Vinculum

Глава 2. Чужое

Адриан Винченцо

Дверь черного автомобиля захлопнулась за мной с глухим, избыточно тяжелым щелчком.

В ту же секунду раскаленный, орущий и пахнущий тухлым тунцом воздух Сиракуз остался снаружи.

Салон встретил меня ледяным, синтетическим холодом кондиционера и удушающим запахом дорогой кожи.

Я сжался в колючий, напряженный комок в самом углу заднего сиденья. Мои грязные, драные штаны оставляли пыльные следы на безупречном тёмно-сером материале обивки, но мне было плевать.

Каждая мышца моего тела была натянута, как стальной трос. В правой руке больше не было привычного обломка стали - он остался лежать на мостовой - и это чувство абсолютной незащищенности обжигало ребра изнутри.

Рядом со мной опустился Марко - тот самый телохранитель, что полминуты назад сломал кадык Чезаре.

От него разило порохом, сгоревшим бензином и мятной жвачкой. Он даже не взглянул на меня. Просто достал из-за пазухи пистолет, сухо щелкнул предохранителем, проверяя затвор, и убрал его обратно под полку пиджака.

Это не было демонстрацией силы. Это было обыденное, автоматическое движение человека, для которого убийство - просто ремесло.

Витторио сел на переднее пассажирское кресло.

Он аккуратно положил свою трость с серебряным набалдашником на колени, поправил манжеты безупречной белой рубашки и тихо бросил водителю:

— Домой.

Машина плавно тронулась с места.

Я прижался лбом к тонированному стеклу. За окном проплывали знакомые переулки города: облупленные фасады домов, белье, сушившееся на веревках между балконами, соборная площадь, где я три недели затачивал свою сталь.

Я смотрел на свой город и понимал, что больше никогда сюда не вернусь. Сзади оставался горящий дом, похороненные под балкам родители и четыре года уличного ада.

— Назови свое полное имя, — раздался с переднего сиденья хриплый, спокойный голос Витторио.

Он не оборачивался, смотря прямо перед собой на дорогу.

Я заставил себя выпрямиться, сжав кулаки на коленях.

— Адриан... Винченцо.

— Сколько тебе лет, Адриан?

— Двенадцать. Наверное.

Витторио молчал пару секунд. В зеркале заднего вида я мельком встретился с его стальными глазами.

— На «наверное» люди умирают, — сухо заметил Витторио. — У тебя больше нет «наверное». Тебе двенадцать. Твой отец был рыбаком, который не умел считать деньги и платить по счетам. Я прав?

Горло перехватило. Упоминание об отце отозвалось резкой, тупой болью где-то под ребрами.

— Мой отец не был виноват, — вырвалось у меня хрипло, с нажимом. — Море штормило. Они пришли и подперли дверь...

— Мне плевать на море, Адриан, — перебил меня Витторио, и его голос был холоднее лигурийского льда. — И мне плевать на тех шестёрок, что сожгли твой дом. Слабые всегда ищут оправдания в шторме или в чужой жестокости. Твой отец был слабым. Ты сидел на парапете с обломком железа, потому что не хотел быть таким, как он. Я дал тебе шанс. Не заставь меня пожалеть о том, что я пачкаю кожаные сиденья своей машины сицилийской грязью.

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Я ничего ему не ответил. Я уставился в окно, заглушая вспыхнувшую внутри ярость.

***

Мы ехали двое суток.

Два дня, за которые мир за окном изменился до неузнаваемости.

Раскаленные, сухие холмы Сицилии сменились паромом через пролив, затем были бесконечные серпантины, сосновые леса и, наконец, обрывистые, мрачные скалы Лигурии.

Я не спал практически всю дорогу. Едва я закрывал глаза, как меня накрывало: шум мотора превращался в гул пламени, в нос ударял запах дыма, и я снова видел, как горит крыша нашего дома.

Я вздрагивал, открывал глаза и встречался с равнодушным взглядом Марко.

Мне не давали нормальной еды. На остановках Марко бросал мне сухой сэндвич с ветчиной и пластиковую бутылку воды.

Я ел жадно, по-волчьи, заглатывая куски почти не жуя - привычка уличного сироты, у которого в любой момент могут отобрать еду.

Витторио почти со мной не разговаривал. Он читал газеты на итальянском и английском, отвечал на редкие звонки по тяжелому спутниковому телефону и отдавал короткие приказания.

Но я впитывал каждую деталь его поведения. Как он держит спину. Как говорит - никогда не повышая голоса, но так, что водитель и Марко замирали.

Я понял одну вещь: этот человек стоял на самом верху пищевой цепочки. И если я хочу выжить в его мире, я должен понять, как этот мир устроен.

***

Мы прибыли на рассвете третьего дня.

Лигурия встретила нас низким, свинцовым небом и плотным туманом, поднимавшимся с моря. Наш кортеж съехал с шоссе на узкую, зажатую между скалами дорогу и уперся в огромные кованые ворота, врезанные прямо в каменную стену.

За воротами открылся особняк Романо.

Это был не просто дом. Это была мрачная, величественная крепость из серого дикого камня, стоящая на самом краю обрыва над Лигурийским морем. Внизу со страшным гулом бились о скалы тяжелые волны. Во дворе пахло хвоей, сыростью, озоном и... чем-то незнакомым, дорогим.

Машина остановилась у массивного крыльца.

— Вылезай, — коротко бросил Марко, открывая мою дверь.

Я выскочил из машины, мгновенно пригнувшись и сканируя двор. Привычка: оценить пути отхода. Высокие стены. Снайперские позиции на балконах. Два выхода. Затеряться здесь было негде.

Витторио вышел из машины, оперся на свою трость и сделала несколько шагов ко мне.

— Это твой новый дом, Адриан, — сказал он, смотря на меня сверху вниз. — Или твоя могила. Все зависит от того, что у тебя внутри.

Он повернулся к тяжелым дубовым дверям, на пороге которых уже стоял мужчина.

Мужчина был коренастым, плечистым, с полностью обритой головой, изуродованным левым ухом и глазами цвета мутной морской воды. На нем была простая черная футболка и армейские брюки, заправленные в берцы. От него веяло такой тяжелой, прессованной опасностью, перед которой даже уличные авторитеты Сиракуз казались детьми.

Марчелло.

— Витторио, — наклонил голову мужчина. Голос у него был похож на хруст гравия под колесами.

— Я привез тебе материал, Марчелло, — Витторио кивнул в мою сторону. — Сиракузы. Дикий, колючий, зубы есть, ума нет. Сделай из него то, что мне нужно.

Марчелло медленно спустился по ступеням. Каждым своим шагом он будто вбивал сваи в брусчатку. Он подошел ко мне вплоплотную, обошел по кругу, как покупатель осматривает заморенную лошадь на рынке, и остановился напротив.

— Это что за огрызок? — прохрипел он, глядя на мои грязные лохмотья и сбитые коленки. — Выглядит так, будто его собаки по порту три дня таскали.

Я не отвел глаз. Я поднял подбородок и уставился прямо в его мутные зрачки, привычно сжимая кулаки.

— Он еще и огрызается, — хмыкнул Марчелло.

И без всякого предупреждения, коротко и страшно, он впечатал мне тяжелую ладонь прямо в солнечное сплетение.

Удар был не просто сильным - он был сухим и точным, как выстрел.

Воздух вылетел из моих легких с позорным, свистящим хрипом. В глазах мгновенно вспыхнула слепящая белая вспышка, ноги подкосились, и я рухнул коленями на мокрую, холодную брусчатку двора.

Желудок сжало мучительным спазмом, горло перехватило, я уткнулся лбом в камни, судорожно и беспомощно пытаясь сделать хотя бы один маленький вздох.

Звериный инстинкт Сиракуз сработал раньше, чем разум вернулся в голову.

Не видя ничего перед собой, заглушая дикую тупую боль в животе, я выбросил правую руку вперед - снизу вверх, рассчитывая вслепую вогнать костяшки ему в пах или выбить коленную чашечку. Это был уличный, грязно отработанный прием, который не раз спасал мне жизнь в трущобах.

Но Марчелло не был портовым пьяницей.

Он легко, почти лениво отступил на полшага в сторону, подцепил носком своего тяжелого армейского ботинка мой подбородок и с силой опрокинул меня на спину.

Мой затылок с гулким стуком ударился о камни.

— Рефлексы дикие, — сухо констатировал Марчелло, глядя на меня сверху вниз и затягиваясь дешёвой сигаретой без фильтра. — Техники - ноль. Баланса - ноль. Дисциплины - минус десять. Думает, если выскочит со своей уличной грязью, то испугает меня.

Я лежал на спине, тяжело глотая сырой лигурийский воздух, сплевывая кровь с закушенной губы. Во рту стоял стойкий соленый вкус. Но я не заплакал. На сицилийских улицах за слезы бьют еще сильнее.

Я просто смотрел на него снизу вверх, и внутри, под переломанными от боли ребрами, закипала та самая ярость, на которой я выезжал последние четыре года.

— Встать, Ноль, — отрезал Марчелло.

— Меня... зовут Адриан, — прохрипел я, с трудом подтягиваясь на дрожащих локтях.

— Для меня ты - Ноль, — Марчелло выпускает серую струйку дыма мне прямо в лицо. — Ничто. Пустое место в драных штанах. И ты станешь человеком с именем только тогда, когда я разрешу тебе дышать без моего приказа. Марко, убери эту грязь во внутренний подвал. Дай ему мыло, мочалку и серые штаны. Через двадцать минут жду его в нижнем тире.

***

Подвальный уровень особняка Романо не имел ничего общего с парадными залами Дома. Здесь не было ни бордовых ковров, ни золоченых рам.

Тут пахло сыростью, старым бетоном, оружейным маслом, едким дезинфектором и невыветриваемым потом десятков людей, прошедших через эту мясную выжимку.

Марко толкнул меня в узкую, похожую на одиночную камеру комнатушку: голые каменные стены, маленькое окошко под самым потолком с толстой стальной решеткой и узкая кушетка с серым шерстяным пледом.

— Пять минут на помойку, — бросил Марко, указуя пальцем на ржавую душевную лейку в углу. — Вытрешься - наденешь это.

Он швырнул на кушетку стопку одежды: плотные серые штаны из грубой ткани, простую черную футболку и тяжелые ботинки на шнуровке.

Когда ледяная вода из лейки ударила мне в спину, я впервые за три дня смог смыть с себя сухую, въевшуюся пыль Сиракуз. Вода стекала в сток черными, грязными струями.

Я смотрел на свои руки - на тонкие, синюшные от холода пальцы, на сбитые костяшки - и чувствовал, как сицилийское тепло окончательно выдувается из костей, уступая место здешнему, лигурийскому льду.

Я оделся. Одежда была велика мне в плечах, но ботинки сидели плотно, сжимая лодыжки жесткой кожей.

Когда я вышел в коридор, Марко уже ждал. Он провел меня по длинному, закрученному тоннелю в просторный зал с высоким потолком и бетонным полом.

Там стоял Марчелло. На длинном деревянном столе перед ним лежали разобранные пистолеты, цинки с патронами, деревянные макеты ножей и длинные полки с грубыми пеньковыми канатами.

— Сел, — указал Марчелло на табурет у стола.

Я подошел и сел. Движения были скованными, солнечное сплетение всё еще горело тупой, ноющей болью.

— Улица учит тебя выживать, Ноль, — сказал Марчелло, не поднимая глаз от затвора, который он протирал ветошью. — Но улица делает тебя калекой. Ты привык бить первым, потому что боишься, что ударят тебя. Ты суетишься. Ты смотришь на руки противника, а не на его плечи.

Он резко бросил на стол перед мной тяжелый, полностью разобранный пистолет. Детали со звонким металлом рассыпались по дубовой доске.

— Что это? — спросил я.

— Это инструмент. Единственная вещь, которая разделит твою тупую голову и пулю, если ты окажешься в дерьме. У тебя есть три дня, чтобы научиться собирать и разбирать его с закрытыми глазами. Если через три дня ты ошибся хотя бы в одной пружине - ты идешь бегать тридцать километров по скалам без воды.

— Я не умею обращаться с этим, — отрезал я, не касаясь металла. — На Сицилии у нас были только ножи.

Марчелло медленно отложил ветошь, опираясь обеими руками о стол и подаваясь ко мне. На его голове от напряжения вздулась синяя жила.

— Значит, научишься, — тихо, но со страшным нажимом проговорил он. — В этом доме нет слова «не умею». В этом доме есть «сделал» или «сдох». Витторио заплатил за тебя твоей никчемной жизнью. Теперь ты принадлежаешь ему. Каждая твоя кость, каждый мл крови. И если ты решишь, что ты слишком слаб для этого - я лично сброшу тебя с обрыва в море, и никто даже не вспомнит твоё имя. Понял?

Я смотрел прямо в его мутные глаза. Inside меня всё горело от злости, но я заставил себя наклонить голову.

— Понял.

— Не «понял», а «да, Марчелло», — отрезал он. — Бери затвор. Я покажу один раз. Повторишь - получишь еду. Не повторишь - спишь на бетоне.

Он начал показывать. Его пальцы - толстые, короткие, с въевшейся под ногти оружейной смазкой - двигались с невероятной, изумительной грацией.

Металл щелкал, вставал в пазы, пружины входили без единого лишнего звука.

Я смотрел на его руки и впервые за долгое время поймал себя на мысли: этот человек - не просто жестокий бык.

Он был профессионалом.

Машиной, выкованной для одной-единственной цели - убивать и учить убивать других.

И если я хотел выжить среди этих каменных стен, я должен был стать лучшей машиной, чем он.

Глава 3. Эхо

Адриан Винченцо

В двенадцать лет твой мир сжимается до размеров сырого подземного коридора, постоянного стука собственного пульса в висках и бесконечной, тошнящей боли в мышцах, которая не успевает пройти до следующего рассвета.

В мире Синдиката двенадцатилетний ребенок из сицилийских трущоб был никем - безымянным человеческим сырьем, из которого требовалось либо выковать что-то стоящее, либо выбросить его на свалку, если сталь покажет хоть малейший брак.

Моя жизнь ограничивалась замкнутым треугольником: узкой каморкой в цоколе, где вечно пахло сыростью и старым известьняком, бетонированным тиром и закрытым внутренним плацем, зажатым между отвесными серыми скалами и каменной стеной особняка.

Каждый день начинался абсолютно одинаково.

Ровно в пять утра, когда над Лигурийским морем только зарождался холодный, плотный предрассветный туман, тяжелая железная дверь моей каморки со скрежетом и металлическим лязгом отворялась.

— Вставай, Ноль! — хриплый, прокуренный голос Марчелло въедался в мозг быстрее, чем я успевал разлепить веки.

Он никогда не ждал.

Если я мешкался хотя бы на пять секунд, с трудом отрывая затекшее, разбитое тело от жесткой кушетки, Марчелло просто опрокидывал на меня ведро ледяной воды из подвального колодца.

Ледяной поток обжигал кожу, выбивал остатки сна, и я выскакивал на голый бетонный пол, кашляя и дрожа от пронизывающего подвального сквозняка.

— Десять секунд на то, чтобы натянуть штаны! — гремел он, стоя в дверном проеме огромной, незыблемой тенью. — Замешкаешься - побежишь босиком по каменистому серпантину!

Дальше начинался ежедневный, выматывающий ад.

Подъем по крутой, извилистой тропе, серпантином уходящей вверх по скалам вдоль самого обрыва.

На мне был старый армейский рюкзак, куда Марчелло каждый день лично закладывал куски тяжелого кускового гранита. В первый месяц вес рюкзака составлял десять килограммов, затем двенадцать, затем пятнадцать.

Мои кеды со сбитыми, дырявыми носками скользили по мокрой от утренней росы траве и острому, как бритва, гравию. Ноги горели так, словно вместо крови по жилам пустили расплавленный свинец.

В легких, отвыкших от сухого сицилийского тепла и невзлюбивших влажный морской воздух Лигурии, плескался сухой, болезненный кашель.

Из носа от постоянного перепада высоты и непрерывных нагрузок периодически текла струйка темной крови, запекаясь на верхней губе густой коркой.

— Не отставать, щенок! — орал Марчелло, ехавший сзади на старом, облупленном мотороллере и периодически подгонявший меня длинным кожаным хлыстом для лошадей. — Если ты сдохнешь на этой тропе, я даже закопать тебя не поленюсь! Просто поддену носком ботинка и сброшу в волны! Чайки доедят то, что останется от твоих сицилийских костей!

Я бежал. Зубы крошились от того, как сильно я сжимал челюсти. Внутри всё клокотало от дикой, бессильной ярости, но я заставлял себя переставлять ноги.

Шаг. Еще шаг. Еще десяток метров.

Я знал: Марчелло не шутил. В этом доме человеческая жизнь не стоила ничего, если ты не доказывал свое право дышать каждый проклятый день.

***

После пробежки, трёхсот отжиманий и умывания ледяной водой из-под крана наступало время «теории и практики».

Марчелло не учил меня красивым спортивным дисциплинам. Он не преподавал классический бокс, восточные единоборства или спортивное фехтование.

Все его уроки сводились к одной сухой, беспощадной концепции: эффективное, молниеносное уничтожение противника с минимальными затратами сил и времени.

— Забудь про правила, Ноль! — гремел его голос в полутёмном зале тира, где гулко отдавалось каждое слово. — На улице и в темном переулке нет рефери! Нет честного боя! Если ты оказался в драке - значит, ты уже допустил ошибку, потому что не заметил врага раньше. Но раз уж ты в ней оказался, твоя единственная задача - выключить противника за две секунды. Убить, сломать, ослепить. Вся твоя мораль должна оставаться в туалете!

Он заставлял меня сотни, тысячи раз повторять одно и то же движение, используя для отрабатывания блоков и ударов тяжелые деревянные жерди из сухой сосны.

И именно здесь, в этом подвальном тире, меня ждала главная, самая страшная ловушка моего собственного искалеченного разума.

В один из дней, когда Марчелло с силой опустил толстый брус, чтобы проверить мой верхний блок, сухая древесина с громким, пронзительным, сухим хрустом лопнула пополам прямо над моей головой.

Хруст.

Этот звук... Он прорезал пространство, словно раскаленный клинок.

Меня мгновенно, за долю секунды, выбило из реальности. Пропал бетонный тир, исчез Марчелло, испарилась суровая Лигурия.

Перед глазами вспыхнула раскаленная, задыхающаяся в дыму кухня нашего дома в Сиракузах. Тот же самый оглушительный, страшный треск сосновых балок потолка, рушащихся прямо на отца.

В нос раскаленным молотом ударил нестерпимый запах выгорающей извести, паленой шерсти и едкого, ядовитого дыма.

Я застыл на месте. Руки, державшие деревянный макет, обмякли, выронили палку и задрожали мелкой, неуправляемой дрожью. Воздух застрял в горле, словно его накачали стеклянной крошкой.

Пульс ударил в виски с такой дикой, сумасшедшей силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные круги.

— Эй, Ноль! Ты чего застыл?! — проорал Марчелло, занося руку для следующего замаха.

Я не видел его. Я видел перед собой только черные, обугленные стены, горящие рыболовные сети и окровавленное лицо отца. Паника - дикая, детская, липкая, животная - полностью парализовала мое тело.

Я сделал два бессознательных, хаотичных шага назад, тяжело и рвано дыша, и впечатался спиной в холодный бетон стены, сползая по нему на корточки и судорожно хватаясь пальцами за собственное горло.

— Там... горит... — вырвалось из меня хриплым, детским, беспомощным шепотом. Я сжимал пальцами шею, пытаясь выжать из заблокированных легких хотя бы глоток воздуха. — Балки... они рушатся на него...

Марчелло замер. Наклонил голову, медленно опустил обломок бруса и вплотную подошел ко мне.

Его тяжелый армейский ботинок остановился в дюйме от моих дрожащих коленей.

— Что с тобой, щенок? — в его голосе не было ни капли сочувствия. Только сухая, опасная, ледяная настороженность.

— Дым... они подперли дверь... — бормотал я, не в силах расцепить зубы, раскачиваясь из стороны в сторону.

Марчелло молчал три секунды. А затем нагнулся, схватил меня за шиворот черной футболки и с невероятной силой встряхнул, впечатав затылком в бетонную стену.

— Слушай меня сюда, сирота! — рявкнул он прямо мне в лицо. — В этом подвале ничего не горит! Твой дом сгорел четыре месяца назад! Твои родители гниют под землей! Если ты будешь дергаться и ловить сопли от каждого треснувшего сучка - тебя застрелят на первой же уличной зачистке!

— Я не... не могу... — выдохнул я через сжатые зубы, закрывая глаза.

— Можешь! — Марчелло схватил мою правую руку и с силой вжал ободранные костяшки в шершавый, ледяной бетон стены, протянув их по граниту.

Острая боль прорезала руку до самого локтя.

— Чувствуешь?! — прошипел он над самым ухом. — Это бетон! Это холод! Ты в Лигурии! Зажми свою панику в кулак и вбей ее себе глубоко в задницу!

Я впился ногтями левой руки в собственные штаны, сжимая челюсти до хруста в суставах. Физическая боль отрезвляла лучше любого лекарства. Огонь Сиракуз медленно, неохотно отступил, уступая место серому, тусклому свету подвального тира.

Я открыл глаза и поднял на него взгляд. В моих зрачках все еще стоял смертельный детский страх, но сверху, тонким слоем, уже нарастала привычная, колючая, спасительная ярость.

— Встать, — отрезал Марчелло, отпуская мою футболку. — Поднялся и взял новый дрын. Будем ломать их до тех пор, пока ты не перестанешь ссаться от этого звука.

***

Прошел еще один месяц. Я учился жестоко, наживую ломать собственные психозы.

Марчелло понял мое уязвимое место и начал методично, садистски наносить по нему удары. На занятиях по огневой подготовке он специально поджигал в металлическом ведре ветошь, вымоченную в машинном масле, заполняя тир едким серым дымом, и заставлял меня стрелять по мишеням.

В первые дни я просто ронял пистолет.

Меня рвало прямо на бетон от панических атак.

Но я нашел свой способ борьбы. Чтобы удержать картинку реальности, когда перед глазами вспыхивал огонь, я научился незаметно впиваться ногтем большого пальца в внутреннюю сторону указательного - до глубоких порезов, до крови, до острой боли.

Физическая боль служила якорем.

Она возвращала меня из пылающих Сиракуз в подвалы Романо.

К концу осени я больше не ронял оружие. Я стрелял сквозь дым, незаметно сжимая окровавленный палец в кулаке.

Но физическая и психологическая выжимка всё равно ломала меня изнутри, подтачивая силы. Я почти не спал. Едва усталое тело касалось кушетки, как ночные кошмары возвращались с удвоенной силой.

В одну из сырых, пронзительно холодных ноябрьских ночей, когда огонь снился три раза подряд и я проснулся с ощущением, что горло забито сажей, во мне что-то окончательно сорвалось.

Я решил сбежать.