Спорный образ поведения. Рассказки веселые и не очень

Старая фотография

Не знаю, как у других, а мое сердце то замирает, то вдруг качает кровь гораздо быстрее, когда я смотрю на свои старые фотографии. Память мгновенно переносит в те блаженные годы, когда безоблачное светлое будущее только ожидало впереди, грандиозные мечты-идеи казались исполнимыми, а все родные и близкие были ещё живы и здоровы.

Я несказанно благодарен верным друзьям и товарищам, регулярно выискивающим, чудесным образом находящим и присылающим любые кадры прошлого. Эти запечатленные моменты жизни чувствительно будоражат сознание и выдергивают из глубин памяти совсем, казалось бы, затертые временем эпизоды.

К глубокому сожалению, с фантазией дела у меня обстоят неважно, на что регулярно сетует руководитель нашей литературной мастерской. А пожелтевшие фотографии позволяют целенаправленно путешествовать «по волнам моей памяти», выуживая из нее давние реальные события и подробности, кажущиеся молодым современникам фантастикой.

Полгода назад из небытия неожиданно возник старинный приятель, бывший одноклассник Алик «Робин», не виденный лет сорок пять. Радостный реюньон превзошел все ожидания, но главным подарком оказались фотографии пятидесятилетней давности, о существовании которых я может когда-то и знал, но совершенно запамятовал.

* * *

Отгуляв «широкой масленицей» в середине весны 75-го года проводы «Робина» в армию, летом мы с Андрюшкой «Крексом» отправились к нему на присягу в воинскую часть в дальнем Подмосковье. И вот он — наглядный документ: «как молоды мы были»9! Я с изумлением и восторгом всматривался в наши совсем еще юные, доверчивые лица и несказанно удивлялся щегольскому прикиду той поры. Приметы времени, отраженные в предметах гардероба, сразу навеяли массу воспоминаний.

Во-первых, клёш. Именно с начала 70-х прошлого века я полюбил модный тогда фасон брюк и предпочитаю его всем остальным до сих пор. На фото — один из шедевров моего портновского мастерства — последний писк моды на тот момент — «джинсы» из авиационного брезента с двумя накладными карманами, гульфиком на шнуровке и клешем 42 сантиметра.

Только после вторичной покраски материала в ближайшей химчистке во дворах улицы Трофимова удалось достичь потрясающего ровного цвета «индиго». Ателье Службы Быта с неохотой брали ткань в покраску, без гарантии, что обязательно указывалось в квитанции. Я «вылизывал» этот триумф дизайнерской мысли в течение двух суток, стежок к стежку, самолично ставил металлические люверсы под шнурки на ширинке и тщательно вымерял длину штанин, чтобы не трепались об асфальт.

Впоследствии неубиваемые практически джинсы прошли через ряд приключений, часть которых помнится по сей день. На «стриту» меня одолел просьбами центровой персонаж Равиль, страстно желавший поразить наимоднейшим нарядом родню в Орехово-Зуево, так что неделю штаны отирались в Подмосковье. После их возвращения в Москву я снова щеголял в своем индиго-брезенте недолго, так как не смог отказать приятелю Володьке «Бычману» в слезной мольбе покрасоваться в потрясающих «техасах» на дне рождения обожаемой девушки в ведомственном пансионате. Там, наконец, случилось долгожданное слияние тел и душ, ввиду чего «Ромео» задержался на неделю. А я все это время вынужденно форсил в Вовкиных темно-бордовых клешах, пошитых из скоммунизденной в местном ДК тяжелой бархатной портьеры. Через год тот же Вовка выкупил полюбившиеся джинсы по остаточной стоимости.

Ввиду наивысшей, так называемой нулевой, секретности у Отца, Маму выпускали в командировки только в соседнюю Болгарию, хотя ее коллеги летали в деловые поездки по всему миру. Но и от братушек она старалась привезти обожаемым сыновьям подарки. Яркий вязаный полосатый жилет в облипку произвел неизгладимое впечатление на «стриту» и «сейшенах», правда, проносился недолго из-за моего пристрастия к участию в товарищеских недоразумениях.

А вот сверхмодный бледно-алый батник в персидских огурцах ивановской фабрики «Мечта», наоборот, оказался очень крепким, и в нем еще успел покрасоваться младший Брат, когда подрос.

Легкий с отливом плащик с Отцовского плеча, привезенный ему в подарок в конце 60-х двоюродной сестрой — морячкой торгового флота, абсолютно неизвестного в ту пору у нас французского дизайнера Paco Rabanne10, прослужил мне верой и правдой до окончания институтских лет, вызывая неприкрытую зависть центровых щеголей.

Я к тому моменту уже посещал военную кафедру и потому носил вполне уставную прическу, а вот Андрюшка мог себе позволить кудри буйные до плеч. Я же свои остриг за полгода до этого, в самом начале третьего семестра, о чем несказанно горевал. Некоторые мало и средне-знакомые персонажи, включая симпатичных барышень, почти перестали меня узнавать при встречах на «стриту», «сейшенах» и в дружеских компаниях. Только запоминающаяся одежка и выручала.

* * *

Самой привлекательной внешностью в нашей дворовой компании обладал именно Андрюшка, но отличался очень невысоким ростом и исключительно изящным телосложением. Остальные же, как на конвейере отштампованные: рост 175 сантиметров, плюс-минус, размер 44—46. Невеликое отличие в габаритах очень помогало в период тотального дефицита модной импортной одежды.

Конечно, мы не уподоблялись героям рассказа американского классика11, но товарищескую помощь друг другу регулярно оказывали. То Мишка «Нильсон» в моих джинсах и джинсовом блайзере Кости «Малыша» выступал свидетелем на свадьбе приятеля, то я в ультрамодной куртке «сафари» Вовки «Бычмана» выезжал на гастроли во Владимир с рок-группой приятеля Кольки «Куки».

МАИ в шутку называли «физкультурным институтом с инженерным уклоном» из-за значительной роли спортивной подготовки в учебной программе. Как следствие, студенты, достигшие высоких спортивных успехов, жили припеваючи, со всяческими послаблениями по учебной программе и режиму посещения. Один из таких отличившихся спортсменов, хукер12 институтской команды регби, перевелся в нашу группу на втором курсе из заводского филиала МАИ-ВТУЗ13. За тот неполный семестр, что Гарик с нами проучился, на занятиях он появлялся нечасто, но мы успели подружиться.

В первую же совместную прогулку по Соколу он поразил меня укоренившейся привычкой проверять водосточные трубы на прочность резким ударом головы, пояснив, что этот прием очень помогает в игре. Весь путь нашего следования отмечали ровные округлые вмятины на металле труб, причем, на проходящем активном общении эти разминочные страйки14 никак не сказывались. В свободное от усиленных тренировок время Гарик регулярно «утюжил фирму»15, и познакомил меня с несколькими центровыми «утюгами»16, что в дальнейшем решило основные проблемы с модной экипировкой.

Как правило, или сам Гарик, или его напарник «Гар», специализирующийся на «бундесах»17, объявлялись у нас во дворе в оговоренное время с дюжиной джинсов всех фасонов и наименований, в основном двух размеров — 30”*32»18 и 32”*32», из которых желающие выбирали себе подходящие. Специально для «Крекса» у тщедушных иностранцев добывались маломерки редкого 28» размера, в каковых он и щеголяет на старой фотографии.

В руке у Андрюшки старинный докторский саквояж, один из двух доставшихся мне от Деда и пользовавшийся фантастической востребованностью среди моих друзей ввиду уникальности. Изготовленный в самом начале 20-го века из толстой свиной кожи, он, конечно, несколько утратил первоначальный лоск, но выглядел вполне прилично и, главное, все еще сохранял исходную форму параллелепипеда и отлично застегивался на две хитрые металлических защелки. Впоследствии, этот саквояж стал основной ручной кладью моего напарника по Гурзуфским приключениям, Шуры «Помидора», при многочисленных поездках в Крым, пережил массу приключений, но сохранил основные потребительские качества. Умели делать во времена гнетущего царизма.

Даже кратковременное ментальное погружение в атмосферу юности поднимает настроение мощно и надолго. Сразу забываешь и о мелких текущих неурядицах и о небольших проблемах со здоровьем, и снова тянет окунуться в водоворот активной и беспечальной давней жизни.

Но, с огорчением осознаешь, что больше половины друзей и соратников по молодецким игрищам и забавам уже ушли в «долину теней», и этот печальный факт сразу примиряет с мирной и размеренной пенсионерской действительностью.

И ностальгия по прошлому только сладко щемит сердце!

Печальное и поучительное сказание о «Левисе»

«С цветка на цветок молодым стрекозлом порхает, летает и мечется»,

На стенах коридора уютной холостяцкой квартирки в центре столицы у одного из моих сверстников и коллеги по первому после институтскому месту службы, в те давние времена красовались крупноформатные агитки определенной предостерегающей и профилактической направленности. Красочные плакаты приятель «скомуниздил» в соседнем КВД19 на улице Чехова, который эпизодически посещал. Один из них, как раз, изображал озорного распутника стрекозла, беззаботно перелетающего с ромашки на ромашку с симпатичными девичьими личиками в центре каждого цветка и потому гневно заклейменного над рисунком малоизвестной строфой поэта Революции.

С Вовкой «Левисом» мы познакомились на каком-то сейшене поздней весной 74-го. У двух ровесников-первокурсников технических ВУЗов мигом нашлись общие интересы и пристрастия. Мы оба обожали рок-музыку и неровно дышали к симпатичным барышням. Правда, меня больше влекла первая составляющая, а Володьку — вторая, но на «стриту20» и «сейшенах21» тех лет удавалось их совмещать.

Безбедные детство и отрочество «Левис» провел на Арбате, позднее перенеся молодецкие забавы на Калининский проспект. В Арбатских переулках отучился во французской спецшколе, где его мама трудилась завучем. Благодаря этому, с группой передовых учеников Вовка несколько раз посетил Париж по школьному обмену, где и приоделся впрок в изделия фирмы «Levi’s», наградившие его заграничным прозвищем. Его отец, старший офицер ГРУ, регулярно пребывал в командировках и воспитанием сына особо не занимался.

В год окончания школы семья переехала в просторную трехкомнатную квартиру на Полежаевской, полученную отцом вместе с очередным званием. Но каждый день Володька после занятий отправлялся на прогулку по «малой родине» — «Калине», а после знакомства со мной — по улице Горького. Приключениям нашим того времени на всех фронтах — амурном, музыкальном и прочих — несть числа. О некоторых я упоминал в старых Рассказках22, но большая часть пока остается неосвещенной.

Вместе с музыкантом Колькой «Кукой» мы втроем «утюжили фирму»23, сопровождали Колькину группу на концертах, путешествовали по Золотому кольцу и очень сдружились. Я познакомил Вовку с институтскими сокурсниками, нашей дворовой командой и другими, близкими мне людьми.

На третьем курсе «Левиса» отчислили из МЭИСа24 за хроническую и непроходящую неуспеваемость. Но он сумел перевестись с потерей курса на физический факультет МГПИ25, что при его любвеобильности открывало массу широких возможностей. Помимо Вовки в новой группе учились еще два мальчугана, а остальные четырнадцать — девушки. Кроме того, в педагогическом ВУЗе овладевала знаниями молодежь из братских социалистических и развивающихся стран, что выявило у Вовки нездоровую страсть к мулаткам. Несколько раз мы с боями прорывались в общежитие института на улице Космонавтов к его кубинской пассии Сильвии и её смуглым подружкам.

Наше с «Левисом» приятельство продлилось года три и одномоментно прекратилось, когда он, не особо задумываясь, разрушил отношения с моей названной сестрой, наплевав на первое серьезное чувство девушки, что вызвало у нее тяжкие и затяжные переживания. После серьезного мужского разговора с мордобоем наши с Вовкой пути сразу и окончательно разошлись.

* * *

Постоянством в любовных привязанностях «Левис» не отличался и перманентно находился в поиске очередной жертвы. Ветреный нрав и сексуальная разнузданность закономерно привели к трагическому концу. Но о финале его недолгой жизни я узнал через много лет и из совершенно неожиданного источника.

Один из моих самых близких друзей периода юности и молодости, Мишка «Нильсон», несколько раз отлежал в «психушке»26, куда его упекал высокопоставленный отец после бурных идеологических диспутов, переходящих в «товарищеское недоразумение». И в поднадзорной палате «пятнашки»27 Мишка знакомился со всякими необычными персонажами, попавшими туда по различным причинам. Одним из таких пациентов оказался Игорь «Швед»28, очень привлекательный юноша с правильными чертами лица и тонкой нервной организацией, на которого даже недолгое пребывание и специфическое лечение в закрытом стационаре оказало совершенно губительное воздействие. Во-первых, он плотно подсел на алкоголь и наркотики, а, во-вторых, необратимо пострадала психика.

Дальнейшая жизнь Игорька представляла собой череду отлежек в психиатрических лечебницах с целью понижения дозы применяемых препаратов. Ввиду сильной «нездоровости на голову» по большинству статей УК29 он был неподсуден, чем активно пользовался. Однажды, Игорь с еще двумя такими же ухарями забрались в квартиру соседа — доктора, где надеялись разжиться деньгами или веселящими напитками. Расчет себя оправдал, и Игорь изрядно угостился коньяком, как только обрёл желаемое. Поэтому, наряд милиции, приехавший по звонку бдительных дворовых пенсионерок, обнаружил его сладко дремлющим на кухне докторской квартиры. Помещенный в СИЗО до определения его дальнейшей участи, Игорь в камере внезапно встретил резко выделяющегося модной и дорогой одеждой персонажа, показавшегося смутно знакомым. Разговорились, и выяснилось, что это когда-то давно встреченный в моей и «Нильсона» компании Володя «Левис», далее поведавший в доверительной беседе историю попадания в узилище.

Успешно закончив педагогический институт, Володя, спасибо родителям, получил свободное распределение и приступил к службе в небольшом НИИ. Привычки бурной юности никуда не делись, а с годами только набрали обороты. Как-то в начале осени «Левис» барражировал с приятелем по «стриту», имея целью познакомиться с не особо притязательными барышнями для альковных утех. После продолжительного променада с заходами в «Космос», «Московское» и еще пару центровых кафешек им встретилась только одна отзывчивая, симпатичная и весьма половозрелая девушка, охотно согласившаяся составить компанию приятным молодым людям. Свободная жилплощадь располагалась в районе ВДНХ, так что друзья озаботились поисками такси. И как назло, ни одной свободной машины с шашечками и ни одного частника в течение получаса активного голосования. Неожиданно, у кромки тротуара резко притормозил огромный правительственный «ЗиЛ-114», и улыбающийся водитель предложил подбросить заметную троицу «куда скажете».