Детство с запахом арбуза

— Я чувствую себя предательницей, - прошептала она, и в её глазах заблестели слёзы, готовые вот-вот сорваться.

— Ты ни в чём не виновата, ты не предательница, - я потянулась и накрыла её ладонь своей, крепко сжала. — Просто вам надо поговорить и найти реальное решение проблемы. Если что, оставлять отца одного в постинсультном состоянии с женой-алкоголичкой и строить свою жизнь -это не решение проблемы. Это просто бегство.

Первые слёзы капнули на кардиган Ангелины. Несмотря на практически уничтоженное моральное состояние, сегодня она была невероятно красива - в этой хрупкости, в том, как она пыталась держаться, даже когда сил уже не оставалось. Кардиган кофейного цвета мягко окутывал её плечи, спасая от уже наступающих холодов, и казался чем-то уютным и надёжным, будто сам по себе обещал: «Всё будет хорошо».

— Нууу… ты чего? — практически шёпотом спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто ничего страшного не происходит.

Мужчина, сидевший рядом, встревоженно покосился на нас, нахмурил брови, будто пытался понять, стоит ли вмешиваться.

Геля судорожно замотала головой и уткнулась в моё плечо. Её тело содрогнулось. Моя рука скользнула по плюшевой ткани кардигана, легла ей на спину - ровно, уверенно. Слова были излишни. Мне просто нужно было быть рядом.

— Девчата, у вас всё в порядке? Может, чем-то помочь? - мужчина наклонился вперёд, в его взгляде читалась искренняя забота.

— Неа, - я чуть поджала губы, стараясь улыбнуться хоть немного, чтобы успокоить и его, и себя. - У нас всё хорошо.

И я не врала. Хотя всё происходящее сложно было назвать хорошим, плохим оно точно не было. Потому что мы были вместе.

Мы добрались до колледжа. К этому моменту слёзы на глазах Ангелины высохли, остались лишь припухшие веки и чуть покрасневший нос – но и это было исправимо: пара минут у зеркала, глоток холодной воды, глубокий вдох - и снова можно смотреть вперёд. Геля провела ладонью по лицу, будто стирая последние остатки слабости, и слабо улыбнулась:

— Ладно. Пошли. Не будем опаздывать.

Я кивнула, взяла её под руку, и мы пошли, шаг за шагом, навстречу дню.

Войдя в аудиторию, мы сразу услышали шум группы - он был различим ещё задолго до того, как мы переступили порог кабинета.

— Привет! - поздоровался с нами Влад. Сегодня на нём был изумрудный костюм Adidas, который смотрелся на нём очень органично - особенно учитывая его спортивную форму. В его уверенной походке и лёгкой улыбке читалась привычная непринуждённость.

— Привет, - ответила я, но тут же поймала тревожный взгляд Влада. Я вопросительно дёрнула головой, кивком обозначая немой вопрос. Он едва заметно метнул глазами в сторону Тани и Егора.

Я повернула голову в их сторону. На стуле сидела Таня - на вид морально уничтоженная, будто из неё вытянули все силы. Ещё несколько недель назад я стала замечать, что от прежней Тани не осталось и следа. А ведь раньше она была настоящей искрой: смеялась громко, заразительно, обожала яркие красивые блузки с причудливыми принтами, юбки в складку, которые кружились при каждом шаге, и часто добавляла какой-нибудь дерзкий аксессуар - то брошь в виде жука, то массивные серьги. Теперь же эти вещи будто растворились вместе с её улыбкой: яркие блузки сменились бесформенными балахонами, юбки исчезли из её гардероба совсем. Землистый оттенок кожи особенно бросался в глаза на фоне полного отсутствия косметики. Глядя на неё, казалось, что она даже уменьшилась в размерах - будто пыталась стать незаметной, слиться с фоном.

— Ты тоже это видишь? - шепнула я Ангелине.

— Угу. Что-то случилось. Может, поругались?

— Не думаю. Там что-то серьёзнее, - тихо ответила я, чувствуя, как внутри сжимается неприятное предчувствие.

Раздался звонок, и в аудиторию вошла Анна Владимировна.

— Добрый день. садитесь, - произнесла она спокойно, без прежней резкости. С каждой нашей встречей я всё меньше видела в ней ту грозную женщину, которой она хотела казаться при первой встрече. Теперь за этой внешней строгостью проглядывала усталость, а в глазах читалась не властность, а скорее обречённая решимость. За каждой такой властной и сильной женщиной стоит очередь из тех, кто когда-то залез ей на шею и свесил ноги без зазрения совести — и, кажется, Анна Владимировна знала эту очередь поимённо.

— Наша сегодняшняя тема — профессиональная этика и деонтология юриста, — продолжила она ровным голосом.

Я открыла тетрадь и начала записывать, стараясь сосредоточиться на словах преподавателя. Геля в это время то и дело испытывала свои нервные клетки, переписываясь с Ильясом - её пальцы летали по экрану, а брови то и дело взмывали вверх, будто сообщения каждый раз преподносили очередной сюрприз. Однако моё внимание привлекала совсем не она, а агрессивное шипение за партой перед нами.

— Я тебе сказал… Ты меня слышишь или нет? - процедил Егор сквозь зубы. Его шёпот получился таким громким, что обернулись многие, включая Анну Владимировну. Её взгляд на мгновение задержался на мне, мы едва заметно переглянулись - в этом обмене взглядами было больше понимания, чем слов, - и я перевела глаза с неё на парочку спереди.

— Да он сам написал, я ведь не отвечала, - тихо, почти умоляюще, произнесла Таня.

— Ты своим поведением позволила, раз он понял, что тебе можно писать, - отрезал Егор, и в его голосе звенела холодная уверенность, от которой становилось не по себе.

Ужас и отвращение вспыхнули внутри меня, обжигая грудь. В детстве мама смотрела по каналу «Россия 1» сериалы с подобными диалогами - тогда эти фразы казались нелепыми, нарочито драматичными, почти карикатурными. Но эта ситуация пугала именно своей натуральностью: голая, неприкрытая жестокость, звучавшая так буднично, что становилось по-настоящему страшно. Вот она и вляпалась, конечно… И самое жуткое - казалось, никто не знал, как ей помочь.

— Где кончается право и начинается этика? - ключевой вопрос нашей лекции. Если говорить проще, можно привести цветовое сравнение. - Аудитория не без любопытства взглянула на куратора. — Влад, скажи мне: что есть между чёрным и белым?

— Серый?.. - вопросительно, почти не веря себе, ответил Влад.

— Верно. Тогда двигаемся дальше. У нас есть белый, чёрный и, как сказал Влад, серый. А в теме нашей лекции - только два объекта: этика и право. Что из этого белое, что чёрное, а может, серое? Алиса?

— Право — чёрное. Этика — белая.

— Допустим. Ответ принимается, но разберём конкретный пример. Криминал. Жена убила мужа. Всё ещё чёрное и белое? - Аудитория молчала: никто не понимал этих философских монологов, а уж тем более их связи с цветами. — Хорошо, добавим фактов. Он избивал её всю жизнь - её и её детей. Последней каплей стало то, что дочь рассказала о домогательствах с его стороны. И поэтому она не нашла ничего лучше, чем «укрепить брак» топором в его голове.

Вы скажете: «Она могла от него просто уйти». Правильно. Но в то же время и нет. Психология жертвы, психологическое насилие с его стороны на протяжении двадцати лет. Убить его, с её точки зрения, было единственным правильным решением: так она избавит себя и своих детей от мучений.

Для вас, наверное, загадка, что я говорю и причём тут белое и чёрное. Все студенты из года в год отвечают мне одно и то же: «Право — чёрное, этика - белая» - иногда наоборот. Но… - Она подняла руку в знакомом мне жесте: палец вверх, словно делая мысленную заметку. — Право и этика - это две грани. Они есть и будут в каждом вашем деле, без исключений. Вы, как юристы, работаете ровно посередине. Мало чтить букву закона или сочувствовать жертве, которая не могла выйти в открытую дверь на протяжении двадцати лет. Вам нужно будет работать, учитывая все нюансы, обстоятельства и исключения из правил.

Настоящая грязь начинается не в оттенках серого, а там, где каждый из вас будет решать, где можно закрыть глаза на этику, потому что право тебе это позволяет, а где - нет. Именно там, где нужно положить на чашу весов все обстоятельства и решить, что делать дальше.

— Очень по-философски, - заметила одна из одногруппниц.

— Ну, почти. Пища для размышлений. Учитесь думать и мыслить - очень пригодится. Юрист должен обладать аналитическим складом ума. Но… - вновь подняла она палец в характерном жесте, — в рамках закона. Опираясь на правовую базу, правовые кодексы и профессиональную этику юриста…

Её голос постепенно уходил на задний план - лекция длилась уже довольно долго, и практически подходила к концу. И тут на ближней парте вновь оживились диалоги.

— Дай мне все пароли и логины от соцсетей, - не унимался голос с передних парт. — Ты не умеешь контактировать с людьми, значит, я сделаю это за тебя.

— Молодые люди, - помрачнела Анна Владимировна. — Всю лекцию я слышу с вашей стороны разговоры, содержание которых мне очень не нравится. Таня, у тебя всё нормально? - Её взгляд обратился напрямую на Таню.

В кабинете воцарилась гробовая тишина: десятки глаз уставились в ту сторону. Время будто замедлилось, и в этой звенящей паузе особенно отчётливо слышалось чьё-то нервное дыхание.

— У нас всё хорошо, - ответил Егор, чуть наклонив голову, будто пытаясь заслонить собой Таню.

— У «вас», - с едким сарказмом повторила Анна Владимировна, — я не сомневаюсь. А у Татьяны?

Невидимо для остальных, под столом Егор положил руку на Танино запястье и сжал его так сильно, что кожа побелела, проступили тонкие вены.

«О боже, он ещё и садист», - мелькнуло у меня в голове, и от этой мысли внутри всё похолодело.

— Да, всё нормально, - выдохнула Таня, едва сдерживая дрожь. — Фсс… - короткий, болезненный звук сорвался с её губ, прежде чем она успела его подавить. — Всё нормально.

— Зайдите ко мне после лекции, хочу дать вам дополнительное задание, - спокойно, но твёрдо произнесла Анна Владимировна, хотя в её голосе чувствовалась сталь.

Егор неодобрительно метнул взгляд на Таню, давая понять, что ситуация ему совсем не нравится. Он был зол - эта злость отражалась на его лице как никогда.

— Хорошо, - тихо кивнула Таня, опустив глаза, будто боялась, что в них прочитают правду.

Анна Владимировна отвернулась к доске. Стало понятно: ситуация зашла достаточно далеко. Егор оказывал на Таню не только моральное, но и физическое давление. Вероятно, что эти фокусы с сжиманием рук повторялись не впервые. Оставалось надеяться на куратора - иначе мы станем свидетелями начала той самой истории, в конце которой жена убивает мужа, потому что он превратился в тирана.

— Таня, останься, - ровным, почти безучастным тоном произнесла Анна Владимировна, неторопливо собирая конспекты. — Остальные свободны.

Собрав вещи, Таня подошла к куратору. Егор не отставал ни на шаг - словно боялся отпустить её даже на мгновение.

— Я попросила остаться Таню. Одну, - в голосе Анны Владимировны не было намёка - только твёрдый, не терпящий возражений приказ.

— Чем-то мешаю? - процедил Егор, и его кулаки моментально сжались так, что побелели костяшки.

— Мне надо два раза повторять? - парировала Анна Владимировна любимым приёмом: вопросом на вопрос.

Шаги Егора стремительно направились к выходу. Дверь с грохотом захлопнулась, и этот резкий звук будто срезал всё лишнее: в аудитории повисла звенящая тишина. Напряжение витало в воздухе, густое, почти осязаемое, словно его можно было потрогать.

— Ну и что? Долго ты будешь это терпеть? - тихо, почти шёпотом, будто опасаясь, что стены подслушают, спросила Анна Владимировна.

— Вы о чём? - Таня машинально схватилась за уголок кофточки и начала нервно теребить ткань, пряча в этом движении свою растерянность.

— Да всё ты понимаешь, о чём я, - на стол с глухим стуком обрушилась сумка с конспектами. Таня вздрогнула, будто от удара. — Все эти одёргивания. Он тебе затыкает рот, ты и слова лишнего сказать не можешь.

— Я могу сказать глупость. Он взрослее и умнее меня, ему виднее, когда что-то уместно, а что-то нет, - голос Тани звучал не как оправдание, а как заученная мантра, которую повторяют, чтобы поверить.

— Таня! - воскликнула Анна Владимировна и тут же сбавила тон, будто сама испугалась собственной резкости. — У тебя синяки на руках - это тоже потому, что он умнее и взрослее?

— Егор может не рассчитать силу, когда берёт меня за руку, поэтому остаются следы, - прошептала Таня, не поднимая глаз.

— Таня, у тебя синяки на предплечьях, - спокойно, но жёстко произнесла куратор. — Что-то я не припомню, чтобы влюблённые парочки ходили, сжимая друг друга за предплечья.

Таня отвела взгляд вниз, не найдя, что ответить. Стыд и неловкость пропитали её насквозь - от кончиков пальцев до самой макушки. Боль, которую она носила в себе всё это время, вдруг стала физически ощутимой, тяжёлым комком в груди. Из глаз хлынули слёзы, и она поспешно смахнула их, будто стыдясь даже этой маленькой слабости.

— Дайте мне задание, и я пойду, - тихо прошептала она. Уголок Таниной кофточки уже превратился в измятый, почти разорванный комок ткани - столько нервов было вложено в это бессмысленное перебирание.

— Ты просто пойми: сначала он не разрешает тебе говорить, потом - что-то надевать, - в голосе Анны Владимировны дрогнула едва заметная нотка, будто она говорила не только с Таней, а вспоминала что-то своё, давно похороненное. Сердце предательски защемило от узнавания этого сценария. — Дальше - куда-то ходить, с кем-то общаться.

С лица Анны Владимировны сползла привычная маска строгой преподавательницы. Именно Тане первой довелось увидеть её без всех этих защитных механизмов - такой, какая она была на самом деле: не железной, а живой, чувствующей, искренне встревоженной.

— Таня… - она осторожно прикоснулась к её руке, и Таня вздрогнула, как от электрического разряда. — Он пытается запереть тебя в клетке. Не дай ему этого сделать. Если тебе нужна помощь или ты боишься - это всё решаемо. Мы можем привлечь полицию, в конце концов. Ваша история кончится очень плохо, если всё останется так, как есть.

Таня не знала, что сказать. Откуда она знает, что он мне что-то запрещает? Может, кто-то разболтал? А про одежду… Неужели так заметно, что я сменила стиль на тот, который Егору нравится больше? Или всё, что она сказала, - просто угадывание? Ну конечно, она же юрист, ещё и психолог до кучи. Просто ткнула пальцем в небо и угадала. Таня не верила ни единому её слову. Зачем она вообще к нам лезет? У нас… всё хорошо.

В ответ на молчание Тани молчала и Анна Владимировна. В этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.

— Итак, тебе есть куда записывать? - голос куратора мгновенно стал сухим и официальным, будто последние десять минут просто выпали из реальности.

— Что? Что записать? - растерянно переспросила Таня.

— Тему реферата. Или ты баллы по моему предмету колдовать собралась? - от сочувствующей, чуткой женщины не осталось и следа. Перед Таней снова стояла строгая преподавательница, для которой существуют только правила, сроки и оценки.

— А, да… - Таня суетливо закопошилась в рюкзаке в поисках ручки, пальцы дрожали и не слушались. — Записываю.

— «Определение и функции профессиональной этики юриста». Накидаешь содержание - придёшь, покажешь. - Таня кивнула, глядя на куратора с покорным, почти детским ожиданием одобрения. — Какие-то ещё вопросы? Если нет, я не задерживаю, - отрезала Анна Владимировна.

— Подумай о том, что я сказала, - добавила она уже тише, почти про себя, когда Таня уже повернулась к двери.

Таня обернулась, но Анна Владимировна даже не смотрела в её сторону. Она уже склонилась над стопкой бумаг, делая вид, что целиком поглощена работой. Складывалось впечатление, будто их разговора не было вовсе. Ничего не сказав, Таня вышла из аудитории, и дверь тихо щёлкнула за её спиной, словно поставила точку в чём-то гораздо большем, чем просто лекция.

В полном одиночестве Анна Владимировна тяжело вздохнула и покачала головой. Волна беспомощности и злости окатила её с ног до головы.

Она вспомнила свою молодость и бесконечные тяжбы с мужем. Тот суд, на котором ей никто не верил - или все просто делали вид, что не верят, потому что молчание свидетелей было куплено. Она до сих пор чувствовала ту же самую глухую ярость, когда вспоминала, как этот импозантный мужчина, сидевший напротив, с безупречной осанкой и бархатным голосом, спокойно и красиво излагал свои мысли. И все слушали его, кивали, верили каждому слову, а её слова разбивались о эту безупречную маску, не долетая до ушей судей.

Желание помочь Тане, спасти её накрывало целиком- мощной, неукротимой силой , сметая привычную броню профессиональной сдержанности. Сидя в опустевшей аудитории, Анна Владимировна почувствовала то же, что и тридцать лет назад: колючую боль, горькую несправедливость и отчаянное, почти звериное бессилие, когда ты кричишь, а мир делает вид, что ничего не слышит.

Ураган чувств сокрушительно накрывал ту хрупкую девушку, которая всё ещё жила внутри сильной женщины, - и Анна Владимировна тихо заплакала. Слезы катились по щекам почти бесшумно, но каждая из них была тяжёлой, будто несла в себе все невысказанные слова, все разбитые надежды и всю ту боль, которую она столько лет носила в себе. Она не вытирала их - пусть текут. Пусть хоть сейчас, в пустой комнате, где никто не увидит, эта боль выйдет наружу.