Женщина в обороне

Меня зовут Крылова Маргарита Александровна. По образованию и роду занятий я политолог и культуролог, практикующий психолог, педагог-исследователь и старший преподаватель кафедры конфликтологии Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов (СПбГУП) — сочетание, которое, как мне кажется, само по себе объясняет угол зрения этой книги: она написана не только как профессиональный разбор клинических случаев, но и как попытка увидеть за отдельными историями более широкую политическую и культурную картину, а домашнее насилие — ещё и как частный, предельно обострённый случай конфликта, который я как специалист изучаю и в куда более широком, небытовом смысле.

Есть ещё одна причина, по которой эта тема стала для меня не просто профессиональной специализацией, а личным делом. Я сама когда-то была жертвой домашнего насилия. Я не буду подробно останавливаться на собственной истории — эта книга не обо мне, а о десятках женщин, чьи судьбы легли в её основу, — но я хочу, чтобы читатель знал: всё, что написано на следующих страницах, я понимаю не только профессионально, но и изнутри собственного опыта. Именно этот опыт в своё время привёл меня в профессию и определил её направление —мне удалось найти путь от беспомощности к устойчивой, самостоятельной жизни, я обязана помочь пройти этот путь другим женщинам и детям.

Более десяти лет я работаю психологом с женщинами, пережившими домашнее насилие — сначала как волонтёр, затем как специалист нескольких благотворительных организаций этого профиля, с которыми мне довелось сотрудничать за эти годы. За эти годы через мой кабинет прошли сотни судеб: разных по деталям, но пугающе похожих по внутренней логике — логике страха, стыда, надежды и медленного, трудного возвращения к себе.

Эта книга — не документальный отчёт и не сборник историй болезни. Все пятнадцать героинь, которых вы встретите на следующих страницах, — вымышленные, собирательные образы. В каждой из них соединились черты, реплики и обстоятельства десятков реальных женщин, с которыми я работала, — но ни одна история не описывает конкретного человека, и ни одно совпадение имени, профессии или места жительства с реальными людьми не является преднамеренным. Это решение продиктовано не только профессиональной этикой психолога и обязательствами конфиденциальности перед организациями и их подопечными, но и уважением к тем женщинам, чей путь лёг в основу этих страниц: их право на анонимность важнее моего желания рассказать «как было на самом деле».

При этом каждая история написана так, чтобы в ней узнавали себя другие — не конкретных людей, а типичные механизмы насилия: цикл напряжения и «медового месяца», газлайтинг, экономическую зависимость, изоляцию от близких, насилие при беременности и в присутствии детей, посттравматическую привязанность к обидчику. Если, читая эту книгу, вы вдруг узнаете в героине себя, знайте: вы не одна, и то, что с вами происходит, — не ваша вина.

После каждой истории следует протокол психологической работы — профессиональный разбор того, как строится терапия с женщиной, пережившей подобный опыт: какая диагностика проводится, какие терапевтические гипотезы выдвигаются, через какие этапы проходит работа и какие техники применяются на каждом из них. Эта часть адресована в первую очередь коллегам — психологам, психотерапевтам, специалистам кризисных центров, — но, надеюсь, будет полезна и самим женщинам, и их близким: она показывает, что путь от травмы к устойчивости существует, даже если сейчас кажется, что выхода нет.

Структура каждого протокола опирается на трёхфазную модель работы с травмой Джудит Херман (безопасность и стабилизация → переработка травматического опыта → реинтеграция и восстановление связей), дополненную современными представлениями о посттравматическом стрессовом расстройстве, комплексной травме, травматической привязанности и цикле насилия Ленор Уокер.

Если, читая эту книгу, вы узнали в одной из историй собственную жизнь — пожалуйста, обратитесь за помощью. Это не признак слабости, а первый шаг к тому, чтобы вернуть себе контроль над собственной жизнью.

Кому адресована эта книга

Эта книга обращена к широкому кругу читателей.

В первую очередь — к женщинам, которые узнают себя хотя бы в одной из этих пятнадцати историй, и к их близким: мужьям, партнёрам, родителям, детям, подругам, соседям, — которые чувствуют неладное, но не знают, как назвать происходящее и что делать дальше.

Во вторую очередь — к моим коллегам: практикующим психологам, психотерапевтам, социальным работникам, юристам и волонтёрам кризисных центров и благотворительных фондов, для которых протоколы работы после каждой истории могут стать практическим подспорьем в собственной работе.

В третью очередь — к студентам и преподавателям психологии, конфликтологии, социальной работы и юриспруденции, для которых эта книга может послужить учебным материалом, соединяющим живую, человеческую историю с профессиональным клиническим и правовым разбором.

И, наконец, — к законодателям, представителям правоохранительных органов, судьям, сотрудникам органов опеки и вообще к каждому, кто по долгу службы или по гражданской позиции способен повлиять на то, как государство и общество реагируют на домашнее насилие. Если хотя бы один человек из этого круга дочитает книгу до конца и увидит за отдельными историями системную проблему, требующую системного решения, — свою задачу как автора я буду считать выполненной.

Как построена эта книга

Книга состоит из четырёх частей. Введение объясняет, почему тема домашнего насилия требует не только индивидуальной психологической помощи, но и системных, законодательных изменений. Основная часть — пятнадцать глав, каждая из которых включает историю и следующий за ней протокол психологической работы, построенный по единой структуре: диагностика, терапевтические гипотезы, три этапа работы по модели Джудит Херман, работа с окружением пострадавшей, особые сложности конкретного случая, катамнез — то есть сведения о том, как сложилась жизнь героини через один-два года после завершения активной терапии. После пятнадцатой главы следует блок приложений — практических и справочных материалов: о цикле насилия, о распространённых мифах, о психологии обидчика, о том, как помочь близкому человеку, о международном опыте законодательной защиты, о составлении личного плана безопасности и других смежных темах, а также словарь профессиональных терминов, использованных в протоколах. Завершает книгу заключение — более широкое размышление о положении современной российской женщины между двумя культурными традициями.

Читать книгу можно как последовательно, так и выборочно — обращаясь в первую очередь к той главе или тому приложению, которые оказываются наиболее близки собственному опыту или профессиональному запросу.

Если вам нужна помощь сейчас

Всероссийский телефон доверия для женщин, пострадавших от насилия: 8-800-7000-600 (круглосуточно, бесплатно, анонимно).

Если вам или вашим детям угрожает непосредственная опасность — звоните 112.

Кризисные центры и убежища для женщин работают в большинстве регионов России; актуальный список можно уточнить на горячей линии или у ближайшего благотворительного фонда, работающего с темой домашнего насилия.

Каждый год в России от домашнего насилия погибают, по разным оценкам, от нескольких сотен до нескольких тысяч женщин — точной государственной статистики не существует, потому что в России нет закона, который определял бы домашнее насилие как отдельное правовое явление и обязывал вести его учёт. Это не техническая деталь и не бюрократическая недоработка. Это симптом того, как устроено отношение общества и государства к насилию в семье: если явление не названо законом, оно как будто не совсем существует, а значит, женщина, столкнувшаяся с ним, остаётся один на один со своей бедой — без чёткого правового языка, без гарантированной защиты, без системы, которая обязана среагировать вовремя.

За годы работы психологом в нескольких благотворительных организациях, помогающих пострадавшим от домашнего насилия, я слышала сотни версий одной и той же фразы: «Я вызвала полицию, а мне сказали, что это семейные дела, разбирайтесь сами». Эта фраза — не случайность и не результат недобросовестности конкретного участкового. Она — прямое следствие правового вакуума. С 2017 года побои в семье, не повлёкшие вреда здоровью, при первом обращении квалифицируются не как уголовное, а как административное правонарушение — то есть первый удар мужа по лицу жены юридически приравнен к мелкому хулиганству и наказывается штрафом, который эта же женщина нередко фактически оплачивает из семейного бюджета. Только повторное обращение в течение года переводит дело в уголовную плоскость — а значит, система по умолчанию даёт обидчику право на одну безнаказанную попытку, и вторую, если между эпизодами прошло чуть больше года.

Охранный ордер — механизм, много лет доказавший эффективность в десятках стран, обязывающий обидчика держаться на дистанции от жертвы под угрозой уголовной ответственности за нарушение, — в российском законодательстве до сих пор не закреплён как самостоятельный правовой институт с реальными санкциями за нарушение. Женщина, которую преследует бывший муж, как Татьяна из девятой главы, может обратиться в полицию снова и снова, документируя каждый эпизод, — и всё равно услышать, что для возбуждения дела «пока недостаточно оснований». Это не пробел в отдельной статье закона — это отсутствие целостной системы, в центре которой стояла бы безопасность жертвы, а не формальная квалификация уже случившегося вреда.

Отдельным, особенно показательным примером такого правового вакуума служит шантаж интимными фотографиями и видео — форма давления, всё чаще встречающаяся именно в постразводных, постсепарационных ситуациях, как показывает та же история Татьяны. В российском законодательстве до сих пор нет отдельной статьи, прямо предусматривающей ответственность за распространение или угрозу распространения интимных изображений без согласия человека, —подобные законодательные нормы уже приняты в целом ряде стран, столкнувшихся с этой проблемой раньше. Фактическая безнаказанность подобных действий означает, что один из наиболее психологически разрушительных видов давления на женщину остаётся вне зоны реального внимания правовой системы до тех пор, пока не реализуется на практике, — а часто и после этого.

Ещё один системный провал, прямо связанный с домашним насилием, — механизм принудительного исполнения уже вынесенных судебных решений об опеке и порядке общения с детьми, как показывает история Алины из четырнадцатой главы. Удержание ребёнка одним из родителей вопреки прямому решению суда не квалифицируется в российском уголовном праве как похищение — статья 126 Уголовного кодекса прямо не распространяется на действия родителя в отношении собственного ребёнка, вне зависимости от того, насколько грубо нарушен установленный судом порядок. Единственным формальным инструментом остаётся исполнительное производство судебных приставов, чьи полномочия по розыску и понуждению к исполнению решения крайне ограничены, особенно если один из родителей целенаправленно скрывается вместе с детьми в другом регионе. В результате мать, обладающая абсолютно законным, вступившим в силу решением суда, может месяцами оставаться без реальных рычагов воздействия —полиция в подобных случаях, как правило, отказывается видеть в произошедшем состав преступления, считая ситуацию «гражданско-правовым спором между родителями».

Ещё одна форма семейного насилия остаётся практически полностью невидимой не только для законодательства, но и для самой системы помощи, — насилие несовершеннолетних детей и подростков в адрес родителей, как показывает история Оксаны и её сына Данилы из пятнадцатой главы. Ни один из существующих в России кризисных центров или горячих линий, ориентированных на тему домашнего насилия, не имеет специализированного протокола работы именно с этой ситуацией; полиция, как правило, не готова ни возбуждать дело в отношении несовершеннолетнего, ни предложить матери какую-либо иную форму немедленной защиты; органы опеки, узнав о подобной ситуации, зачастую скорее склонны усматривать в ней признаки «неблагополучной семьи» и неспособности матери справиться с воспитанием, чем видеть в ней саму нуждающейся в помощи и защите взрослую женщину. Это одна из самых, на мой взгляд, ярких иллюстраций того, что российская система реагирования на домашнее насилие была выстроена — там, где она вообще выстроена, — вокруг единственного сценария «взрослый обидчик, взрослая жертва» и не предусматривает вообще никакого языка и никаких инструментов для случаев, выходящих за эти рамки.

Отдельный проект федерального закона о профилактике семейно-бытового насилия обсуждается в России с 2016 года. За эти годы он проходил через десятки редакций, общественные слушания, резкую критику с диаметрально противоположных позиций — одни считали его недостаточным, другие видели в самом понятии «семейно-бытовое насилие» угрозу традиционным семейным ценностям. Закон так и не был принят. Пока идёт эта дискуссия, женщины и дети, о которых должен был бы заботиться этот закон, продолжают существовать в правовой реальности, где основная тяжесть защиты себя и своих детей лежит на них самих — а не на государстве.

Особенно уязвимы в этой системе дети. Ребёнок, ставший свидетелем насилия над матерью, — а не только его непосредственной жертвой — по всем современным представлениям детской психологии переживает собственную, самостоятельную травму, сопоставимую по глубине последствий с прямым насилием. Однако в правовой практике факт свидетельствования насилия крайне редко становится самостоятельным основанием ни для защитных мер, ни для учёта при определении места жительства ребёнка после развода родителей — истории Натальи и её детей в этой книге далеко не редкость, а скорее правило. Органы опеки, призванные защищать интересы детей, зачастую реагируют только на прямое насилие в отношении самого ребёнка, оставляя без внимания то, что происходит с его психикой, когда он годами слышит крики и удары за стеной или наблюдает их напрямую.

Изменение этой ситуации требует не только индивидуальной психологической работы с каждой отдельной женщиной — хотя эта работа спасает жизни и её невозможно переоценить, — но и системных изменений: принятия закона о профилактике семейно-бытового насилия с реальным механизмом охранных ордеров; обязательного профильного обучения сотрудников полиции распознаванию и корректному реагированию на случаи домашнего насилия; создания достаточного числа кризисных центров и приютов в каждом регионе, а не только в крупных городах, как показывает история Юлии из восьмой главы; законодательного признания свидетельствования детьми насилия над матерью как формы вреда, требующей защитных мер; а также наделения судебных приставов реальными, быстрыми полномочиями по розыску и принудительному исполнению решений об опеке, вплоть до рассмотрения вопроса о самостоятельной уголовной ответственности за умышленное неисполнение вступившего в силу решения суда о месте жительства и порядке общения с ребёнком, как показывает история Алины из четырнадцатой главы.

Эта книга — не юридический трактат и не программа реформ. Но каждая история в ней — это, помимо личной трагедии и личного пути к исцелению, ещё и иллюстрация того, в какой момент система, призванная защищать, не сработала: участковый, не составивший протокол; суд, не учитывающий факт насилия при определении порядка общения с детьми; отсутствие кризисного центра в шаговой доступности; отсутствие юридического механизма, который позволил бы Ирине из седьмой главы отстоять свою долю в бизнесе без изнурительной судебной борьбы. Я надеюсь, что читатели этой книги — будь то психологи, юристы, законодатели или просто неравнодушные люди — увидят за индивидуальными историями системную проблему, которая требует системного, а не только индивидуального решения.

Пока это решение не найдено на уровне государства, единственным реальным ресурсом для женщины, столкнувшейся с домашним насилием, остаются благотворительные фонды, кризисные центры и горячие линии, работающие часто на грани возможностей и на средства благотворителей — там, где должна быть системная государственная поддержка.

Проблема не только российская, но острота — своя

По оценкам Всемирной организации здравоохранения, регулярно приводимым в открытых международных публикациях, примерно каждая третья женщина в мире хотя бы раз в жизни сталкивается с физическим или сексуальным насилием со стороны партнёра. Это позволяет говорить о домашнем насилии как о глобальной проблеме общественного здоровья, а не о специфически российской особенности или, тем более, культурной норме, как иногда пытаются представить это явление отдельные консервативные комментаторы. Вместе с тем именно отсутствие в России полноценного профильного законодательства и системы государственной статистики — в отличие от многих стран, где подобные законы и системы учёта действуют уже десятилетиями, о чём подробнее рассказано в одном из приложений этой книги, — придаёт российской ситуации особую остроту: женщина оказывается один на один не только с обидчиком, но и с полным отсутствием ясного, предсказуемого правового механизма защиты.

Культурная нормализация как часть проблемы

Отдельным фактором, затрудняющим и распознавание, и своевременное реагирование на домашнее насилие в российском обществе, остаётся культурная нормализация отдельных его форм — от бытовавших десятилетиями поговорок до сохраняющейся до сих пор в некоторых медийных продуктах романтизации ревности и собственничества как признаков «настоящей любви», что наглядно проявилось, например, в истории Кристины из десятой главы этой книги. Изменение законодательства, при всей его критической важности, вряд ли будет по-настоящему эффективным без параллельного, медленного, но необходимого пересмотра этих культурных установок — теме, к которой я вернусь подробнее в заключении.

История