Детство с запахом арбуза

Часть первая. ВспомнитьВсё

Опять этот сон. Третий раз за неделю. Жутко болела голова. Попытки вспомнить хоть какие-то обрывки сна не увенчались успехом. Между тем я могла сказать одно: в третий раз за неделю я просыпаюсь со стойким желанием убежать в душ.

Не отпускало ощущение дежавю. Несмотря на отсутствие полноценной картинки сна, было жуткое, мерзкое чувство, что это один и тот же сон, о содержании которого мне приходится лишь догадываться. Третий раз. И всё после жуткой пьянки.

Желание помыться самой и вымыть из своего рта эту горечь было невыносимым.

7:20.

— Алиса, солнце моё, ты уже проснулась? - прозвучал ласковый голос из-за стеклянной двери.

Ручка двери, грушевидной формы, аккуратно повернулась, и в комнату вошла она - любовь всей моей жизни, моя мама.На маме был её любимый вязаный халат, немного растянутый на локтях, но такой уютный, что от одного его вида становилось теплее. В то утро… да что там, в те годы я не особо осознавала, насколько счастливый билет вытянула и как сильно мне повезло.

Рядом с ней даже самые чёрные мысли будто теряли остроту, а мир снова становился понятным и добрым - пусть и ненадолго. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что улыбнувшись в ответ, всё плохое осталось где-то снаружи, за пределами этой комнаты, и сюда ему хода нет.

Приподнявшись на локоть, я протёрла глаза.

— Доброе утро, - протяжно затянула я и принялась потягиваться в ещё тёплой постели, старательно дыша в сторону, чтобы мама не почувствовала запах перегара. На душе скребли кошки: стыдно было за вчерашнее, но показывать это я не хотела.

Включи мама в то утро свет поярче - можно было бы подумать, что мышцы моего лица перекосило из-за выпитого накануне алкоголя.

— Ты поздно вчера… сегодня пришла? Просыпалась в четыре - тебя ещё не было. Праздновали начало учебного года?

— Ну да, - ответила я, забыв упомянуть, что учебный год ещё даже не начался и праздновать его особо не с кем было. Пили вдвоём, с подружкой детства. Вот только она никуда не поступала, а работала, как и в прошлом году, в Энгельсе, где жила её бабушка. К нам она приезжала, чтобы увидеться с мамой и заодно вспомнить, почему, собственно, отсюда уехала. Так что начало учебного года было только у меня.

«Считается ли это алкоголизмом? Нет, - мысленно успокаивала я себя. Пили то мы вдвоём». Но в груди всё равно ворочалось неприятное чувство: получалось, что праздновала я в одиночку, а это уже тянуло на самообман. «Словесная проституция», - мелькнула горькая мысль, и я тут же отогнала её прочь.

— Сделала бутерброды с колбасой, будешь?

Желудок в тот же миг свело, но не столько от предвкушения любимых бутербродов, сколько от позывов тошноты - будто кислота обожгла пищевод, напоминая о вчерашнем.

— Буду. И чай, - голос прозвучал хрипло, будто наждачкой по горлу провели.

— Ну всё, приходи тогда на кухню, - ответила мама, и за ней тихо закрылась дверь. Послышались звуки шуршания в шкафу: она собиралась на работу, наряжалась, привычно приводя себя в порядок - в отличие от меня.

Я встала с кровати и мгновенно ощутила ту самую ватную туманность в голове, смешанную с тяжестью вчерашнего алкоголя.

«О боже, ну и видок…» - мысленно простонала я. Проходя мимо зеркала, нельзя было не заметить опухшее после нескольких литров алкоголя лицо. На голове вместо рыжих волос было настоящее гнездо горихвостки. Миленький бэби-фейс едва проглядывал сквозь похмельную пелену. Из всего, что пришлось лицезреть в зеркале, сносной казалась только фигурка: грудь второго размера - с пушапом можно было выдать и за третий, - и попа, которая и в зеркале смотрелась неплохо, а в обтягивающих джинсах не раз становилась объектом мужского внимания.

«Надо привести себя в порядок, - твёрдо подумала я, стискивая зубы, чтобы унять дрожь в пальцах. - Первое сентября, а я выгляжу как модель-утопленница. 90–60–90 тут не помогут».

Я вышла из комнаты. Перед зеркалом мама старательно расчёсывала кудри - движения были торопливыми, будто она пыталась этим ритмом разбудить и себя, и весь дом.

— Всё на столе, кушай скорее, а то остынет, - сказала она, и в голосе слышалась та самая настойчивая забота, которую я знала с детства: не просьба, а мягкий приказ, которому почти невозможно не подчиниться.

— Я сначала умоюсь, - сонным голосом протянула я, едва разлепляя веки и цепляясь за последнюю возможность отсрочить реальность.

— Успеешь, стынет всё! Кому чай наливала? - Мама чуть нахмурилась, но в этом недовольстве не было злости - скорее тревога, что день пойдёт наперекосяк, если мы не уложимся в её невидимое расписание. Что касается еды, мама умела уговаривать.

Вектор моментально сменился в противоположную сторону и привел меня на кухню.

Во рту стояла мерзкая сухость, чай, который стоял передо мной вызвал практически возбуждающий экстаз одним своим видом. Я схватила кружку и принялась жадно пить обжигающий напиток, но мне было плевать.Вяжущее ощущение дерьмого пойла ощущалось сполна, но я глотала, не морщась: сейчас даже это было лучше, чем ничего.

Впрочем, когда тебе восемнадцать, покупка алкоголя не являлась проблемой, особенно если в сумочке лежит паспорт. Однако ранее, чаще всего втягивать в содействие нашего с Аминой «алко-вечера» приходилось кого-нибудь со стороны, но и тут не обходилось без нюансов: денег у нас было немного, даже на двоих, и качество запрашиваемого алкоголя было соответствующим. Поэтому никто из прохожих, знакомых или людей, которые умели мыслить хотя бы чуть-чуть, не хотел брать на себя ответственность за спаивание - и, не дай бог, смерть двух детей. Пусть даже если это с первого взгляда безобидная покупка «Виноградного дня».

Все попытки казаться взрослыми друг перед другом в предыдущий вечер мгновенно исчезли, когда я оказалась на кухне, а передо мной стояли горячие бутерброды из духовки, и наполовину выпитый мной чай, с лимоном и медом.

— Алиса, вытащи, пожалуйста, бельё из стиральной машинки и развесь. Я уже не успеваю. Если опоздаю, этот маразматик снова будет кричать, - сказала мама, и в её голосе дрожала привычная, но оттого не менее острая тревога.

Речь шла о мамином начальнике, директоре школы, в которой я когдато училась. Мама устроилась в школу лаборантом, когда завод по переработке минеральных удобрений закрылся в нашем городе и семь тысяч человек в одночасье остались без работы.

— Хорошо, мам, я вытащу, - отозвалась я без особого энтузиазма, но и без открытого бунта: сегодня не было сил на споры.

— Не забудь, пожалуйста! Завоняется, а на ближайшие два дня обещают дождь. Не высохнет - будем носить сырые вещи или в грязном ходить… Или ещё что похуже, - продолжала причитать мама, торопливо застёгивая пуговицу на своей строгой блузке: она всегда старалась выглядеть опрятно, даже когда времени оставалось в обрез.

— Я поняла-а, - с нескрываемым подростковым недовольством протянула я, растягивая слово, будто эта интонация могла хоть немного отсрочить неизбежное. — Я вытащу.

— Всё, я ушла. До вечера, - протараторила мама. — Бельё не забудь! - услышала я напоследок, прежде чем дверь хлопнула.

Чай был вкусный, а вот бутерброды - не очень. Колбаса была не такая, как обычно: возможно, мама решила попробовать что-то новое. Обычно она брала ветчину. Вкус этой колбасы, явно не самого лучшего качества, пытались скрыть за жидким дымом и огромным количеством специй. Я доела всё: предстоял долгий день, и когда мне удастся поесть в следующий раз, было неизвестно.

Взглянув на часы, я почувствовала, как сердце ёкнуло. 8:30. «Твою мать, опаздываю, блин!» - мысленно выругалась я и бросилась в душ, понимая, что собираться придётся в экстренном режиме.

В душе кипяток практически расплавил кожу. Мыться под кипятком было особым видом удовольствия - или самонаказания, как я иногда думала. Говорят, не каждый способен это оценить, а мне в те минуты казалось, что только обжигающая вода может смыть остатки вчерашнего вечера и вернуть ощущение реальности. Я выбежала из душа, натянув белое кружевное бельё. Вода стекала с моих рыжих волос - теперь они уже совсем не походили на спутанное гнездо. Лучи рассвета падали на нос, и в этом свете особенно ярко проступала россыпь веснушек: будто кто-то щедро рассыпал по коже золотистую пыльцу. Стрелочки и неброский макияж стали моими лучшими друзьями в попытках скрыть последствия алкоголя: чуть больше консилера под глазами, чтобы спрятать тени усталости, немного туши, чтобы взгляд казался бодрее, и лёгкий блеск для губ - чтобы добавить образу хоть каплю свежести. Образ дополнили белая блузка - уже поглаженная мамой, с изящным кружевом на манжетах - и серая приталенная юбка, которая, на мой взгляд, больше напоминала униформу банковского работника, чем наряд студентки первого курса. Я в последний раз посмотрела на себя в зеркало, задержала дыхание на секунду, и выбежала из дома.

8:45. Автобуса всё ещё не было. В голове мелькнула мысль вызвать такси на последние деньги. Впрочем, какая разница - ведь сегодня пятнадцатое сентября, а значит, сегодня я получу выплаты как ребёнок-сирота. Как-нибудь да разберёмся…

Открыв приложение для вызова такси, я вбила нужный адрес - и на экране появилась цена: 430 рублей. «Вы с ума там посходили, что ли?» - подумала я, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Грабёж! Но мытьё головы и приведение себя в порядок и так отняли слишком много времени, а опаздывать никак нельзя. Я нажала на кнопку «Заказать». Лучше приехать пораньше и немного подождать, чем ехать и каждую секунду нервно гадать: успею или нет.

Такси прибудет через три минуты. «Здорово, - усмехнулась я про себя, - особенно если учесть, что через две минуты приехал автобус». Закон подлости, не иначе. В груди шевельнулось досадное чувство, будто мир специально подкидывает эти мелкие испытания, проверяя, сколько ещё я смогу держать себя в руках.

В такси я ощутила тот самый нежный трепет - будто внутри что-то тихо дрожит от предвкушения. Первый день в колледже: новые люди, новые преподаватели, новый этап в жизни. Несмотря на юный возраст, я ощущала себя довольно взрослой: с этого дня моя учёба, да и вообще вся жизнь целиком, принадлежала только мне.

У мамы больше не нужно было просить денег. Зная размер выплат, я мысленно прикидывала: теперь я сама смогу помогать ей с покупкой продуктов. Ведь как ребёнку, оставшемуся без родителей, мне будут выплачивать около 80 тысяч рублей в месяц. Стоит отметить, что такие деньги видит даже не каждый работающий человек - что уж говорить о восемнадцатилетней девочке.

В голове вдруг всплыл тот летний разговор - словно кто-то нажал на кнопку, и картинка встала перед глазами: мы с ребятами сидели на лавочке у подъезда, солнце жарило так, что асфальт плавился, и я, сама не зная зачем, выпалила:

— Мне теперь выплаты будут приходить. Около восьмидесяти тысяч в месяц.

На секунду повисла тишина, а потом Дима хмыкнул и откинулся на спинку лавочки, прищурившись от солнца:

— Повезло, такие деньжищи!

Я тогда улыбнулась, будто и правда мне крупно повезло. А сейчас, глядя в окно на мелькающие дома, почувствовала, как улыбка сползает с лица.

— Двое из троих родственников похоронены с разницей в два года… Главное, чтобы тебе так не повезло, - с ехидным сарказмом ответила я.

Хотя, если подумать, одного близкого человека я видела раз пять в жизни, а другого знала подольше - но он так быстро появился и так же быстро исчез, что эмоциональной привязанности ни к тому, ни к другому не возникло. И от этой мысли на губах снова проступила горькая усмешка: выходит, везение - моё второе имя.

Что касается мифических родственников, то мой отец всегда был словно персонажем с картины Рене Магритта «Сын человеческий»: его лицо не знал и не помнил никто из моего ближайшего окружения, но то, что он был, прекрасно понимали все.

В 2000-х с работой всё ещё было туговато: отголоски только что развалившейся страны ещё долгие годы бередили раны простых граждан. Многие пытались заработать, уходя в моря или работая вахтовым методом, - мой отец не был исключением. Он приехал в наш маленький городок, чтобы заработать. И, как это нередко бывает в командировках, отец с коллегами пошёл разведать обстановку в ближайший бар - считай, и разведал. На одной из таких пьянок они познакомились с моей мамой, точнее, с биологической мамой - это тоже важно отметить. Её звали Света.

По рассказам единственной Светиной подруги, большой и красивой истории любви у них не случилось. Обычный перепихон - так, мимолётная искра, вспыхнувшая между девятнадцатилетней пьяной девочкой и взрослым женатым мужчиной, приехавшим в командировку. От этой фразы в памяти будто оседала серая пыль - никакой романтики, только голая, неприглядная правда.

— В колледж едете? Начало учебного года? - мужской голос с характерным акцентом резко вырвал меня из водоворота собственных мыслей.

— Да. В колледж, - сухо ответила я. Прозвучало грубовато, почти как захлопнутая дверь. Таксист чуть приподнял брови, будто хотел ещё что-то добавить, но передумал. Видимо, запас его дружелюбия на сегодня закончился ровно в ту минуту, когда я села на заднее сиденье. Он снова уставился на дорогу, а я опять провалилась в воспоминания о Свете. Она не была из тех роковых женщин, к ногам которых кидают меха и сыплют драгоценности. На внешность она и правда не особо выделялась: светлые волосы с сероватым оттенком, будто выгоревшие от ветра и времени, бледно-голубые глаза, кожа, прозрачная до синевы, и этот осунувшийся овал лица - то ли от алкоголя, к которому она потянулась слишком рано, то ли от тяжёлой жизни, которая не давала ни секунды передышки. Про таких обычно говорят: «Ну, интересная… на любителя» или «Подкрасится - и ничего». И в этом «ничего» и заключалась вся её горькая история.

— У вас переводом или наличными? - спросил таксист, коротко глянув на меня в зеркало.

— Э… переводом, - замешкалась я и судорожно начала заходить в приложение банка. Пальцы будто не слушались, путались в кнопках. Воспоминания о прошлом и эта предстоящая встреча с новым этапом жизни явно выбивали меня из колеи, тянули вниз, мешали собраться.

— Продиктуйте номер, пожалуйста, - голос прозвучал тише, чем хотелось бы, будто я извинялась за свою неловкость.

Таксист цокнул и закатил глаза - и в этом коротком жесте вдруг растаяла вся его прежняя приветливость. Ещё пятнадцать минут назад он был вежливым, почти заботливым, а теперь будто спешил поскорее избавиться от неудобной пассажирки. Он продиктовал номер, тут же уткнулся в телефон, проверяя оплату, и заторопился с прощанием.

— До свидания, - тихо сказала я, уже выходя из машины.

— Угу, - буркнул мужчина, не поднимая взгляда. Экран его телефона уже мигал новой заявкой. Он явно надеялся, что следующие пассажиры окажутся посговорчивее, чем какая-то девчонка, с похмелья.

«Ну и хрупкое же мужское эго», - мелькнуло у меня в голове, но без злости - скорее с усталой иронией. «Ничего страшного, переживёт». Я вышла из машины и в этот момент водитель моментально дал газу и скрылся за поворотом. Я глубоко вдохнула прохладный утренний воздух, расправила плечи и посмотрела вперёд, туда, где за поворотом уже виднелись строгие очертания здания колледжа. Новый этап. Пора было идти.

Часть первая. Вспомнить всё

Колледж состоял из трёх зданий - все учебные, но с чуть разными функциями.

Первое здание, выкрашенное в тусклый серо‑зелёный цвет, соединяло в себе учебный корпус и наполовину общежитие. Изначально я заметила нескольких парней в трениках и подумала, что, видимо, специфика специальности и возраст позволяют в столь неприглядном виде ходить на учёбу.

Однако спустя пару дней я увидела девушку, выходящую из стеклянной двери - по ощущениям, точно ведущей в Нарнию, где никто не знал, что находится за этой дверью. На голове у той девушки была причёска, называемая «гулькой», на ней - штаны и кофта с зайцами «Бакс Бани»: явно пижама. На ногах виднелись ярко‑розовые пушистые тапочки, в руках - только тетрадка и ручка. Не думаю, что это одобрялось официально, но жизнь в колледже шла по своим неписаным законам, и уж было как было.

Второй корпус, бледно‑жёлтый, будто выцветший от бесконечных дождей, был совсем небольшим по сравнению, например, с первым или третьим: двухэтажное здание, в котором в основном располагались тесные кабинеты, где принимали зачёты. Самой большой аудиторией, если её можно было так назвать, оказалась тихая, почти немая библиотека. Тишину там нарушал лишь гул принтера, который, по студенческим легендам, работал на благо независимого студенческого фонда - а по факту печатал бесконечные конспекты и курсовые.

Третье здание - то, к которому я и подъехала, было главным; мы потом его прозвали «головным» корпусом. С виду - такое же непримечательное кирпичное здание, как и два предыдущих, разве что оттенок кирпича тут был чуть теплее, будто строители в последний момент решили добавить немного оптимизма. Но у головного корпуса имелось главное отличие: все окна были пластиковыми, а возле здания красовался пандус для студентов с ограниченными возможностями… либо, как потом шутили в коридорах, для визитов местного телевидения.

— А в других корпусах пандусов нет, - буркнул парень с рюкзаком, проходя мимо. - Говорят, бюджет только на один выделили. Зато какой!Образцово‑показательный.

Я невольно хмыкнула, глядя на этот безупречно ровный, новенький пандус и оценив величие местной архитектуры зашла внутрь.

Как только я оказалась внутри, передо мной по бокам выстроились стулья - явно те самые, из столовой: облезлые, с поцарапанными металлическими ножками и сиденьями, будто их годами терзали сменными башмаками. Прямо напротив, за стойкой‑трибуной, восседала тучная, необъятных размеров пожилая женщина - словно не вахтёрша, а страж врат в этот новый, пугающий мир колледжа. Её массивная фигура будто занимала всё пространство за стойкой, а строгий взгляд из‑под тяжёлых бровей не оставлял шанса проскочить незамеченной.

— Пропуск ваш, - прозвучал неприятный голос прямо возле правого уха, заставляя всё тело содрогнуться.

«Боже мой, как будто пенопластом по стеклу», - пронеслось у меня в голове, и я невольно втянула голову в плечи, словно это могло сделать меня незаметнее.

— У меня нет пропуска. Первый курс, только на линейку иду, - выдавила я, стараясь говорить уверенно, но голос предательски дрогнул.

— Первачки… - устало протянула вахтёрша, будто само это слово несло в себе груз тысячелетних разочарований. — Ну проходите. Группа-то у вас какая?

Вопрос женщины определённо заставил меня замешкаться, хотя причин для этого не было: ответ я знала наизусть. Но вместо чёткого «триста двадцать первая» с губ сорвалось робкое:

— Вроде триста двадцать первая…

От этой ноты моего сомнения у вахтёрши закатились глаза, и, может, мне показалось, но на её лице промелькнула едва уловимая злорадная улыбочка - та самая, что означала только одно: я дала ей долгожданный шанс разглагольствовать о потерянности моего поколения. И я не ошиблась.

— «Вроде», - покачала она головой, выделяя это слово так, будто оно было главным доказательством краха современной молодёжи. — Вот вы, молодёжь… - она ткнула в меня пальцем, а потом широким, почти царственным жестом провела рукой, объединяя под эгидой «безнадёжных» ещё с десяток студентов, топтавшихся за моей спиной. — Со своими телефонами родную мать забудете. Если триста двадцать первая, так ты так и говори. Ясно?

Причитания женщины наконец закончились, и она слегка наклонилась вперёд, опершись на стойку так, что та тихонько скрипнула.

— Иди в спортзал, там все первокурсники. Потом пойдёте в актовый зал - там мероприятие по открытию учебного года для всех студентов. В спортзале, - она закашлялась, и кашель получился сухим, надрывным, будто годами копившимся среди пыльных журналов посещений, — будут ваши кураторы с табличкой номера вашей группы. Уж там‑то вы в состоянии справиться?

В попытке изобразить что‑то вроде смеха над «безнадёжными» женщину накрыл новый приступ кашля - резкий, лающий, от которого даже стулья будто вздрогнули. Чтобы не стать случайным свидетелем её смерти, я поспешила развернуться и нырнуть в коридор, унося с собой ощущение, что только что прошла первый, негласный экзамен колледжа - и не факт, что сдала его на отлично.