- -
- 100%
- +
Это не был продуманный, стратегический план. Это был судорожный, дикий, звериный порыв зажатого в угол, израненного сироты.
Убежать. Вырваться.
Уйти в скалы, пробраться в другие места, залезть в трюм любого сухогруза, уходящего в Испанию или Францию - куда угодно, лишь бы подальше от этих каменных стен, от Марчелло и от этого бесконечного ада.
Я дождался двух часов ночи, когда тяжелые шаги ночного дежурного в коридоре окончательно затихли за поворотом.
Достал из-за матраса тонкий стальной гвоздь, который случайно нашел на плацу три недели назад и все это время прятал в глубоком шве штанов.
Почти сорок минут, сдерживая рваное дыхание и вздрагивая от каждого случайного шороха, я кропотливо, миллиметр за миллиметром выковыривал ржавую защелку на узком вентиляционном окне под самым потолком своей каморки.
Защелка поддалась с сухим, едва слышным металлическим треском.
Я подтянулся на жилистых, ободранных руках, задыхаясь от колоссального напряжения, и боком пролез в узкий световой колодец. Острые грани камней ободрали мне локти и ребра до крови, но я даже не заметил этого.
Выбравшись на плоскую крышу технического блока над гаражами, я припал грудью к холодному, мокрому граниту, жадно глотая ночной воздух.
Морской ветер с огромной силой ударил в лицо. Он пах солью, настоящей свободой и надвигающимся штормом.
Я огляделся, дико переводя дыхание. До внешних ворот особняка оставалось около двухсот метров через кипарисовую аллею. Высокая каменная стена перекрывала весь периметр, но возле старой оранжереи к ней вплотную примыкала мощная ветка дикого плюща.
Перемахнуть через нее - и я вырвусь в свободолюбивые скалы.
Я уже поднялся на корточки, собираясь пружинистым прыжком сорваться в тень кипарисов, как вдруг прямо над моей головой из темноты раздался спокойный, хриплый голос:
— Красивый вид отсюда, правда?
Я замер, словно пораженный молнией. Все мышцы мгновенно сжались в комок, руки автоматически встали в защитную стойку, дыхание перехватило.
На самом краю крыши, свесив ноги над тёмной пропастью внутреннего двора, спокойно сидел Марчелло. В его правой руке медленно тлел яркий красный огонек сигареты. Он даже не повернулся в мою сторону, продолжая неторопливо смотреть на бушующее штормовое море внизу.
— Ты ковырял защелку слишком громко, Ноль, — выдыхая серую струйку дыма в ночное небо, произнес он абсолютно будничным тоном. — У тебя нет чувства металла. Ты скреб гвоздем по дубу так, что на первом этаже в караулке чашки на столе звенели.
Я стоял в тени, не шевелясь. Сердце под ребрами выбивало такой сумасшедший, рваный ритм, что казалось, кости вот-вот хрустнут от давления.
— Спрыгнешь с этой крыши - переломаешь лодыжки о гравий, — продолжал Марчелло тем же ленивым голосом. — Побежишь к оранжерее - Марко снимет тебя из карабина с тепловизором через тридцать секунд. Он сидит вон на той вышке и отлично видит каждую мышь, которая дергается на газоне.
— Мне плевать! — вырвалось у меня хрипло, по-детски зло и со слезами бессилия в голосе. — Я не останусь здесь! Я не ваша собака!
Марчелло медленно повернул голову. В полной темноте его мутные глаза смотрели на меня без злобы и без гнева. В них было лишь глухое, тяжелое, вековое понимание.
— На улице ты был никем, Адриан, — впервые за всё время он назвал меня по настоящему имени, и этот звук отозвался во мне странной, холодной, пронизывающей дрожью. — Ты был диким сицилийским щенком, который сдох бы в первой же подворотне через полгода. На улице нет никакой свободы, мальчик. На улице есть только иллюзия свободы для глупых, наивных дураков.
Он тяжело поднялся с края крыши, неторопливо подошел ко мне и опустил свою огромную, мозолистую руку мне на плечо. Его хватка была весомой, но в ней впервые не было желания причинить боль.
— Витторио дал тебе единственный шанс стать кем-то большим, чем портовый мусор, — сказал Марчелло. — Из тебя делают сталь. А ковка - это всегда боль, огонь, холодная вода и тяжелый молот. Хочешь обратно в сицилийскую грязь? Иди. Спрыгивай. Я даже пальцем не двину, чтобы тебя остановить. Но помни: второго шанса подняться со дна тебе в этой жизни никто и никогда не даст.
Я замер на самом краю крыши.
Внизу, далеко под обрывом, со страшным ревом ломались о серые скалы черные лигурийские волны. Сзади возвышался темный, неприступный, величественный особняк.
Я посмотрел на свои сбитые в мясо пальцы, на Марчелло, который спокойно выбросил окурок в темноту, и внутри меня что-то окончательно, навсегда перевернулось.
Он был прав. Назад пути не было.
Горящий дом в Сиракузах сгорел дотла, родителей не вернуть, а улица была лишь красивой сказкой для тех, кто никогда на ней не умирал от холода.
Я медленно опустил руки и сделал шаг назад от края крыши.
Марчелло коротко хмыкнул, взъерошил мне волосы сухой ладонью и повернулся к техническому люку.
— Шагай в каморку, Ноль. Завтра пробежка на десять километров больше. И окно сам заделаешь цементом перед завтраком.
***
Именно в ту ночь, возвращаясь по глубокому подземному лабиринту обратно в свой цоколь, я впервые по-настоящему услышал его.
Мы шли по дальнему, заброшенному коридору технического крыла, где я раньше никогда не бывал.
Марчелло сворачивал к закрытым оружейным складам, когда мы проходили мимо массивной двустворчатой двери из тёмного морионского дуба, украшенной коваными латунными накладками в виде лигурийских львов.
Дверь была наглухо закрыта, а рядом на каменной стене горел небольшой красный индикатор охранной системы.
Возле этой двери сам воздух резко, кардинально менялся.
Здесь больше не пахло сыростью, соляркой, ржавчиной и едким дезинфектором. Из-за дверей доносился тонкий, невероятно изысканный аромат: дорогой кубинский табак, ноты корицы, горького шоколада и тяжелый, пьянящий женский парфюм.
Я остановился как вкопанный.
Из-за толстого дуба, из самых глубоких недр особняка, долетала странная, завораживающая, гипнотическая вибрация. Это не был открытый, вульгарный шум.
Это был глухой, бархатный, далекий гул совершенно другой, недосягаемой жизни.
Шелест сотен тяжелых шелковых платьев. Тонкий, хрустальный перезвон бокалов с шампанским. Едва слышный, гипнотический сухой треск вращающегося колеса рулетки, шуршание бархатных карт по зеленому сукну и далекие, приглушенные, исполненные достоинства голоса:
«Ставки сделаны, господа... Ставок больше нет».
Это звучало так красиво и одновременно так смертоносно опасно, что у меня перехватило дыхание.
— Что там? — тихо спросил я, не сводя глаз с латунной ручки двери.
Марчелло остановился, перевел взгляд на дверь, а затем посмотрел на меня. На его обычно жестком, избитом лице не было привычной насмешливой ухмылки.
— Это «VESPER», — коротко ответил он.
— Что это за место?
— Это сердце нашей империи, щенок, — Марчелло положил свою мозолистую ладонь мне на затылок и чуть сжал. — Это место, где самые богатые, влиятельные и опасные сволочи этой страны отдают Витторио свои деньги, свои секреты и свои души за право почувствовать себя богами. Наверху кипит жизнь, о которой ты в своих Сиракузах даже в самом диком бреду не мог подумать.
Я сделал полушаг к двери, прислушиваясь к этому далекому, пьянящему гулу.
— Я смогу туда зайти? — вырвалось у меня помимо воли.
Марчелло негромко, сухо рассмеялся своим хриплым смехом.
— Тебе до этого места - как до луны пешком, Ноль. Наверху люди пьют коньяк по тысяче евро за бутылку и решают судьбы портов и заводов. А ты пока - просто неотесанный, дикий кусок мяса из подвала. Твоя задача сейчас - научиться держать пистолет и не сдыхать от паники, когда слышишь хруст дерева. Шагай в свою конуру.
Он с силой развернул меня за плечо и толкнул по тёмному коридору к моей каморке.
Я шел по мрачному тоннелю, но этот далекий, глухой гул казино все еще вибрировал в моих ушах, окончательно вытесняя из головы образ горящего дома в Сиракузах.
Я лег на жесткую кушетку, укрылся серым пледом и уставился в каменный потолок.
Наверху продолжал шуметь «VESPER», а я засыпал с первой в своей жизни настоящей, выжженной в сердце целью: я заставлю свое тело и разум подчиниться.
Я научусь заглушать любые флешбэки.
И однажды я поднимусь по этой лестнице и встану там, наверху.
Глава 4. Холод
Адриан Винченцо
В тринадцать лет время перестает измеряться днями, месяцами или праздниками. Оно отпечатывается прямо на твоей коже, въедается в суставы и застывает в костях.
На моем левом предплечье появился длинный, рваный шрам - память о неудачном рикошете от стальной мишени в подвальном тире. На правой стороне ребер навечно осталось тёмное, почти фиолетовое пятно от прямого удара тяжелым деревянным брусом, которым Марчелло проверял мою выдержку.
Мой рост за этот год вытянулся почти на десять сантиметров, плечи раздались и косо обросли сухими, жесткими мышцами, а детская припухлость щек окончательно сгорела в огне непрерывных, ежедневных выжимных тренировок, обнажив острые, хищные скулы.
Но самое главное измененение произошло не снаружи. Оно произошло глубоко в голове.
Я научился контролировать своих призраков. Когда на занятиях по огневой подготовке Марчелло снова поджигал в ведрах тряпки, вымоченные в солярке и машинном масле, заставляя меня стрелять сквозь едкую серую пелену, или когда в темных коридорах особняка сухой хруст ломающейся древесины напоминал мне о рушащейся крыше в Сиракузах - я больше не сползал по стене, хватаясь за горло.
Я научился заставлять свой разум работать по-другому. В момент, когда в груди поднималась липкая, задыхающаяся волна паники, я делал ровный, глубокий выдох через нос, со всей силы впивался ногтем большого пальца в внутреннюю сторону указательного - до острой, трезвой боли, до первой капли крови - и заставлял себя раскладывать происходящее на химические элементы.
Огонь - это просто окисление. Дым - это взвесь углерода. Шум - это звуковая волна определенной частоты.
Постепенно флешбэки перестали быть парализующим детским ужасом. Они превратились в фоновую боль - жесткую, опасную, но полностью подконтрольную моему холодному расчету.
Один раз в неделю меня по-прежнему водили наверх, в кабинет Дона Витторио. Под его молчаливым, тяжелым, сканирующим взглядом я выпивал чашку горячего чая с бергамотом. Запах цитруса больше не вызывал у меня рвотных позывов и воспоминаний о сгоревшем саде. Я научился пить его ровными, размеренными глотками, не держа чашку обеими руками и не сводя глаз со стальных, немигающих зрачков старика.
— Твоя броня твердеет, Адриан, — сказал мне Витторио в один из таких дождливых вечеров, аккуратно закрывая кожаную папку с оперативными сводками Синдиката. — Но броня без клиновидного острия - это просто бесполезное железо. Настоящий клинок должен знать, куда разить. Завтра профессор Беллини начнет учить тебя главному предмету в этой жизни.
***
Уроки профессора Беллини проходили в той же самой огромной библиотеке на втором этаже, куда меня приводили под строгим конвоем Марко.
Старик Беллини неизменно сидел за тяжелым дубовым столом, протирая свои толстые очки с массивными линзами краешком потертого твидового пиджака. Перед ним всегда лежало несколько новых фолиантов в темных кожаных переплетах и огромный, детально развернутый анатомический атлас человеческого тела.
— Итак, мой молодой, необтесанный варвар, — проскрипел профессор, когда я бесшумно и ровно сел на высокий деревянный стул напротив него. — Марчелло учит тебя ломать кости, уклоняться от прямого удара и суетиться с пистолетом в закрытых пространствах. Это, несомненно, весьма полезно для банальной портовой драки. Но истинное, высшее искусство ликвидации - это не грубая сила. Это чистая математика, физика и биология.
Он постучал сухим, длинным пальцем с желтым от табака ногтем по яркой цветной иллюстрации человеческой кровеносной системы.
— Что такое человек, Адриан? С точки зрения ремесла семьи Романо?
Я посмотрел на сплетение синих и красных нитей, нарисованных на старинной плотной бумаге.
— Это хрупкая, плохо защищенная схема, — ответил я ровным, отчеканенным тоном, полностью освобожденным от моего прежнего сицилийского диалекта.
Беллини довольно, сухо хмыкнул, поправив дужку очков на горбатом носу.
— Именно! Хрупкая, отвратительно сконструированная и абсолютно незащищенная схема. Смотри сюда. Вот сонная артерия. При ее рассечении или точном проколе артериальное давление в головном мозге падает мгновенно. Человек теряет сознание через три секунды, клиническая смерть наступает через двадцать. Никаких криков. Вот бедренная артерия - глубокий, косой укол под углом в сорок пять градусов в верхнюю треть бедра. Человек истекает кровью быстрее, чем успевает осознать, что его атаковали. Вот подмышечная впадина, вот глазница.
Он подвинул по суконной скатерти ко мне тонкий, тяжелый стальной штырь, напоминающий медицинский скальпель с длинным трехгранным лезвием и обмотанной суровой бечевкой рукоятью.
— Ты должен знать эту анатомическую карту лучше, чем нищие улицы Сиракуз, — строгим, учительской тоном отрезал старик. — Если Витторио отправляет тебя убрать человека - ты не должен устраивать бойню на глазах у половины города. Настоящий мастер оставляет за собой не лужи крови и рассыпанные стреляные гильзы, а «внезапный сердечный приступ», «острую сердечную недостаточность» или «досадный несчастный случай».
Я взял трехгранный штырь в правую руку. Металл был прохладным, идеально сбалансированным, тяжёлым на кончике.
— А если противник в бронежилете или плотной кожаной куртке? — спросил я, привычным движением вращая лезвие между пальцами.
— У человека нет и никогда не будет бронежилета на шее, в паху, на внутренней стороне плеча и в глазницах, — сурово чеканил Беллини, нависая над столом. — Глупый боец ищет силу и массу удара. Умный и смертоносный боец ищет только незащищенную точку и кратчайший вектор.
С того дня анатомия стала моей главной, абсолютной страстью.
Я часами зубрил расположение нервных узлов, глубоких артерий, суставных сумок и сухожилий. Я учился рассчитывать силу и направление тычка так, чтобы тонкое трехгранное лезвие входило ровно между ребрами, не задевая прочную костную ткань и не вязнув в мышцах.
Учение давало моему израненному разуму то, чего мне так катастрофически не хватало в детстве - чувство полного, математического, абсолютного контроля над смертью.
***
Мне едва исполнилось тринадцать с половиной лет, когда на нашей территории - прямо здесь, в Генуе - произошел первый крупный сбой, поставивший под угрозу всю структуру Синдиката.
Это произошло в промозглый, тёмный декабрьский вечер. Над Генуэзским заливом бушевал настоящий лигурийский шторм. Тяжелый, ледяной дождь вперемешку с мокрым снегом лупил по стенам особняка, а ветер вздымал на море черные волны, ломавшиеся о скалы с оглушительным гулом.
Я находился в подвальном тире, до полного автоматизма отрабатывая оперативную смену магазинов пистолета когда массивная железная дверь с грохотом распахнулась.
В помещение быстрым, размашистым шагом вошел Марчелло. Его обычно угрюмое лицо сейчас было темнее ночного лигурийского неба.
— Оружие в кобуру, Ноль, — отрезал он, натягивая на ходу плотные кожаные перчатки. — Наверх. Витторио вызывает лично.
Мы молча поднялись по тёмным лестницам в главный кабинет Витторио.
В кабинете царила звенящая, давящая, почти физически ощутимая напряженность. За огромным столом из красного дерева сидел Витторио, его пальцы сжимали костяной набалдашник трости с такой дикой силой, что костяшки пальцев побелели.
В углу у окна стоял Марко с взведенным пистолетом-пулеметом в руках, а в центре стола на полную мощность шумел динамик тяжелого армейского спутникового телефона.
Из динамика сквозь треск помех и шум падающей воды доносились отчаянные, панические крики и частые, сухие, оглушительные щелчки автомата:
— ...Они перекрыли основной выезд из восточного сектора порта! — орал чей-то хриплый, захлебывающийся голос. — Это туринцы! Туринский клан! Они точно знали трассу и время доставки спецгруза! Склад номер три горит, Матиа ранен в живот, мы зажаты в кирпичной конторе! Если они выбьют дверь - всё кончено!
Витторио даже не изменился в лице. Лишь его стальные глаза медленно поднялись от телефона и въелись в Марчелло.
— Туринский клан решил, что я стал слишком стар и немощен для Генуи, — тихо, но с таким ужасающим, ледяным холодом произнес он, что у меня по спине пробежали мурашки. — Они решили перехватить нашу главную поставку прямо в доках Генуэзского порта. Если этот груз сгорит, будет уничтожен или попадет в руки портовой полиции - наш главный объект, «VESPER», останется без ликвидности и валюты на весь следующий месяц. А это недопустимо.
— Сколько у них стволов на складе? — коротко и отрывисто спросил Марчелло.
— Восемь или десять профессиональных бойцов, — ответил Марко из угла, не отрываясь от наблюдения за окном. — Засели на третьем складе у причала. Наших ребят зажали в административной конторе в глухом углу.
Витторио медленно перевел свой тяжелый, насквозь видящий взгляд с Марчелло на меня.
Я стоял у массивных дубовых дверей - вытянувшийся, поджарый тринадцатилетний юноша в черной непромокаемой куртке, с абсолютно ровным дыханием и пустой, непроницаемой ледяной маской на лице.
— Время пришло, Марчелло, — тихо, весомо сказал Витторио. — Возьми его с собой. Посмотрим, как твоя хваленая подвальная сталь работает не по деревянным и бумажным мишеням, а по живой, теплым человеческим телам.
Марчелло молча, тяжело кивнул.
— Пошел за мной, Ноль, — бросил он, разворачиваясь к выходу. — Пришло время сдавать твой главный, выпускной экзамен.
***
Мы мчались на тёмно-синем, грязном, неприметном фургоне без опознавательных знаков.
За окнами разворачивался суровый пейзаж ночного портового города: намокшие узкие улицы, мрачные фасады старых зданий, редкие тусклые фонари и, наконец, огромная, темная, угрюмая территория Генуэзского порта. Стеной шел проливной дождь.
Дворники фургона с оглушительным скрипом счищали бесконечные потоки воды со лобового стекла.
Марчелло сидел рядом со мной на заднем сиденье, в молчании проверяя механизмы автоматического карабина. Я сидел напротив, сжимая в замёрзших пальцах пистолет с уже прикрученным длинным, тяжелым глушителем.
Мой пульс неожиданно подскочил, дыхание на короткую секунду стало рваным и неровным.
Внутри снова, вынырнув из глубины подсознания, попыталась подняться мерзкая волна детской паники: «Это твой первый настоящий бой. Спящие там люди хотят тебя убить. Ты можешь сдохнуть прямо сейчас на грязном бетоне».
Я привычным, доведенным до автоматизма движением со всей дури въелся ногтем большой руки в глубокую ранку на указательном пальце. Острая, физическая боль моментально протрезвила мозг, смыв липкий страх.
Я закрыл глаза на три секунды, мысленно прогоняя перед собой четкие страницы из анатомического атласа Беллини: сонная артерия, подмышечная впадина, глазница. Никаких эмоций.
Фургон с визгом тормозов замер в глухом, тёмном переулке между двумя огромными грузовыми терминалами Генуэзского порта.
Здесь, у самой воды, воздух был пропитан запахом соленой тухлой воды, ржавого железа, сырого бетона и въедливой горелой резины. Из глубины складского комплекса сквозь шум штормового ветра доносились редкие, сухие, одиночные выстрелы - туринские налетчики методично дожимали оставшихся людей Романо, запершихся в укрепленной кирпичной конторе.
— Слушай меня сюда предельно внимательно, Ноль, — Марчелло с силой схватил меня за отворот куртки и притянул к своему лицу. Его глаза в полутьме фургона горели диким, мутным, опасным огнем. — Мы заходим с тобой со стороны черного, служебного входа со стороны причала. Твоя единственная задача - не лезть вперед, не изображать из себя героя и наглухо перекрывать мою спину. Если видишь чужого человека с оружием - ты не ждешь, не кричишь ему «руки вверх», не просишь сдаться. Два выстрела в корпус, один в голову. Понял меня?
— Понял, Марчелло, — абсолютно ровно и без единой вибрации в голосе ответил я.
— Пошли!
Мы выскочили из фургона и мелкими, бесшумными, низкими перебежками устремились к ржавой металлической двери бокового входа третьего склада.
Марчелло аккуратно надавил на замок, вставил отмычку, и дверь с легким щелчком поддалась. Мы скользнули внутрь.
Внутри гигантского ангара пахло сыростью, машинным маслом и едким пороховым дымом.
Высокие нагромождения деревянных контейнеров и штабеля металлических бочек создавали запутанный лабиринт из глубоких, непроницаемых теней.
В самом центре зала, под одинокой, тускло качающейся под потолком лампой, трое мужчин в плотных куртках с пистолетами-пулеметами вели непрерывный огонь по выбитой железобетонной двери офиса, выкрикивая ругательства на туринском диалекте.
— Я беру левого и центрального, — едким шепотом обронил Марчелло прямо мне в ухо. — Правый, который засе за деревянным поддоном у контейнеров - твой. Не промахнись, щенок.
Марчелло молнией выскочил из засады. Его карабин глухо и ритмично простучал короткую серию выстрелов. Двое туринцев мешками рухнули на бетон, даже не успев развернуться и понять, откуда пришла смерть.
Но третий - высокий, плечистый боец с бритым затылком - проявил невероятную реакцию. Он мгновенно отпрыгнул за тяжелый деревянный поддон и вскинул ствол, целясь Марчелло прямо в незащищенный затылок.
У меня не было времени на раздумья. Мой мозг полностью отключил человеческий страх, оставив только чистый, холоднокровный расчет.
Я сделал шаг из тени. Поднял пистолет на уровень глаз. Черная мушка легла аккуратно между лопаток бритого туринца - ровно туда, где по атласу профессора Беллини проходит грудной отдел позвоночного столба и пролегают крупнейшие нервные узлы.
Пшик. Пшик.
Глушитель выбросил две короткие, тихие порции раскаленного газа.
Мужчина судорожно дернулся, его оружие выстрелило в металлический потолок ангара, выбивая снопы искр, а сам он тяжело, с сухим, глухим хрустом рухнул ничком на грязный бетон прямо к моим ногам.
Я быстрой тенью подбежал к нему. Наклонился.
Мужчина все еще был жив - он судорожно, рваным образом кашлял, его пальцы скребли по мокрому бетону, а из рта обильно шла розовая пена. В его расширенных от дикого ужаса зрачках отражался мой силуэт: тринадцатилетний мальчишка с холодным, пустым взглядом, держащий пистолет с дымящимся глушителем.
Внутри меня в этот момент ничего не вспыхнуло. Ни капли жалости, ни детского ликования, ни страха.
Вся моя прежняя, терзавшая меня детская боль окончательно превратилась в ледяную, непробиваемую стену.
Я поднял ствол и ровно, без единого колебания, сделал контрольный выстрел ему в затылок.
Марчелло подошел со спины, вытирая окровавленное лезвие тяжелого ножа об одежду убитого. Он молча посмотрел на убитого мной туринца, затем перевел взгляд на мое абсолютно спокойное, безэмоциональное лицо и опущенный пистолет.
— Рука не дрогнула, — сухо констатировал Марчелло. В его хриплом, грубом голосе впервые за все эти годы прозвучало нечто, очень похожее на скупое уважение. — Ты больше не Ноль, щенок. Ты - настоящая сталь.
Я посмотрел на расплывающуюся по бетону тёмную, густую кровь, а затем медленно поднял взгляд на Марчелло.
— Я Адриан, — чеканно и твердо ответил я.
В ту ночь в порту Генуи я окончательно и навсегда переступил черту. Я вернулся в особняк Романо больше не жертвой и не испуганным сиротой из Сиракуз.
Я вернулся полноценным, совершенным орудием Синдиката - холодным, расчетливым и готовым служить своему хозяину.
Но где-то там, глубоко наверху, над нашими сырыми подвалами, все так же гипнотически, маняще и недосягаемо шумел закрытый, роскошный зал казино «VESPER»...