сжать их, развести и войти до основания. Чтобы было громко, влажно и восхитительно тесно.

– Сними их, – севшим голосом прошу я, кивая на сиреневые трусики. Ноа взволнованно вдыхает и спускает кружевную ткань вниз по своим длинным ногам. Любуясь заветным треугольником, я перестаю соображать вообще. Вся кровь из мозга приливает к паху, напрягая член до предела. Стаскиваю джемпер и остаюсь в одних джинсах.

– Коснись себя, Ноа, я хочу видеть, что ты готова для меня, – прошу я.

– Это привилегия голых, – шепчет она, кивая на джинсы.

– Долой их. Только покажи мне себя, малышка.

– До конца, – просит Ноа, облизывая пухлую нижнюю губу. Я стаскиваю боксеры и приваливаюсь спиной к стене. Мое тело удостаивается похотливого оценивающего взгляда. Он задерживается на тату осьминога и, спускается ниже. Гипнотизируя мой член, Ноа ведет подушечками пальцев по плоскому животу ниже и ниже, пока они не погружаются в жаркое и манящее меня лоно. Я знаю, как там горячо и мокро, но хочу это видеть. Ноэль поднимает на меня глаза и начинает ласкать себя неспешными, но ритмичными круговыми движениями.