- -
- 100%
- +
– Я не про это тебя спросил, Ёлка.
– Это кристаллы. Всё, что есть у меня и у Пепла. Ты знаешь про Аквамарина. Мы не можем существовать без лидера. И нам нужна твоя помощь.
Он задумчиво проводит языком изнутри по нижним зубам.
– Ты хочешь меня купить?
Жаба любит богатство, любит, чтобы было чем платить.
– Здесь товар, скорее, мы. Мы продаём себя.
Он отклоняется на мягкую высокую спинку кресла.
– За кого ты меня держишь, Ёлка? Я что, по-твоему, не человек?
Мне становится стыдно. Аква бы поступил мудрее: сначала бы попытался просто договориться. Но я как будто бы боюсь упустить возможность, а потому от тревожности совершаю глупость.
– Мы с тобой не друзья, Жаба. Я не хочу вплетать сюда Кислого, это неправильно, но мне просто больше не к кому идти.
– Поэтому ты решила, что я продаю места в своём отряде? – оскорблённо спрашивает он.
– Извини меня. У меня пропал брат, у отряда – лидер, мы ищем его, а без толку.
– У нас тоже пропал человек, но я даже представить не могу, что делал бы мой отряд, пропади я… И ты права, неправильно сюда сейчас приплетать Кислого, но… ты и Аква были с ним в самое сложное время. Это говорит мне о многом. Я готов принять тебя и Пепла в свой отряд. Без всей этой мишуры, – он указывает на сумку.
– И Змею!
– Змею… – он потирает подбородок.
– У неё в крови…
– Я знаю. Я не Паук, Ёлка. Но я слышал, что недолюбливаете друг друга…
– Да, но я боюсь, что… что Паук переманит её к себе, а она, правда, беспокоится об Аква.
– Хорошо.
– Но если… если… когда Аква вернётся, мы ведь сможем вернуться к нему?
– Конечно.
– Жаба, спасибо, – я чувствую, как слёзы появляются у меня на глазах.
– Но жить вы будете по правилам моего отряда, и с этих пор я – ваш лидер, и вы слушаетесь меня. То, что было в вашем отряде, как вы жили, меня не интересует. Я не потерплю, чтобы из-за вас мой отряд развалился. Нам тоже тяжело, Ёлка. На Космосе держались почти все наши музыкальные проекты.
– Мы будем делать всё, что ты скажешь. Но мы… не такие как вы.
– Участия в группах и прочем я требовать от вас не буду. Только если сами изъявите желание, но я думаю, что вам сейчас не до творчества.
– А жить мы останемся в своём районе?
– Для тебя это принципиально?
– Мой дом напротив дома Аква. Я просто жду, что он вернётся.
– Хорошо.
Так распадается наш отряд. Пламя, Хрусталь и Лётчик переходят к Календуле. Насколько я знаю, договариваться ходил Лётчик. Он симпатичный, так что я не удивлена, что Календула взяла его и Хрусталя. Не знаю, может, им вдвоём удалось уговорить её принять и Пламя. Когда мы встречаем друг друга, здороваемся, иногда просто киваем головой, иногда перекидываемся парой дежурных фраз. Нас слишком много связывает, и эта связь словно мост висит над пропастью, которая нас теперь разделила. Аква хотел, чтобы мы были семьёй. Мы остаёмся семьёй, только живём теперь по-разному.
Ни я, ни Змея не прекращаем поиски, хоть они теперь и становятся затруднительными. Множественным коллективам Жабы постоянно требуется помощь, а это отнимает драгоценное время. Помощь с костюмами, аппаратурой, переносом вещей, расстановкой, составлением расписаний и прочим. Я знаю, что перечить Жабе нельзя, но, оказываясь в потоке, я чувствую себя поглощённой им. Кажется, я не была на поисках уже неделю.
А потом Змея зовёт меня в Дом Шлюхи. Меня это удивляет, потому что мы ещё не начинали исследовать крупные места города, но я соглашаюсь прийти в назначенное время.
За окном поливает дождь, и ждать Змею у входа я не стала, так что вхожу внутрь. За стойкой – немая тень. Чувствую себя неловко. По лестнице спускается Шлюха с каким-то чемоданчиком в руке.
– А вот и ты, Ёлка! – Шлюха улыбается, будто моё появление заставило кого-то ждать.
– Я жду Змею, она…
– Знаю-знаю, – Шлюха ставит чемоданчик на стойку, похлопывая по нему. – Это ей от тебя.
– Что это?
– Кровь.
Я открываю чемоданчик и вижу в нём около полулитра крови.
– Зачем мне её кровь?
– Не тебе, а Пауку.
Это вызывает во мне негодование. Зачем Змея отдаёт ему свою кровь?
– Какого чёрта? – захлопываю крышку.
– Ёлка, не сердись, – бледная Змея стоит наверху лестницы, держась за перила обеими руками. – Это плата за безопасное пребывание в его районе.
– Ты разговаривала с Пауком?
– Четыреста миллилитров не так уж много, а для него мне не жалко.
– Он явно дурит тебя! Если он так просто согласился, значит, Аква у него нет.
– Или он этого не знает. Или он его спрятал и уверен, что мы его не найдём, – она спускается по лестнице. – Он даёт мне двадцать четыре часа с момента передачи крови. Двадцать четыре часа в его районе.
– Сутки – это мало!
– Это лучше, чем ничего. Я потом сдам кровь ещё.
– Надо было это обсудить со мной. Нельзя доверять Пауку. Какие условия он выдвинул?
– Один человек, двадцать четыре часа, полная безопасность.
– Ты не пойдёшь, – я хватаю чемоданчик и прижимаю к груди.
– Нет, я должна! Я позвала тебя не за тем, чтобы ты меня отчитывала или отговаривала, – тон её речи меняется. – Я позвала тебя, чтобы ты знала, где меня искать и с кого спрашивать, если я не вернусь. Потому что Паук есть Паук. И я понимаю риски.
– Я иду. Ты безрассудна, поступаешь необдуманно, я тебе не позволю просрать эти двадцать четыре часа.
– Паук запугивает, но он не дурак. Я сказала ему, что предупрежу других. Я не думаю, что это опасно.
– А я думаю. Шлюха, дай ей что-нибудь поесть и…
– Я буду ждать тебя у третьего дома от границы района Паука, – перебивает меня Змея.
Я злюсь на неё. Впрочем, она знала, чем купить его. И он повёлся. Но верить Пауку…
На встречу с ним мы приходим вдвоём. Он удивляется, когда Змея говорит, что в Паучье Логово пойду я. Впрочем, ему всё равно. Он говорит, что время пошло и не ручается за то, что будет, когда оно кончится.
Я приступаю к поискам.
С вечера льёт дождь. Это те самые осенние дожди, после которых понимаешь, что тепла ждать не стоит, что будет становиться только холоднее, что будешь мёрзнуть в квартирах, пока не появится отопление, мокнуть на улице и только надеяться на тепло.
Сыро, мёрзло, пасмурно. Дома в Паучьем Логове высокие, тонкие, как спички. Конечно, времени на всё не хватит. Времени никогда не бывает достаточно. Потому что его мы придумываем себе сами.
Ночью дождь успокаивается, уже не поливает так активно, но и не прекращается совсем. Завывает пробирающий до костей ветер. Захожу внутрь очередного пустого дома и поднимаюсь. Слышу, что кто-то спускается вниз. Да, Паук обещал безопасность, но нужно иметь и свою голову на плечах. Прячусь, прижавшись к стене у лифта, и осторожно выглядываю, когда некто в чёрном проходит мимо, не замечая меня. Но даже в ночи я узнаю фигуру, и имя само срывается с моих уст, не давая мне даже времени подумать, стоит ли его называть:
– Мрак?
Фигура останавливается и оборачивается.
– Что ты тут делаешь? – удивляюсь я.
Да, это она.
– Кажется, то же, что и ты, Ёлка, – после длительной паузы отвечает мне она. Я понимаю, что меня она почти не видит, и выхожу к ней. – Ищу кое-кого.
– Ты ищешь Аква? – удивляюсь я. Это неожиданно и странно.
– Не только его.
Мы немного молчим.
– Теряем время, – она разворачивается, но я чуть сбегаю по ступенькам и говорю:
– Ты теперь с Пауком?
Меня не волнует этот вопрос. Если она ответит «да», это будет предательством всех нас, всего отряда, а особенно Аква. Но… разве мы лучше? Мы, решившие распасться, чтобы спастись?
Мрак усмехается:
– Я всегда одна.
– Ну да…
Она спускается дальше.
– Ты нашла что-нибудь? – спрашиваю я.
Мы будто встретились на перекрёстке дорог, будто мы давно разошлись и вот встретились. И мы знаем обе, что мы ищем, и знаем, что можем помочь друг другу, но поиски будем вести по отдельности, потому что её путь не совпадает с моим, а лишь пересекается.
– Ты только мешаешь, – она не останавливается.
– Хоть что-нибудь! – отчаянно произношу я.
Замирает. Молчит.
– Ничего. А ты? – она даже не поворачивается ко мне.
– И я ничего, – тихо отвечаю ей.
Подхожу. Она всегда всех сторонится, но она всё-таки имеет маломальское отношение к Аква и к отряду, это то единственное, что сближает нас. И она ищет его. Почему-то.
– Как ты сюда пробралась? – спрашиваю её.
Я вдруг понимаю, что совсем ничего о ней не знаю, а мы ведь знакомы не первый год. Я знаю о ней только то, что знают все: она пьёт и ходит на ходки. Никогда не приходила на ходки пьяной. Но где она живёт? В каком районе? Чем живёт? Чем занимается в свободное от ходок время? Почему её привёл Аква? Как они познакомились?
– В Логово? – она пожимает плечами. Мы стоим на ступеньках и смотрим в выбитое окно, за окном капает дождь, на нас дует ветер. – Как и ты. Просто пришла.
– Паук знает, что я здесь.
– В смысле? – она смотрит на меня.
– Змея дала ему свою кровь, чтобы я могла пробыть здесь двадцать четыре часа.
Она снова усмехается:
– Умно. Паук не знает, что я здесь, – она вздыхает. – Давай не будем терять время.
Пока мы спускаемся к выходу, дождь снаружи вдруг вытаскивает из моей памяти эпизод, связанный с ней.
– Ты как-то блевала… по пьяни. Пепел подошёл к тебе… но мы в итоге оставили тебя одну. Не надо было. Извини.
Она непонимающе смотрит на меня:
– Я этого не помню.
Мы стоим у выхода под козырьком. Мрак начинает показывать мне рукой:
– Отсюда досюда – ничего, я обошла. В эти кварталы не суйся, они жилые. Паук, конечно, впустил тебя, но рисковать не стоит, – она говорит так уверенно и буднично, будто уже давно здесь ходит. Может, она всё-таки врёт и перешла к Пауку? – Я иду вон туда. А ты можешь пойти туда.
– Хорошо. Мрак, ты скажешь мне, если найдёшь что-то?
– Сегодня или вообще?
– Вообще.
Она немного думает.
– Ладно. Тогда и ты тоже.
– Хорошо. Почему ты ищешь Аква? – через паузу спрашиваю я, понимая, что другой возможности задать этот вопрос у меня уже не будет.
Мрак долго смотрит на меня.
– Удачи в поисках, Ёлка!
И она уходит в ночь. Я иду туда, куда она указал мне. Она явно не хочет пересекаться и работать вместе. Я чувствую от этого облегчение. Она мне не понятна, и я сомневаюсь, что она ищет Аква и кого-то ещё по доброте душевной, и я не верю, что она готова сообщить мне о чём-то, что может пролить свет на его исчезновение. Это как встретить знакомого и сказать ему: «надо бы выпить как-нибудь вместе», зная, что вы никогда не предпримете попыток к этому.
Отчего-то после этой встречи я чувствую, как тяжелы мои руки. Они опускаются. Его ищут несколько человек, во многих районах, но всё безрезультатно. Голову пронзает мысль – и одновременно с ней из кожи прорастает очередная иголка: мы его никогда не найдём. Я сажусь на ступеньку внутри дома и начинаю плакать. Это похоже на то, как мы отчаянно пытались спасти Кислого, верили в успех, теряли всякую надежду, и в итоге он умер. Наши усилия неизмеримо малы перед тем, что творит жизнь. Иногда мы сами закапываем себя всё глубже и глубже, думая, что спасаемся, но в результате раним себя только больше.
Я вытираю слёзы, выдыхаю и иду исследовать местность дальше.
Я знаю, что за сегодня я ничего не найду.
Змея ждёт меня в условленном месте. Она приносит мне термос с горячим сладким чаем и бутерброды с сыром, которые когда-то были горячими. Я говорю ей о пустых результатах и молча ем.
Светает.
Я голодна, это правда, но ем я не из-за голода, а только чтобы выказать свою благодарность за принесённую еду, хотя я бы хотела сейчас просто отправиться домой, спать. Мы сидим на лавочке под выключенным фонарём. Рассвет давит своим новым началом.
– У нас с тобой общее горе, – говорит Змея. – И мне очень жаль, что именно оно сближает нас, но я рада, что нас с тобой хоть что-то сближает.
Это задевает меня. Я не хочу, чтобы мы сближались. Я хочу, чтобы у нас не было ничего общего.
– Нет, Змея, горе у нас разное: ты потеряла парня и можешь найти другого, а я потеряла брата.
Я допиваю чай, благодарю её и ухожу. Больше мы вместе на поиски не ходим.
Вернувшись домой, я впервые за всё это время выключаю свет в той самой комнате, окна которой выходят на его дом. Это будто мой крик, бессловесный, немой крик. Может, он как-нибудь услышит его, заметит отсутствие света в моём окне, сжалится надо мной и вернётся. Это то, во что я сейчас готова верить.
Свет из его окна бессовестно горит.
Жизнь давит на меня своей нескончаемостью: мелкие заботы, расстановка приоритетов, ночь меняет день, день – ночь. Жизнь будто кричит мне в ухо: «смотри, как прекрасен мир!», но исчезновение брата ослепило меня, и я ничего не вижу. Чувства не исчезают, не притупляются, они оседают на дно, уходят на задний план, а на передний не выходит ничего.
Годы идут, и мы справляемся сами, как можем. Я хожу к Шлюхе втайне от Пепла. Шлюха выделяет мне тень, и пока та высасывает из меня то, что грузом ежедневно скапливается у меня на сердце, как осадок после химической реакции утреннего ритуала пробуждения, я выдёргиваю из себя иглы. Тонкие струйки крови бегут по моим рукам, а в кулаке я сжимаю иглы. Никто не делает нам больнее, чем мы сами.
Я боюсь отпустить Аква… Я боюсь, что он вернётся, если я его отпущу, а если не отпущу, то не вернётся. Мысли о том, жив он или мёртв, в порядке или нет, здесь или где-то ещё, превращаются в рутинные, как выпить чашку кофе с утра. Я их будто не замечаю даже, но они всегда во мне. Надежда подобно яду убивает, но, вооружившись незнанием, делает это мучительно медленно.
Может быть, смерть – это не худшее, что происходит. Когда умер Кислый, всё было понятно. Может быть, тогда это было не так кристально ясно, ибо эмоции как туман окутывали меня, но смерть – это конечная точка, и ты всегда знаешь, что из мёртвых не возвращаются. Аква пропал, исчез, и это совсем другое.
Зимним днём я подхожу к сторожке Художника. Я не была здесь, кажется, целую жизнь. Я смотрю на бетонные блоки забора, такие большие и тяжёлые, как граница между смертью и жизнью. Там, за ними, лежит Кислый, и я знаю это.
Дверь сторожки открывается.
– Чего тебе? – старик в растянутом синем свитере и тапочках на босу ногу щурит глаза.
– Здравствуй, Художник, – подхожу к нему ближе, оставляя на снегу следы.
– Опять к своему пришла?
Я тыльной стороной ладони провожу по губам, нервничая:
– У меня к тебе просьба. Вырой, пожалуйста, могилу. Для Аквамарина.
Художник тут же меняется в лице, выпрямляется, насколько ему это позволяет старость:
– Нашли?
Я отрицательно мотаю головой.
– Тогда зачем это?
Слёзы льются. Мне хочется, чтобы он сейчас обнял меня. Этот старик, от которого несёт потом, копотью и спиртом.
Наверное, он мне откажет. Он не любит, когда к нему приходят.
– Его нет, его нет. А я не могу ждать.
Он смотрит на меня исподлобья, сердито:
– Вырою я могилу! – отмахивается и уходит. – Нехорошо это.
На той кассете, что мне давно дала Смог, и правда записи песни. Записи плохие. Такое ощущение, будто кто-то хотел записать репетиционный процесс, не песни, а то, как это всё проходит. Много остановок из-за неправильных нот или ещё чего-то. Но в конце голос Кислого:
– Всё, давайте уже есть. Убирайте инструменты!
– Давайте помогу, – тут же раздаётся голос Аква. – Куда ставить?
– Сюда ставь.
Запись обрывается.
– Всё, давайте уже есть. Убирайте инструменты!
– Давайте помогу. Куда ставить?
– Сюда ставь.
– Всё, давайте уже есть. Убирайте инструменты!
– Давайте помогу. Куда ставить?
– Сюда ставь.
– Всё, давайте уже есть. Убирайте инструменты!
– Давайте помогу. Куда ставить?
– Сюда ставь.
– Всё, давайте уже есть. Убирайте инструменты!
– Давайте помогу. Куда ставить?
– Сюда ставь.
В его квартире пыльно. Из стен прорастают самородки. Я стою в дверях его комнаты, из окна которого вижу своё окно. Свет освещает его матрац, на котором она спал, и остальные предметы его жизни. Моя боль, свернувшись в клубок, греется под этим искусственным светом.
Если у него всё хорошо, если у меня всё хорошо, то в наших комнатах горит свет. Свой я выключила давно. Моя рука тянется к его выключателю. Я не знаю, что чувствую. Я прощаюсь со своим братом, с его комнатой, с его голосом, с его улыбкой…
Я выключаю свет.
• Лампабикт – Боль
Я Космос. И мне нравится моё имя. Потому что оно, как и музыка, всеобъемлюще. И я всеобъемлющ.
Быть хорошим человеком просто. Это значит не совершать дурных поступков. Дурной поступок – это когда от твоего поступка кто-то страдает. Кажется, всё понятно. Всё просто. Я за то, чтобы помогать тем, кто нуждается, просто потому что, пожалуй, именно это делает меня человеком. Быть с тем, кто в тебе нуждается, не оставлять его в трудную минуту, протянуть ему руку помощи и подставить своё плечо… Это ведь несложно?
Или нет?
• Måneskin – Zitti e buoni
Мне везёт. По жизни. Я знаю, что я везунчик, но стараюсь этим не злоупотреблять. Кто знает, может, существует лимит везения, а я черпаю его вёдрами?
Мне везёт, потому что за горизонтом – как они его называют – меня находит Аквамарин. Конечно, изначально я скептически отношусь к нему, но позже я убеждаюсь, что это действительно было большое везение. Аквамарину присуща ответственность, да и к тому же никто не ходит за горизонт, а он пошёл, и, получается, спас меня. Горизонт – очень унылое место. И без Аквамарина меня бы тут не было.
Мне везёт попасть в команду Жабы. Я испытывал чувство долга перед Аквамарином за то, что он вывел меня в город, но мне не хотелось попасть в его отряд. Я даже этого побаивался. Но я не могу объяснить, почему именно. Он вроде хороший парень, безусловно, со своими тараканами в голове. Ну, а кто без них? Но я, видя его, будто испытываю стыд, неловкость за своё пребывание здесь. Звучит ужасно глупо и надуманно, но я не могу себе этого объяснить.
Не всё в этом мире можно объяснить, как бы нам этого ни хотелось.
Мне везёт попасть в команду Жабы и раскрыть свой музыкальный потенциал. Я оказываюсь нужным всем, всюду. А это чертовски приятно творческому человеку. И, не скрою, тешит моё творческое эго. Сыграть на скрипке – пожалуйста! Соло на гитаре? Вот он я! Барабанная партия? Дайте мне две палочки, и я покажу вам, на что я способен. Душа моя больше лежит к гитаре. И когда я остаюсь один, пишу песни и музыку. Вот в такие моменты я чувствую себя по-настоящему счастливым, по-настоящему причастным к этому городу. В такие моменты я становлюсь истинным собой.
Мне везёт побывать у Хирурга. Он помогает мне с адаптацией, готовит меня к городу. К сожалению, ему не удаётся выявить мою особенность. По его словам, она у меня должна быть. Но, может, музыка и есть моя особенность? По-моему, этого вполне достаточно, чтобы почувствовать себя особенным. Хирург даёт мне имя Космос, потому что мои глаза иногда становятся абсолютно чёрными и будто со звёздами внутри, если меня коснуться. Он это записывает в тетрадь, помеченную моим именем. Возможно, это моя особенность. Жаль, что я не могу увидеть себя со стороны. Странно ли смотреть в мои глаза?
Мне везёт побывать у Хирурга и познакомиться со Змеёй. Мы с ней быстро находим общий язык, будто давно знаем друг друга. Я развлекаю её музыкой, мы играем в настольные игры и танцуем. Без неё у Хирурга было бы тухло.
Мне везёт познакомиться с Художником. Старик ворчлив, но это если не проявлять к нему должного внимания. Все мы таем от доброго отношения, как снег под солнцем, превращаясь в живительную воду. Иногда он даже рассказывает о городе, о домах и прочем. Так мы со Змеёй узнаём историю о Кислороде.
К сожалению, я с ним уже никогда не познакомлюсь. Ещё больше о нём я узнаю в отряде Жабы. О нём мало говорят, мало вспоминают вслух, не потому, что забыли, а потому, что воспоминания о нём ещё отдаются болью. Мне кажется, мы бы с ним хорошо сдружились. Он был так же талантлив в танцах, как и я в музыке. Но жизнь есть жизнь, и иногда она не может свести двух людей вместе по своим, непонятным человеку обстоятельствам.
Жаба говорит, что у всего есть цена и за всё нужно платить. Он говорит, что мой музыкальный талант дорогого стоит, поэтому я не должен бездельничать. Талант не равно результат. Я участвую везде, во всех музыкальных проектах, группах, где-то заменяю кого-то на концертах, где-то становлюсь постоянным исполнителем… Но у меня чувство, что я на шаг позади их всех. Мой талант отмечают, но не выдвигают его вперёд, будто я ещё не заслужил главной роли. Что ж, может и так. Ведь я в отряде недавно, нужно время, чтобы выйти на первый план. Не так ли?
Всё, что меня окружает, – музыка. Мне нравится в ней растворяться, чувствовать себя краской на кончике кисти, где рука – музыка, она ведёт меня по бумаге, она управляет мной, а не наоборот. Но иногда мне хочется чего-то другого, более острого. И я попадаю в капкан азарта.
Сначала Жаба приводит меня на бои, но они меня только отталкивают. Потные мужские тела, пытающиеся вырубить друг друга, выбить из соперника человеческое, меня не привлекают. И тогда он отводит меня в Карточную Комнату.
Карточная Комната – это комната в Доме Шлюхи, где собирается отряд Жабы. Не весь, конечно, а только те, кто хочет. Это светлая комната, лишённая зеркальных поверхностей. Большой круглый стол посередине с удобными стульями по кругу. Мини-бар у окна и чистейшие бокалы. Ведёрко со льдом. Закуски. Сигареты и сигары. Каждый должен заплатить Жабе взнос за своё присутствие здесь.
Начинаем с безобидной игры, правила которой я быстро схватываю. Мне везёт. Жаба говорит, что мне везёт, потому что я играю в первый раз. Кот – потому что я дурак.
Так моя жизнь делится на две игры: игру на музыкальных инструментах, в которой я по-настоящему ощущаю себя, и азартную игру, которая открывает во мне что-то иное, глубинное. И, возможно, это глубинное и есть настоящий я. Я не знаю. Но я будто выныриваю из одного озера, чтобы попасть в другое.
На ходках я теперь думаю, как бы раздобыть побольше кристаллов, чтобы игра шла интереснее, а выигрыш был крупнее. Хотя это и неразумно, ведь мне, по сути, эти самородки нужны на малое… Крыша над головой есть, нужна еда, одежда, может, что-то для музыкальных инструментов. Мне много не надо. Но во мне будто спрятана какая-то жадность. Нет, жажда. Желание получить больше, сделать крупную ставку и сразиться с самой судьбой.
Кот оказывается прав. Я дурак. Я спускаю крупную сумму и становлюсь должным Жабе. Худшее, что может случиться с тобой в отряде, – это стать должным Жабе.
Но Жабе должны многие. Он ведёт холодный счёт и проценты. В этом плане он непоколебим. Иногда речь идёт о таких заоблачных суммах, что невольно задумываешься, откуда у него самого столько? Представляю, как он сидит у себя в квартире на груде кристаллов, словно султан. Но я был у него, ничего такого там, конечно, нет.
Жаба даёт мне срок в месяц, так что на ходках я подсознательно подсчитываю, какой в итоге получится выход кристаллов с собранных мною самородков. Я сбиваю руки в кровь, пытаясь выудить даже крошечные. Долг я возвращаю, но некоторое время исполнять музыку для меня становится проблематично.
Смог советует мне навестить Швею.
Швея делает мне примочки и даёт с собой какую-то мазь.
Мне нравится у Швеи. У неё уютно и тепло. Сразу чувствуется, что эта женщина позаботится обо мне. И есть в ней что-то отдалённо родное, необъяснимо близкое. Она суетится, стучит ящиками, а мне так нравится за этим наблюдать. Создавая в своём доме хаос движений и хаос вещей, она невольно создаёт свою музыку. Наверное, она её не слышит, но я слышу.
Что такое музыка? Всё. Сон на неудобной подушке, дождь с утра, то, как чаинки танцуют в чашке, пока я завариваю чай. Во всём есть музыка. И мне нравится, что я могу её слышать.
Нет, я не слышу чего-то особенного, чего не слышат другие. Просто это всё приобретает для меня смысл, свою красоту, которую можно превратить в произведение.
Игроман ли я? В той же степени, пожалуй, что и остальные. Мне нравится азарт. Он задевает в моей душе струны, ранее молчавшие, он играет мной, как на музыкальном инструменте, создавая меня. В игре я чувствую, что часто хожу по краю пропасти: одно неверное движение – и я полечу в бездну. Если я выигрываю, чувствую невероятный прилив сил, но эти силы внутри, эти эмоции от победы не толкают меня к творчеству, напротив, они отдаляют от него. Словно азарт и музыка находятся на двух разных вершинах. Чем выше я взбираюсь по скале азарта, тем дальше от скалы музыки. Но если я падаю со скалы азарта, взбираться на скалу музыки не хочется. Не могу сказать, что подъём на неё сложнее, нет, просто он другой, совсем отличный.