Прекрасные Паразиты

— Но это — лишь одна её ипостась. Есть и другие виды. — Ещё один щелчок. Теперь на экране была ветвь с ягодами цвета спелой вишни, алыми, почти кровавыми на фоне той же сочной зелени. В аудитории пронёсся сдержанный вздох. Контраст был поразительным, болезненным. — Viscum cruciatum. Омела крестовидная.

Я замолчала на мгновение, глядя на эти красные точки. Они плыли в глазах, в голове внезапно возник образ — девственно белый снег и алые капельки крови, превращающиеся в льдинки. Тряхнула головой, чтобы отбросить посторонние мысли.

— Её называют полупаразитом, — продолжала я, заставляя себя говорить. — Она способна к фотосинтезу, но корни её внедряются под кору дерева-хозяина, высасывая воду и минералы. Она не убивает быстро. Она годами, десятилетиями может жить на своём доноре, медленно истощая его, при этом цветя и плодонося. Украшая собой его гибель. Белые ягоды… красные ягоды… — мой взгляд сам собой скользнул к окну, за которым лежал снег. — Это не просто пигмент. Это химическая история, написанная на языке алкалоидов и полисахаридов. История зависимости. И безмолвного вампиризма.

Я отвернулась от экрана, чувствуя, как холод ползёт по спине. Лекция текла дальше, но слова обрели зловещий, личный оттенок. Говоря о соке омелы, липком и ядовитом, я невольно вспоминала о другом соке — тёплом, наполненном жизнью, которым был заполнен мой холодильник, который сейчас в такт биения сердец двигался по венам моих студентов. Говоря о том, как трудно отделить паразита от дерева, не убив и то, и другое, я думала о той невидимой связи, что теперь намертво сплела мою судьбу с судьбой живых людей. Мои студенты были полны собственной, независимой жизни – хозяева своей судьбы, начало и конец которой были ясны и неотвратимы. Я же, подобно объектам своих лекций, была паразитом, вечным пленником чужого жизненного цикла.

Студенты сидели, затаив дыхание. Весть о пропаже отпрыска Волкова висела в воздухе густым, угарным газом. Даже на галерке царила гнетущая тишина, прерываемая лишь скрипом ручек.

Когда, наконец, прозвенел звонок — резкий, как выстрел, — я позволила себе упасть в кресло и выдохнуть. Я старалась мыслить логически. Мой пропавший студент – богатый, темпераментный юноша, которого, возможно, впервые отвергла женщина. Его родители волнуются за него, поэтому и устроили этот переполох. Быть может их сын сейчас разделяет свое горе в компании прекрасных, молодых девушек и не хочет выходить на связь с кем-то из родственников. Наверняка, через пару дней он сам объявится и жизнь вернется на круги своя. А мне эта ситуация будет ещё одним уроком.

***

Вечером, возвращаясь в свою тихую обитель, я решила отвлечься от гнетущих мыслей, побаловав себя простыми человеческими радостями. Моим недавним открытием стали круассаны из «Британских пекарен» — хрустящие, пахнущие настоящим сливочным маслом, они неуловимо напоминали те, что я когда-то покупала в Париже, на бульваре Сен-Жермен. К счастью, проклятие пещеры не лишило меня способности ощущать вкусы и запахи, а мой организм принимал земную пищу без вреда, хоть она и не могла утолить истинную Жажду.

Старый Яш-Балам, лакандонский шаман, буквально вытянувший меня из когтей смерти в мексиканской сельве, считал это важнейшей частью моей аскезы.

— Ешь то, что едят люди, Эмилия, — говорил он, помешивая варево в закопченном котелке. — Смакуй сладость фруктов, вдыхай аромат хлеба. В этом нет силы для твоих мышц, но в этом есть пища для твоей угасающей души. Пока ты делишь с людьми их трапезу, ты остаешься в их круге. Как только ты решишь, что человеческая еда — лишь прах и безвкусная труха, ты окончательно переступишь черту, за которой начинается зверь.

Он учил меня, что вампиризм — это не только биологический сбой, но и духовная энтропия.

—Паразит берет всё, не давая ничего взамен, — шептал шаман, окуривая меня дымом копала. — Стань садовником, а не сорняком. Корми свою человечность мелочами, иначе вечность превратит твое сердце в холодный булыжник.

С тех пор каждый глоток кофе и каждый кусочек выпечки были для меня не просто едой, а осознанным актом сопротивления тьме.

Воздух в парадной был ледяным и пахнем сыростью и старым деревом. Поднимаясь по лестнице, я невольно замедлила шаг, пошарила в сумке и вытащила ключи от своей двери с брелком в виде балерины. Я всегда любила балет. Может купить билет в Мариинский театр на постановку «Щелкунчик»?

Улыбнувшись своим мыслям, я поднялась на свой этаж и остановилась, как вкопанная. На тёмном коврике у двери лежал предмет, которого там быть не должно: конверт из плотной бумаги кремового оттенка. Он был запечатан сургучом, но на нём не было ни оттиска, ни марки, ни адреса.

Сердце, этот вечный предатель, сделало в груди тихий, болезненный толчок. Я подняла конверт, кожей ощущая качество бумаги — дорогой, слегка шероховатый велен. Бросив быстрый, цепкий взгляд по пустой лестничной клетке, я скользнула внутрь. Дверь закрылась за мной, щёлкнули все три задвижки — звуки, отмечавшие границу между внешним миром и моей крепостью.

Под холодным, безжалостным светом хрустальной люстры в прихожей я вскрыла конверт. Внутри лежали две вещи: засушенный цветок и сложенный лист. Цветок был мгновенно узнаваем — алый, приземистый, с мясистыми лепестками. Diphelypaea coccinea. Дифелипея пурпурная. Крайне редкий цветок-паразит, лишённый хлорофилла, чья яркость — обманчива и смертельна для растения-хозяина.

На бумаге того же изысканного оттенка слоновой кости, чёрными, чуть выцветшими от времени чернилами, был выведен безупречный курсив:

«Madame,

Примите сей скромный дар как напоминание о бренной природе прекрасного. Живое существо столь же хрупко в своём совершенстве, как этот иссушённый венчик.

Мы все — пленники этих двух сил: мимолётной красоты окружающего мира и своей вечности. Цепляясь за первое, мы слепы ко второму. Иные же наблюдают за обеими со стороны, познавая горькую поэзию их противоборства.

Надеюсь, Вы оцените изящество аллегории.

С неизменным почтением к Вашему проницательному уму,

Анонимный поклонник»

Разум, привыкший к анализу, мгновенно выстроил версии. Первая, простая и человеческая: жестокий театр обиженного юнца. Максим Волков, чьё самолюбие я ранила. Цветок — намёк на его увядшие чувства, текст — попытка испугать или вернуть внимание. Жест избалованного ребёнка, не знающего отказа.

Но следом, из глубин инстинкта, поднялась вторая, леденящая душу догадка. Это — не он. Стиль слишком… выверенный. Слишком осведомлённый. Это послание — лично ко мне. Но такого не могло быть. Здесь, в этом времени, в этом городе, не должно было остаться никого, кто знал бы мою подлинную природу. А отправитель знает. Знает как минимум о моей страсти к ботанике, о моём языке. Это не просто предупреждение. Это — начало диалога. Извращённой, опасной игры, правила которой мне ещё только предстояло понять.

Я осторожно, кончиками пальцев, вернула цветок и записку в конверт. Руки, к моему глубочайшему раздражению, предательски дрогнули. Мысль выбросить эту гадость в пламя была сильна и проста. Но… а вдруг это улика? Связь с исчезновением Максима? Сообщить полиции? Сказать: «Мне подброшено анонимное послание с цветком-паразитом»? Немыслимо. Это мгновенно превратило бы меня из свидетеля в главного подозреваемого. Моё алиби, мой мотив, наш ночной разговор — всё всплыло бы и похоронило хрупкую легенду, которую я строила десятилетиями.

Я оказалась в ловушке, стены которой были сложены из моего же знания и страха. Тишина квартиры, всегда бывшая мне утешением, теперь гудела низким, тревожным гулом — словно отголоском тиканья тех самых разбитых часов, отсчитывающих секунды до того момента, когда намёк станет действием, а игра — прямой угрозой. Угрозой не просто моему покою, а самому хрупкому балансу моего существования.

***

Поздним вечером накануне Нового года университет вымирал, сбрасывая с себя суету семестра, подобно дереву, сбрасывающему пожелтевшие листья. В коридорах царила непривычная, почти праздничная опустошенность, пахнущая мандаринами из учительской и краской от упаковочной бумаги. Последний зачет был сдан, последние подписи поставлены.

Я выходила из здания вместе с Марией Сергеевной, молодой преподавательницей с кафедры латыни. В последние дни, после допроса полиции, между нами возникло странное, молчаливое товарищество по несчастью. Не дружба, но осторожная взаимная поддержка тех, кого коснулось общее горе. Полиция больше не беспокоила — моя версия о цветке и внезапном недомогании, подкреплённая записями камер (Максим выходил из моего кабинета с пустыми руками, я — бледная, но живая), была принята как данность. Я стала одним из многих свидетелей, фоновой фигурой в деле о пропавшем богатом наследнике.

— Представляешь, я купила билеты на каток в Таврическом! — щебетала Мария, закутываясь в шерстяной шарф. Её глаза сияли предвкушением праздника, простого и такого далекого от моей реальности. — И на ярмарку на Конюшенной обязательно сгоняем с мужем. Глинтвейн, имбирные пряники… Ну надо же как-то зарядиться энергией на следующий семестр!

Я кивала, поддакивала, стараясь, чтобы мои ответы были естественными. Мы шли по узкой, уже подметённой дорожке, ведущей от бокового входа к воротам. Фонари, украшенные мишурой, бросали на снег цветные блики — красные, синие, зелёные. Воздух был колючим, морозным, пахнущим хвоей и сладкой ватой с соседней ярмарки

И вдруг в нос ударил знакомый, леденящий душу букет. Сладковатый привкус медной монеты, тонкие, гнилостные нотки разложения, и поверх всего — острый, живой запах страха, застывший в воздухе, как пар на морозе. Смерть.

Мои шаги на миг замедлились, пальцы внутри перчаток непроизвольно сжались. Но лицо осталось спокойным, маска не дрогнула. Я продолжала слушать Марию, бормоча что-то вроде «Звучит замечательно», в то время как все мои звериные инстинкты вопили тревогу.

Мы повернули за угол здания и Мария замолчала на полуслове. Её щебет оборвался, сменившись коротким, задушенным всхлипом. Потом раздался пронзительный крик, разорвавший праздничную тишину двора.

— О, Боже… О, Боже, нет! Что это?!

Она рванулась вперёд, к темной фигуре, лежавшей у подножия памятника учёному мужу. Я успела схватить её за рукав, резко и властно.

— Мария, стой! Не подходи. Немедленно вызывай полицию и скорую. Сейчас же, — мой голос прозвучал как удар хлыста, холодно и отчётливо. Она замерла, дрожа всем телом, беспомощно кивнула и, рыдая, начала набирать номер.

Сама я сделала шаг ближе.

Девушка, совсем юная, лежала на спине в неестественно грациозной позе, словно её уложили, а не бросили. Белокурые волосы рассыпались по снегу светлым нимбом. Лицо - восково-белое, почти прозрачное, с синеватыми прожилками у висков. Глаза смотрели в чёрное небо, широко открытые, в них застыло глубочайшее недоумение.

Но не это было самым страшным. В её полураскрытой, окоченевшей ладони лежала веточка. Омела. Viscum cruciatum. С тремя ягодами цвета запекшейся крови, яркими и сочными на фоне бледной кожи и белого снега.

На шее - два аккуратных, идеально ровных прокола — крошечные алые точки, похожие на следы от тончайших игл. От них по хрупкой ключице стекали две тонкие, застывшие дорожки. Капли упали на снег, превратившись в маленькие, багровые льдинки, словно рассыпавшиеся рубины.

Никакой лужи крови. Никакого беспорядка. Только жуткая, выверенная до мелочей картина. Натюрморт со смертью. Послание, обращенное к тому, кто сможет его прочесть. Кто понимает язык ботаники и эстетики, аристократии и вампиризма.

Вдали уже завывали сирены. Мария тихо всхлипывала. Я стояла неподвижно, глядя на алые ягоды в мертвой руке. Предновогодняя иллюзия радости треснула. В городе появился такой же паразит, как и я. И, судя по этому посланию, он хорошо знал меня.

Охотник не просто объявил о себе. Он оставил свою визитную карточку, адресованную лично мне. И подписался знакомым почерком — кровью, снегом и ягодой омелы.