Прекрасные Паразиты

***

Мы поднялись в квартиру. Я включила свет в прихожей, и Максим невольно огляделся. Мое жилище было под стать хозяйке: высокие потолки, старинный паркет, винтажная мебель, черно-белые фото в рамках.

— Снимай пальто и рубашку, — скомандовала я, указывая на ванную. — Прости, у меня нет аптечки, но хотя бы рану промоем.

Он послушно стянул испорченное пальто, бросив его на пол. Затем, морщась, начал расстегивать пуговицы рубашки. Его пальцы в крови скользили по гладким пуговицам.

Стянув рубашку, он небрежно кинул её на пол. Рана была длинной, но, к счастью, неглубокой. Артерии не задеты. Я включила холодную воду, взяла чистое льняное полотенце.

— Будет щипать.

Я начала смывать кровь. Максим зашипел сквозь зубы, но не отдернул руку. Он стоял очень близко. Я чувствовала жар, исходящий от его полуобнаженного торса. Видела, как напрягаются мышцы пресса от боли. Он был похож на прекрасного темного ангела. Наверняка с такого парня как он Гийом Гефссоздавал свою статую Люцифера.

— Катарина... — прошептал он.

— Молчи, — я сосредоточенно вытирала края раны, стараясь не смотреть на молодого человека. Запах крови в замкнутом пространстве ванной напомнил о том, что время моего «ужина» давно наступило. — Почти всё. Сейчас перевяжу. Но после тебе нужно пойти в больницу и зашить рану.

Я разорвала чистую простыню на полосы — бинтов у меня тоже не водилось — и начала туго бинтовать предплечье. Когда я завязывала узел, Максим вдруг накрыл мои руки своей ладонью.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Я подняла глаза. Мы стояли в ванной, отражаясь в зеркале: он — полуголый, растрепанный, с синяком на скуле, и я — бледная, с кровавыми пятнами на руках.

— Ты мог погибнуть, — сказала я, и в моем голосе прозвучал не учительский тон, а человеческий страх.

Он сделал шаг ко мне, прижимая меня бедрами к раковине.

—Я хотел защитить тебя.

Он поднял здоровую руку, и его пальцы, грубые и обжигающе горячие, коснулись моей щеки.

— Я не играю, слышишь? — его голос, хриплый от страсти, прозвучал как вызов всем законам приличий, которые я выстраивала столетиями. — Я люблю тебя.

— Максим, пожалуйста... — я попыталась отвернуться, но он мягко повернул мое лицо к себе.

Внутри поднялась волна — не страсти, а мучительной, давно забытой тоски. Тоски по простому человеческому теплу, по ладони на коже, по иллюзии близости, которую я похоронила вместе с Виктором. Запах его крови, свежей и металлической, смешивался с влажным духом дождя и дорогим парфюмом, создавая пьянящий, греховный коктейль. На мгновение мир поплыл.

Но я не девчонка, сбитая с ног первым же напором чувств. Я — женщина, прожившая несколько жизней и научившаяся хоронить свои сердца в разных столетиях.

Я твердо отвела взгляд от его губ, и мой голос прозвучал ровно, как отточенное лезвие, разрезающее наэлектризованный воздух:

— Вам пора. Уже поздно, и ваше отсутствие наверняка беспокоит родных.

Я сделала шаг в сторону, восстанавливая дистанцию.

Он молча взял разрезанную рубашку и скомкал её. Движения были резкими, угловатыми. Я вышла из ванной, давая ему пространство, и направилась в прихожую.

Через минуту он вышел, уже в пальто. Лицо было замкнутым и хмурым.

— Позвольте проводить вас до двери, — в моем голосе не было и тени вопроса, лишь твердая, не терпящая возражений решимость.

Мы молча прошли через гостиную. Тишина была густой, как смола. Я открыла тяжелую входную дверь. Струя леденящего воздуха с лестничной клетки ворвалась в тёплый полумрак прихожей.

— Пожалуйста, немедленно идите к врачу. Только скажите, что порезались об стекло, — мои инструкции звучали сухо и бесстрастно. — Благодарю, что защитили меня сегодня. Это было очень благородно. Прощайте, Максим.

Он не двинулся с места. В его глазах читались смешанные чувства.

— Но... ты же... — он запнулся, не в силах подобрать слова для того, что, как ему казалось, витало в воздухе между нами.

— Я помогла вам, потому что вы были ранены. И сейчас я прошу вас обратиться к врачу. Подобная рана нуждается в профессиональной обработке и в наложении швов, — я говорила ровно, отводя взгляд от его глубоких синих глаз. — Пожалуйста.

— Я как будто снова сижу на лекции, — горько усмехнулся молодой человек.

— Хорошо, что вы помните, что я все же в первую очередь ваш преподаватель. Существуют определенные границы и правила….

— К черту правила, — выдохнул он с надрывомишагнул ко мне. Быстро, резко, не давая опомниться. Юноша прижал меня к косяку двери, одной рукой отсекая путь к отступлению, другой — грубо обвил талию. Его губы накрыли мои.

Это было настолько внезапно, нагло и безрассудно, что на миг я попросту остолбенела. Не от страсти — от шока. Столетия выстроенных барьеров, железной воли и благопристойности были попраны в одно мгновение грубой силой юношеского порыва.

Его поцелуй был не взрывом — он был захватом. Властным, требовательным, лишённым всякой тонкости. Вкус его губ — солёный от крови и дождя — обжёг меня, как удар тока.

Я уперлась руками в его грудь. Он почувствовал сопротивление и оторвался, его дыхание было тяжёлым, взгляд — затуманенным победой. Он, должно быть, принял мой шок за покорность.

— Катарина... — прошептал он, и в его шёпоте звучало торжество.

— Довольно, — мой голос прозвучал негромко, но с такой ледяной чёткостью, что его улыбка замерла. Я оттолкнула его, освобождаясь из его объятий. Сила толчка была достаточной, чтобы он отступил на шаг. — Вы забываетесь, Максим. Это непростительная наглость. Всего столетие назад этим поступком вы бы обесчестили меня в глазах общества.

Я ждала, что он уйдёт. Но он замер на пороге, его взгляд впился в меня с новой, отчаянной интенсивностью. Горечь и злость в его глазах сменились чем-то иным — последней, безумной попыткой пробить лёд.

— Я прошу вас уйти, — повторила я, и в голосе зазвучала сталь. — Вы уже перешли все мыслимые границы.

Он смотрел на меня, тяжело дыша. В его глазах не осталось ни страсти, ни надежды. Только пустота, стыд и леденящее осознание того, что он всё разрушил.

— Я... простите, — выдавил он хрипло.

— Извинения излишни. Просто уйдите.

Он кивнул, не в силах больше сказать ни слова, и вышел на лестничную площадку. Я захлопнула дверь перед ним, повернула ключ и щёлкнула задвижкой. Звуки — чёткие, металлические, окончательные — вернули мне ощущение контроля над пространством, над ситуацией, над собой.

Я прислонилась спиной к холодному дереву двери и закрыла глаза. Внутри всё дрожало. Но это была не дрожь слабости или неразделенного чувства. Это была реакция на вторжение, на нарушение священных границ, на ту бездну, в которую я едва не сорвалась. Его наглость, грубая и первобытная, в итоге спасла меня. Она стала ледяным душем, который остудил тлевшие в глубине угли забытой тоски.

Я спасла себя. И, возможно, спасла его — не от монстра во мне, а от непоправимой ошибки с его стороны, от иллюзии, которая обожгла бы его куда сильнее любой раны.

Мне удалось медленно выпрямиться и дойти до крана, чтобы смыть с рук последние следы чужой крови. Вода была ледяной, и это было правильно. Холод отрезвлял, возвращая к пониманию самой сути моего бытия. Позади остались и потеря Виктора, и медленный, неумолимый уход всех, кто когда-то был дорог: родителей, брата, сестры, их детей. Время, безжалостный жнец, забирало их одного за другим, оставляя лишь звенящее одиночество наедине с вечностью.

Даже если бы тень монстра не затаилась в ближайшем переулке, этого мальчика всё равно рано или поздно забрала бы сама жизнь — короткая, слепяще-яркая и заведомо обреченная. Слово, данное когда-то в пустоту веков, запрещало подпускать кого-либо к своему остывшему сердцу. Не для того были выдержаны десятилетия одиночества, чтобы в финале позволить душе вдребезги разбиться о камень чужой смертности.

Старое обещание, скрепленное горьким опытом прошлого, не могло быть нарушено из-за мимолетного, безрассудного порыва в промозглом петербургском подъезде.

***

Максим вылетел из парадной, словно за ним гнались все демоны ада. Тяжелая дверь хлопнула за спиной, отрезая его от тепла, от нежного, цветочного запаха её духов, от того невероятного момента близости, который только что был разрушен.

Колючий декабрьский ветер ударил в грудь. Пальто было расстегнуто, но холод не ощущался — изнутри сжигало иное пламя: гремучая смесь из унижения, ярости и невыносимой, скулящей тоски.

— Почему?! Какая же ты… — крик сорвался в хрип, когда кулак с размаху врезался в шершавую стену дома. Костяшки сбились, добавив острую пульсацию к ноющей ране на предплечье, но на эту физическую мелочь ему было плевать.

Ноги несли прочь, не разбирая дороги, вглубь лабиринтов Петроградской стороны — подальше от её дома и застывшего в ушах ледяного «нет». Путь оборвался в глухом тупике, зажатом между бетонными коробками гаражей и слепым фасадом старой котельной. Тишина здесь казалась густой и вязкой, словно деготь. Лишь откуда-то сверху доносилось утробное гудение труб, да где-то вдали равнодушно шумел холодный, заваленный снегом город.

Он полез в карман пальто дрожащей рукой, нащупал смятую пачку. Вытянул сигарету, сунул в зубы, чувствуя на губах солоноватый вкус собственной крови. Щелкнул зажигалкой. Серебряная, с гравировкой «М.В.» — подарок отца на совершеннолетие. Крошечный язычок пламени вспыхнул, выхватив из темноты его лицо — бледное, искаженное мукой, с лихорадочно горящими глазами и наливающимся синяком на скуле.

— Весьма... драматичный финал, юноша, — раздался тихий, бархатный голос прямо у него за спиной. В нем не было угрозы, лишь светская, прохладная ирония.

Максим вздрогнул так, словно получил удар током. Сигарета выпала из ослабевших пальцев. Он резко развернулся.

Из густой, бархатной тени, куда не доставал чахлый свет уличных фонарей, отделилась высокая фигура. Незнакомец выглядел так, словно сошел со страниц исторического романа или старой фотографии: длинное пальто безупречного кроя, фетровая шляпа, надвинутая на глаза, и трость с серебряным набалдашником, на которую он элегантно опирался. Весь его облик дышал той же архаичной, пугающей элегантностью, что и старинные особняки Петроградской стороны, скрывающие за фасадами тёмные тайны.

— Кто вы такой? — рявкнул Максим. Внутренний голос кричал о смертельной опасности, но ноги словно налились свинцом.

Незнакомец сделал шаг на свет. Движения его были плавными, текучими, лишенными человеческой суетливости. Максим увидел бледное, удивительно красивое лицо с тонкими, аристократичными чертами, словно высеченное из холодного мрамора. Но глаза... В них плескалась такая древняя, бездонная и холодная тьма, что у парня перехватило дыхание. Это были глаза хищника, который не охотится, а просто забирает своё.

— Любопытный зритель, — мужчина чуть склонил голову набок, разглядывая Максима с вежливым любопытством коллекционера. — Пожалуй, наши интересы совпадают. Нас обоих интересует... одна и та же редкая жемчужина.

— Катарина? — имя само сорвалось с губ Максима, и он тут же пожалел об этом.

Незнакомец подошел ближе. Воздух вокруг него изменился. Он стал густым, тяжелым. Глаза незнакомца сверкнули. Это была не злоба уличного хулигана. Это было холодное бешенство монарха, увидевшего, как чернь прикасается к его короне.

— Вы назвали её по имени. С какой... трогательной фамильярностью, — произнес он мягко, но от этого тона мороз бежал по коже. — Какая непростительная, самоуверенная дерзость. Как вы, существо столь... эфемерное и смертное, посмели возомнить, что она может принадлежать вам?

Он приблизился почти вплотную. От него не пахло ничем человеческим. Веяло вековой стужей, металлом старой крови и тем самым абсолютным, неземным совершенством, которое Катарина так отчаянно пыталась скрыть за маской профессора.

— Я люблю её, — выдохнул Максим, отступая спиной к стене. Это была его последняя правда, его единственный щит против этой надвигающейся тьмы.

Незнакомец остановился в сантиметре. Его лицо теперь было хорошо видно. Безупречная, мраморная бледность. Губы, тонкие и изогнутые в полуулыбке, за которой таилась бездна, обнажили в хищном оскале безупречные, но пугающе острые клыки.

— Любовь? — он рассмеялся. Звук был похож на шелест высохших листьев. — Вы не знаете, что такое любовь. То, что чувствуете вы... это запах плоти. Зов гормонов. Мимолетная слабость.

Мужчина поднял руку в черной перчатке и почти нежно, по-отечески, коснулся плеча Максима. Парень хотел оттолкнуть его, но тело вдруг перестало слушаться. Сознание помутилось, утопая в гипнотическом омуте этих страшных, всевластных глаз.

— Она отвергла вас не из гордости, — голос звучал прямо в голове Максима, обволакивая, убаюкивая. Незнакомец усмехнулся, обнажая в улыбке безупречные, но пугающе острые зубы. — Она отвергла вас, потому что вы — ничто. Прах под её ногами. Ответьте мне: чего вы жаждете на самом деле?

Максим смотрел в бездну перед собой. Боль от раны утихла, страх исчез, осталось только всепоглощающее желание обладать. Не потерять её.

— Я хочу быть с ней, — его голос звучал глухо, как у марионетки, которой перерезали нити воли.

— Изысканный выбор, — прошептал мужчина, и его лицо хищно исказилось, окончательно теряя человеческие черты, превращаясь в маску первобытного голода.

Тьма накрыла тупик плотным, непроницаемым саваном, заглушая звуки города. Через минуту переулок был пуст. На мокром, блестящем асфальте осталась лежать только забытая серебряная зажигалка с гравировкой «М.В.», в полированном боку которой отражалась холодная, безучастная луна.