Прекрасные Паразиты

— Вечность... — прошипело существо голосом моего любимого. — Возьми мою кровь...

***

Сознание вонзилось в реальность, словно лезвие. Я застыла сидя, не в силах пошевельнуться. Тишина спальни, холодная и абсолютная, обрушилась на меня, сменив оглушительный грохот джунглей. Простыни, шелковистые и безжизненные, были сжаты в моих кулаках. Мое тело все еще горело, помня его прикосновения. Но реальность обрушилась на меня ледяным душем.

Дыхание было прерывистым. Тело предательски реагировало на сон, не понимая, что любовник мертв уже сто лет. А сердце... мое мертвое сердце ныло от невыносимой тоски.

— Виктор... — прошептала я в пустоту, и мой голос сорвался.

Я встала, не зажигая света, и подошла к ростовому зеркалу. В лунном луче на меня смотрела прекрасная молодая женщина. Совершенная. И абсолютно одинокая. Здесь, в Петербурге, держать маску становилось невыносимо трудно. В Париже или Берлине я была чужестранкой, там было проще быть холодной. Но здесь... Каждый камень помнил нас. Этот город был декорацией нашей любви. И теперь он стал моей клеткой.

И тогда, вместе с памятью, проснулся и Голод. Но не тот привычный, управляемый зуд, который можно было усмирить холодным содержимым пластиковых пакетов из холодильника. Это был древний, первобытный ропот в самой структуре крови, требовавший не просто гемоглобина, а живого, пульсирующего человеческого тепла.

Я кожей ощущала эту нехватку: мне не хватало чужого дыхания на щеке, сокрушительного ритма бьющегося сердца под ладонью, той искры, что рождается лишь в соприкосновении двух живых тел. Это была жажда близости, которую я так долго и старательно выжигала в себе, заменяя её научной отстраненностью. Моё тело, застывшее в вечном совершенстве, вдруг запротестовало против ледяного одиночества. Ему требовалась страсть, способная на мгновение разогнать вечный холод в жилах, — всё то подлинное и мимолетное, что наполняло мою жизнь до той роковой экспедиции.

Я стояла перед зеркалом, и моё отражение казалось мне прекрасным, но мертвым экспонатом за витриной. И этот новый Голод нашептывал, что я больше не хочу просто наблюдать за жизнью из тени. Я хочу коснуться её. Даже если это сожжет меня дотла

***

Прошло два месяца. Золотой октябрь уступил место промозглому, серому ноябрю. В университете дни тянулись вязко. Я вросла в этот ритм, стала частью местного механизма. Люди приняли мою игру. Для них я стала «Снежной королевой», «Ледяной леди» — красивой, но абсолютно недосягаемой. Я игнорировала шумные корпоративы, гасила ледяной вежливостью флирт коллег и дерзость студентов. Я держалась строго, не давая ни малейшего повода для сплетен. Моя тактика сработала: вскоре живое любопытство сменилось спокойным равнодушием. Общество потеряло интерес к «скучной» ученой. И это было прекрасно. Быть на виду, но оставаться невидимкой — главное искусство выживания.

Студенты последние дни были сонными из-за погоды, кроме одного.

Максим Волков начал постепенно меняться постепенно, словно сбрасывал кожу. Первые недели после той лекции он еще пытался играть по своим правилам. Он задавал провокационные вопросы, пытался поймать меня на слове, работая на публику. Ему нужны были смешки однокурсников, подтверждение его статуса лидера.

Но я не реагировала. Я отвечала холодно, точно, с той вежливой отстраненностью, которая бьет по самолюбию сильнее крика.

И тогда он затих. Сначала исчезла его вальяжность. Если раньше он разваливался на стуле, всем видом показывая пренебрежение, то теперь он сидел собранно, ловил каждое мое слово. Он перестал опаздывать. Перестал перемигиваться с хорошенькими студентками, которые вились вокруг него на переменах. Они стали ему неинтересны.

Я замечала, как он наблюдает за мной. Это было не подглядывание, а изучение. Он следил за моими руками, когда я писала формулы на доске. За тем, как я поправляю очки. За тем, как я замираю у окна, глядя на дождь.

Больше не было наглого выражения лица. Он стал вести себя не как капризный мальчишка, пытающийся вывести преподавателя из себя, а как мужчина, который нашел загадку.

В его взгляде появилась тяжелая, взрослая страсть. Он стал ждать меня после пар. Не навязывался, не лез с глупыми разговорами. Просто провожал взглядом до учительской или до выхода. Но в этом молчании было больше напряжения, чем в любых словах. Он словно говорил: «Я хочу узнать тебя. Настоящую. Я знаю, что под этой броней кто-то есть. И я не отступлю, пока не узнаю её».

Это раздражало. И, признаться, пугало. Однажды я поймала себя на мысли что в нем, в этом самоуверенном парне XXI века, проступали черты Виктора. Та же упрямая складка между бровей. Тот же азарт, огонь в синих глазах, который сжигает всё на своем пути.

В четверг, после пар, я осталась на кафедре. За окном хлестал дождь со снегом — типичная питерская хтонь, размывающая границы миров. В дверь постучали. Коротко, уверенно.

— Войдите.

Максим. Он вошел и сразу повернул защелку замка. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Он был мокрым от дождя, капли стекали по его серому пальто, но он, казалось, не замечал этого.

— Катарина, — произнес он, намеренно опустив отчество, и в этом было больше дерзости, чем в любом прикосновении.

— Максим, вы забываетесь, — я отложила ручку и подняла на него тяжелый взгляд. — Откройте дверь и выйдите.

— Нет, — он подошел к столу вплотную и поставил передо мной большую коробку, перевязанную темной лентой. — Не сравнивайте меня с теми мальчишками, которые осмеливаются лишь на робкие комплименты или анонимные записки. Я другой. Я вижу, как вы смотрите на этот мир. Вам скучно. В ваших глазах такая усталость, словно вы уже видели всё, что может предложить эта жизнь.

Он наклонился ко мне, опираясь руками о столешницу. От него пахло дорогим парфюмом, дождем и желанием.

— Я хочу удивить вас. Я хочу увидеть в ваших глазах что-то, кроме вечного льда.

Он резко дернул за ленту. Стенки коробки упали.

— Tacca chantrieri, — выдохнул он. — «Цветок дьявола». Такой же красивый и пугающий, как вы.

Я взглянула на цветок и непроизвольно вскочила на ноги. Черные лепестки-крылья. Длинные, хищные усы. И запах. Сладкий, гнилостный, дурманящий.

Запах нашей последней ночи. Запах смерти моей любви. Реальность в кабинете пошла трещинами. Глаза Максима, полные страсти, наложились на глаза Виктора. Петербург исчез.

***

Мексика. 1912 год.

Зной. Невыносимый, плавящий мозг. Мы стояли у входа в пещеру. С нами в экспедиции было ещё семеро молодых ассистентов моего мужа. Они были готовы следовать за гениальным ученым повсюду, восхищенные его смелостью, упорством и любовью к науке.

— Посмотри, Эмилия! — Виктор схватил меня за плечи, разворачивая к черному зеву. — Там, внутри. Это же они! Целая плантация!

У входа росли эти проклятые черные цветы. Их запах смешивался с его запахом — мускуса, табака и пота.

— Виктор, не надо, — я прижалась к нему. Мне было страшно, но его близость пьянила. — Индейцы ушли. Они боятся. Давай вернемся в лагерь.

Он посмотрел на меня. В его глазах полыхал пожар. Он притянул меня к себе и жадно поцеловал. Грубо, властно, словно хотел заклеймить.

— Нет, моя богиня. Мы возьмем от этой жизни всё. И славу, и эти цветы, и вечность. Ты веришь мне?

— Верю, — выдохнула я, глядя на медальон на его груди. Там, внутри, был мой портрет. Он носил меня у сердца.

— Тогда идем.

Мы вошли в темноту. Он держал меня за руку, его пальцы были горячими и крепкими. Мы прошли метров пятьдесят. Своды пещеры нависли над нами, поражая своим величием. Треск факелов смешивался с нашим тяжелым дыханием и далеким, похожим на шепот, шорохом тысяча крыльев где-то в вышине. Пламя окрашивало стены и потолок в волшебные, завораживающие цвета, играло с нами тенью и светом.

И тогда свод пещеры ожил. Тишину разорвал визг — не птичий, не звериный, а адский, леденящий душу. Тьма зашевелилась, обрушиваясь на нас живой, колючей лавиной. Я не видела “тысяч глаз” — я видела море кровавых точек в кромешной тьме, слышала хруст костей и отчаянные, обрывающиеся крики. Ассистенты побросали факелы и бросились во тьму пещеры. Виктор не побежал. Он заслонил меня собой. Я видела, как первая тварь впилась ему в шею. Я видела, как его кровь — та самая горячая кровь, которая бурлила страстью минуту назад — брызнула на черный лепесток цветка, росшего на одной из колонн проклятой пещеры.

Он упал, но успел крикнуть:

— Беги!

Тварь рвала его плоть, срывая с груди серебряный медальон. Цепочка лопнула. Мой портрет упал в черную грязь, и капли алой крови, его крови, ударили по моему нарисованному лицу, словно слезы.

— Нет!! — закричала я, бросаясь к нему, но тьма уже поглотила нас обоих.

***

— Катарина! Катарина, что с вами?!

Крик Виктора в моей голове смешался с тревожным голосом Максима. Я открыла глаза, но мир плыл и кружился. Ноги подкосились. Я бы упала, если бы не сильные руки, которые подхватили меня в последний момент.

Максим прижимал меня к себе, не давая упасть. Я чувствовала, как под ладонью, лежавшей на его груди, глухо и часто стучит сердце. Этот ритм был гипнотическим, древним заклинанием. Это была музыка жизни. И сейчас я жаждала ее, как пьяница — вина. Он был такой теплый и живой. В руках этого молодого мужчины я на мгновение вновь почувствовала себя юной девушкой. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань моей блузки, согревая ледяную кожу.

— Я сейчас... я вызову врача, — бормотал он, и в его голосе был неподдельный страх. — Вы бледная как полотно. Простите меня. Я идиот. Я не знал, что этот запах...

— Нет, — я с трудом пошевелила губами. — Не надо врача. Просто... воздуха.

Он тут же отодвинул проклятую коробку с «Цветком дьявола» на край стола, подальше от нас, и распахнул форточку. В кабинет ворвался холодный, влажный воздух Петербурга, смешанный с запахом снега. Он немного разбавил сладкий яд воспоминаний.

Максим усадил меня в кресло, но рук не убрал. Он опустился передо мной на корточки, заглядывая в глаза снизу вверх. Теперь в его взгляде не было наглости. Только нежность и беспокойство.

— Катарина, — прошептал он, взяв мои ледяные ладони в свои горячие руки. — Посмотрите на меня. Вы здесь. Вы со мной.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Воспоминания и этот ужасный сон сорвали с меня броню. Я была не профессором Ланж. Я была Эмилией, которая только что снова потеряла мужа. И мне так нужно было это тепло. Это живое, человеческое участие, от которого на глазах стали наворачиваться предательские слезы.

— Максим... — выдохнула я. — Зачем вы это делаете?

— Потому что я не могу иначе, — он сжал мои пальцы, поднося их к своим губам. Его дыхание обожгло кожу. — Вы думаете, я просто играю? Думаете, я избалованный мальчишка, который хочет поставить очередную галочку?

Он поднял на меня глаза, полные темной, отчаянной страсти.

— Я схожу с ума от вас. Я вижу, как вы держите всех на расстоянии, словно боитесь обжечься. Или обжечь других. Но я не боюсь. Я хочу быть с вами.

Его слова были так похожи на то, что говорил Виктор. "Мы перевернем мир", "Я не боюсь". Это было дежавю, от которого кружилась голова.

Голод внутри меня шевельнулся. Это был голод одинокой души. На секунду, всего на одну безумную секунду, мне захотелось сдаться. Забыть, кто я. Принять его чувства, позволить этому огню растопить мой вековой лед.

Максим почувствовал мою слабость. Он подался вперед. Его рука коснулась моей щеки, пальцы зарылись в волосы. Я бросила взгляд на его руку: изящные пальцы, словно у пианиста, на запястье красовались часы Patek Philippe с сапфировым стеклом, в которых отражался свет ламп.

— Позвольте мне быть рядом, — шептал он, и его лицо было так близко. — Я никому не дам вас в обиду.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах. Жизнь. Страсть. Опасность. Он потянулся к моим губам.

Я должна была оттолкнуть его. Сейчас не время начинать романы. Должна была сломать ему руку, выбросить за дверь, накричать. Но у меня совсем не было сил. Этот день решил извести меня. Я лишь слабо уперлась ладонью ему в грудь, останавливая в миллиметре от поцелуя.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, — тихо сказала я. Голос дрожал.

— Пусть так, — выдохнул он. — Позвольте же мне понять вас, узнать вас получше.

— Нет, — я нашла в себе силы мягко отстраниться и встать. Голова все еще кружилась, но разум прояснился. Я посмотрела на часы, что висели на стене. — Мне нужно домой.

Максим тоже поднялся. Он не стал спорить, не стал давить. Он понял, что переступил черту, но я не прогнала его.

— Я отвезу вас, — твердо сказал он. Это было не предложение, а констатация факта. — Вы едва стоите на ногах. Я не отпущу вас одну в таком состоянии.

Я кивнула. Пусть будет так.

***

Мы ехали молча. Дождь барабанил по крыше его спортивной машины, дворники ритмично смахивали воду, словно отсчитывая секунды жизни.

Он вел машину уверенно, иногда бросая на меня быстрые, обеспокоенные взгляды. Я сидела, откинув голову на сиденье, и смотрела на огни ночного города. Мне было тепло. Впервые за сто лет мне было по-человечески спокойно. Я вспоминала свою семью, наши теплые вечера, наполненные уютом и покоем.

Когда мы подъехали к моему дому, он заглушил мотор, но не спешил открывать двери. В салоне повисла тишина. Напряженная, звенящая.

— Катарина, — он повернулся ко мне. — То, что я сказал там, в кабинете... Это правда. У меня есть к вам чувства. Я буду ждать столько, сколько нужно.

Я посмотрела на него. Красивый. Молодой. Полный жизни. «Беги от меня, глупый,— хотелось крикнуть мне. — Беги и не оглядывайся. Зачем тебе женщина, не способная встретить с тобой старость, подарить тебе детей?»

Вместо этого я протянула руку и коснулась его кисти. Это был жест прощания, но он воспринял его как надежду. Он прижал мою ладонь к своей щеке и закрыл глаза.

— Спокойной ночи, Максим, — прошептала я. — И... спасибо. За то, что не дали мне упасть.

Шаг из машины на холодный асфальт был сделан без оглядки. Но даже спиной ощущалось, как он провожает взглядом каждое движение, пока тяжелая дверь парадной окончательно не скроет меня из виду. В этом безмолвном, обожающем взоре таилось нечто, от чего в душе стало странно: горько и сладко одновременно. Будто эхо забытой мелодии коснулось струн, которые давно должны были оборваться. Но внезапно, уже на ступенях, меня пронзило острое, беспричинное чувство тревоги.

Я замерла, держась за холодную ручку двери. Улица была пуста. Никого, кроме ветра, гоняющего мокрые листья по асфальту. В темном сквере напротив не было ни души. Но воздух вдруг показался мне тяжелым, густым, наэлектризованным, словно перед сильной грозой.

Почему мне стало так не по себе?

Может быть, это совесть? Или страх, что я позволила себе слишком много?

Я поежилась, хотя холод был мне не страшен. Интуиция, которая спасала меня сотни лет, сейчас шептала, что что-то изменилось. Словно в механизме моей судьбы повернулась невидимая шестеренка, запуская цепь необратимых событий.

Я машинально коснулась кольца с изумрудом на левой руке. Камень, обычно теплый от моей кожи, сейчас показался мне ледяным. Он словно предостерегал меня.

— Нервы, — прошептала я сама себе, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Это просто нервы и усталость.

Я открыла тяжелую дверь и шагнула в темный зев парадной, оставляя за спиной ночной город, Максима и свою минутную слабость. Я еще не знала, что эта тревога была не эхом прошлого, а тихим шагом будущего, которое уже стояло у меня за порогом.