- -
- 100%
- +
Впрочем, музыка не может исчезнуть из моей жизни, ведь где я только не играю. Я всё ещё нарасхват из-за своего таланта, а талант, как говорится, не пропьёшь, или, как в моём случае, не проиграешь.
Однажды я понимаю, что игра для меня – это выход из реальности. И это странно. Ведь в реальности нет ничего такого, от чего бы мне хотелось уйти, но этот переход в другую реальность мне нравится. Это как проваливаться в сон после тяжёлого дня. Если приснится кошмар и игра выйдет неудачной, то я проснусь, и игра закончится, а если удачной, то я тоже проснусь. Рано или поздно кончается всё.
Однажды ночью после выступления на вечеринке Календулы, о которой я слышал слишком много, чтобы лишить себя желания знакомиться с падшей девушкой, вместо того, чтобы идти домой и набираться сил, я заруливаю в круглосуточное кафе. Мне нравится бывать одному после выступлений, это помогает мне прочувствовать вновь те эмоции, что я испытывал на сцене. Обычно после концерта мы обсуждаем, как всё прошло, с шутками у входа в здание. Иногда это занимает много времени, когда играем песню в первый раз или что-то типа того. Но после окунаешься в приятное одиночество.
В кафе уже сидят трое. Трое стариков сидят за столом и под водку играют во что-то примитивное вроде дурака. Они пьяны ровно настолько, чтобы сохранять концентрацию и контроль за картами и повышать градус веселья. Сидят они достаточно тихо, что странно, ибо кроме меня и тени в кафе ни души. Словно боятся помешать мне, сидящему за стойкой, но периодически взрываются смехом, который волной проносится по всему кафе, накрывая и меня, невольно заставляя обратить на них внимание. Я то и дело поглядываю на них. Они, конечно, замечают это, но не обращают на меня никакого внимания.
Чёртик во мне шепчет подойти к ним и попроситься сыграть. Я повинуюсь ему, сопротивляясь совсем недолго.
– Доброй ночи, господа! – приветствую я, подойдя к ним. – Во что играете?
– Э-э, не, – самый старый из них рукой подвигает к себе карты, будто я пытаюсь их отнять. – С цыплятами не играем.
– Мне двадцать четыре, – возражаю я. – И я умею играть.
Старика разрывает смех, и остальные подхватывают его, даже я, настолько он безобидный и заразительный. Это не злой смех, скорее, просто пьяный.
– Двадцать четыре, говоришь? – старик большим пальцем вытирает уголок рта. – Да я в три раза старше тебя! Ты ещё совсем юнец!
Я развожу руками:
– Я просто подумал, что могу неплохо провести время в вашей дружной компании, но если моя компания вам не по вкусу, не буду мешать.
– Художник, брось! – говорит самый молодой из них, в джинсовом комбинезоне на лямках, а потом обращается ко мне. – Давай, присоединяйся!
– Какая ставка? – уточняю я.
– Сегодня играем не на кристаллы. На водку, – объясняет третий, с серой благородной бородкой. – Кто первый опьянеет так, что сам до дома не дойдёт, тот и проиграл. Проигрываешь партию – пьёшь.
Рассеянно улыбаюсь:
– А я не пью.
– Сейчас он нам ещё условия свои диктовать будет, – сердится Художник. – Ну его нахер!
– Ладно-ладно, завёлся! Садись! – старик с серебристой бородой жестом приглашает меня к ним за столик. – Придумаем что-нибудь. Твоя гитара? – он указывает на стойку, у которой стоит мой инструмент в чехле.
– Моя.
– Ну, сыграешь, значит. Садись!
Я беру гитару, своё какао и сажусь к ним, точнее, к самому молодому из них, он пододвигается, чтобы я мог сесть рядом.
– Я отолью, – хмурый Художник встаёт из-за стола и уходит в уборную.
– Не обращай внимания, – говорит старик напротив. – Он с характером, но на самом деле хороший, просто не каждому свою хорошую сторону показывает.
– Да я думаю, что все люди хорошие. Не бывает плохих.
Он добродушно усмехается:
– Кукольных Дел Мастер, – протягивает мне руку.
– Какое интересное имя, – пожимаю.
– Актёр, – третий мужчина тоже протягивает мне руку, и я пожимаю и её.
– Космос.
– Тоже любопытное имечко. Хирург дал?
– Ага.
– Почему, если не секрет?
– Звёзды в глазах.
– Поэтично.
Они смеются. В их компании я чувствую себя как дома. Будто я в настоящей семье. Необычное чувство.
Художник возвращается, и мы приступаем к игре. Игра для него не ладится, и он проигрывает, от чего сердится. Пожалуй, его больше всего злит, что он проигрывает мне, хотя я сам находился на грани проигрыша. Он выпивает и сдерживается, я вижу, чтобы не наговорить мне чего-то грубо-обидного.
– Ну, спасибо за партию! – я встаю, не желая мешать своим присутствием.
– Э-э, нет! – Художник хватает меня за руку, желая остановить, и я чувствую, как проваливаюсь в какую-то бездну. От этого, пожалуй, грубо одёргиваю руку, словно мне неприятно. Но мне не неприятно. Эта пустота напугала меня. – Чё, противен старик? – он скалит пожелтевшие зубы. – А ну, садись, отыгрываться буду!
– Художник, брось! – Кукольных Дел Мастер одёргивает его.
– Я сыграю, – спокойно отвечаю я и сажусь.
Я чувствую, что так сейчас будет правильнее. Я не столько хочу сыграть ещё раз, сколько понять, что со мной только что произошло, что я почувствовал, ведь этому чувству пустоты ничего не предшествовало, я весело проводил время и вдруг…
Мы играем вчетвером. По стечению обстоятельств я проигрываю, но это мало устраивает Художника.
– Ты поддался мне, – обвиняет он меня. – Так не пойдёт! Давай один на один. Со мной. Зассал?
– Всё было честно, – заступается за меня Актёр. – Мы следили, да ведь, Кукольных Дел Мастер?
– Конечно. И вообще, он проиграл, так что пусть сыграет на гитаре своей.
– Да что он там может! – возражает Художник.
Я озадаченно и растерянно смотрю на Кукольных Дел Мастера, он кивает мне в знак поддержки, а Актёр хлопает по плечу. Я расстёгиваю чехол, извлекаю гитару и прокашливаюсь. Внутри скапливается волнение. Скапливается и волнами расходится по всему телу. Снова скапливается и снова волнами расходится. Оно такое сильное, что я даже немного пугаюсь. Ни разу, выступая на сцене, я не испытывал такого сильного волнения. Почему сейчас?
Я решаюсь сыграть свою песню. Я написал её совсем недавно, и её никто не слышал ещё. Я никогда ещё не делился своими песнями. Может, поэтому душа во мне так волнуется?
Струны гитары обволакивают всё пространство кафе, мой голос, кажется, отражается в стеклянных окнах. На проигрыше, в третьей части песни Художник резко встаёт и выходит на улицу. Я довожу песню до конца как истинный артист и вопросительно смотрю на Кукольных Дел Мастера. Кажется, я снова обидел Художника.
– Отличная песня, – хвалит он меня.
Вижу в окне, как Художник закуривает в ночи.
– Рад был познакомиться, – убираю гитару в чехол не слишком торопливо, чтобы это не было похоже на побег. – Завтра тяжёлый день, так что мне пора.
Мы пожимаем друг другу руки, и я выхожу из кафе на свежий воздух. Подхожу к Художнику, поправляя на плече лямку от футляра гитары.
– Прости, если я тебя ненароком обидел. У меня и в мыслях не было.
Художник смотрит на луну, зажав сигарету между большим и указательным пальцами. Её горящий кончик будто шлёт привет в небо. Он затягивается.
– Двадцать четыре… Хороший возраст. Вся жизнь у тебя впереди. А я вот свою уже отжил. А как отжил? И не помню даже, – он немного молчит, пару раз затягиваясь. Мне неловко прерывать его молчание, так что молчу вместе с ним. – Бросай игру. В карты. Не играй. Музыка – это твоё. Не просри.
Он бросает сигарету себе под ноги, тушит носком ботинка и возвращается в кафе.
• passmurny – Сердце
Не могу сказать, что бросаю карточные игры из-за того, что какой-то малознакомый старик, у которого я выиграл и которому я потом проиграл, сказал мне это. Но играть я и вправду начинаю реже. Жаба косо смотрит на мои отказы, но ничего не говорит. Что он может сказать? Он никого не принуждает. Но он словно обижается на меня из-за этого. Может, мне так только кажется, но с его подачи я теряю возможность участвовать в некоторых группах. Он говорит, что пытается дать адекватную нагрузку, но я не очень-то верю его словам. Мне хочется уделять творчеству больше времени, и отряд этому во многом способствовал, ведь они заряжены так же, как и я. Это как круговорот: ты и тебе. И чем меньше творчества, чем меньше заслуг, тем меньше я ощущаю своё вдохновение.
Я уже хожу играть в карты не потому, что мне это нравится, а для того, чтобы провести больше времени с людьми, которые могут меня зарядить. Чёрт, это так эгоистично! Но я словно превращаюсь в болото, стоячую воду без всего этого движа.
После партии я чувствую себя веселее, бодрее, но будто часть души вынули и не наполнили новой. Я чувствую, как творчество ускользает от меня, как я становлюсь обычным винтиком в системе концертов. И я начинаю отказываться от новых предложений, от замен в группах. Я просто лежу дома с гитарой в обнимку. Она лежит рядом и как нелюбимая женщина молчит. Я насилую её или она насилует меня? Я пытаюсь наигрывать что-то простенькое, глядя в пустой потолок.
Музыка – это ведь весь окружающий меня мир, почему же я его больше не слышу?
День пустым звоном проходит за днём. Город не бледнеет, но будто теряет смысл. Жаба говорит, что у меня творческий кризис.
– А у тебя он был? – интересуюсь я.
– А то ж!
– И как ты справился?
– Ну, концентрируешься на одном, переключаешься на другое… Я плохой советник, Космо. Но можешь обратиться к Шлюхе. Кризис твой не решит, но поможет, будь уверен.
– К Шлюхе? Как-то звучит не очень.
Он улыбается:
– Это имя громкое, самое то для бизнеса.
К Шлюхе идти мне не хочется, но у меня будто нет иного выбора. То есть выбор есть, но словно на данный момент это единственное средство, которое может мне помочь. Возможно, может мне помочь.
Мы сидим со Шлюхой в маленькой комнате в мягких красных удобных креслах друг напротив друга. Между нами круглый стеклянный столик с чашкой маленьких леденцов в фантиках разных цветов. Шлюха слушает меня, закрыв глаза и повернув голову к окну, откуда льётся дневной свет. Я чувствую себя неловко, оголяя свою душу перед незнакомым мне человеком, чья лысая голова оказывается отвёрнута от меня. Неужели это худое создание способно помочь мне, помочь хоть кому-то?
Выслушав меня, Шлюха открывает глаза, будто после короткого сна, и поворачивает голову ко мне:
– Так чего же ты хочешь?
– Вернуть интерес к музыке. Ну, то есть… интерес у меня есть, а вот средства будто лопнули во мне и разлетелись. Будто всё не то…
– Я не волшебник, Космос, – Шлюха выпрямляется. – Да, я исполняю желания, это так, но я даю то, что у меня просят. Просят травки, я её предоставляю, просят выкачать дурные эмоции, я знаю, как это сделать, накачать приятными – это тоже ко мне. Я не угадываю за клиентов способ достижения их желания. Я продаю способ, а не желание. Хочешь, я накачаю тебя положительными эмоциями? А может, лучше дать тяжёлых? Боль – это двигатель творчества, не так ли?
– Может быть. Но это не совсем то, что мне нужно.
– Так что же тебе нужно?
Потираю подлокотники ладонями:
– Я не знаю, – опускаю голову.
– Тогда мы не сработаемся, мне очень жаль, – Шлюха встаёт.– Угощайся конфеткой.
Автоматически тянусь к вазочке, хотя к сладкому не тянет совсем. Скорее, просто жест вежливости за то, что Шлюхе удалось меня хотя бы выслушать. Пока я разворачиваю шуршащий фантик, Шлюха говорит:
– Я не могу дать тебе, что ты хочешь, но я могу дать тебе совет. Ты знаешь Художника?
– Старика, – спрашиваю я, закидывая конфетку в рот. Приятная апельсиновая сладость.
– Он у нас один, – Шлюха улыбается.
– Да, знаком.
Я не понимаю, к чему движется разговор.
– Знаешь, где он живёт?
Я растерянно мотаю головой.
– На кладбище. Знаешь, где это?
Художник живёт на кладбище… Звучит как-то стрёмно, что ли.
– Слышал, – сладкая слюна сбегает по горлу вниз.
– Тебе нужно сходить туда, погулять.
Я немного закашливаюсь и бью себя по груди кулаком.
– Спасибо за совет, но я не любитель мистики.
Шлюха добродушно смеётся:
– Нет-нет, ты меня не понял, малыш. Тебе не нужно на кладбище. Художник и не пустит тебя. Тебе нужно погулять в районе кладбища.
– Зачем?
– Проветрить мысли, освежиться. Перезагрузиться, – Шлюха длинными указательными пальцами обеих рук делает вращательные движения в воздухе.
– Эм… спасибо?
– Это всего лишь совет, – Шлюха широко улыбается, по-лисьи. – Знаешь, не люблю отпускать клиентов пустыми. Но, как определишься, чего хочешь, приходи, мой Дом всегда открыт.
– Спасибо. Ещё раз.
Совет, как его называет Шлюха, звучит странно. Но это моя слабость – доверять людям. Или было что-то в интонации Шлюхи?.. Я доверяю всем, пока меня не убедят в обратном. Этакая детская наивность и взгляд на мир сквозь розовые очки. Так может подумать Жаба или кто-то, кто уже нахлебался в этом городе. Иногда я чувствую себя просто путником, случайно забредшим в этот город. Будто все мы тут собраны для того, чтобы помогать друг другу, ведь разрушить себя мы можем сами.
Назавтра солнечный день сменяется серо-дождливым. Таким, когда лучше сидеть дома с чаем и греть ноги под пледом. Я же вываливаюсь на улицу. Если совет Шлюхи просто шутка, так посмеёмся. Если он не сработает, я, по крайней мере, попытаюсь. Ну, а если он поможет… Мне боязно об этом думать. Это как спугнуть музу. Один лёгкий ветерок в другую сторону, и твои струны превращаются в глухонемые натянутые нити.
Сначала я нахожу само кладбище. Унылый бетонный забор уныло смотрит мне в душу. Я бреду вдоль него, но ничего особо занимательного в голову мне не приходит.
Я сворачиваю в ближайший двор.
Двор – это детская площадка, но окружена она не домами, а обломками домов. Огромные бетонные блоки, разбросанные так, будто ими игрался великан-ребёнок, преграждают мне путь, формируя мне заранее свою корявую дорогу. Стены многоэтажек, одиноко смотрящие вдаль десятками пустых окон, стены без окон, дома-коробки, совершенно пустые изнутри, словно тот же великан-ребёнок забыл наполнить их этажами, лестницами и лишил их крыши, чтобы было легче заполнить в будущем. В этом всём, пожалуй, есть своя тоска, тянущая, сквозная.
Может, Шлюха считает, что, если я посмотрю на эту тоску, пойму, что моя тоска не так уж тосклива?
Я заглядываю в пустой дом.
На внутренней стене пустого двухэтажного дома изображён розовый цветок, огромный, тонкий и нежный. Я подхожу ближе и вижу, что весь он состоит из невероятного количества квадратиков размером с клетку в обычной тетради. Квадратики отличаются оттенками, создавая живой эффект. Так необычно, что эта огромная нежность состоит из множества точно выверенных остроконечных геометрических фигур. Кто это сделал? Художник? Может, поэтому его так зовут?
Кажется, Шлюха знает, о чём говорит. Мне хочется верить, что здесь есть ещё что-то подобное. Я обхожу ещё несколько пустых сооружений, но ничего не нахожу. Тогда я возвращаюсь к цветку. Сажусь на бетонный блок. Уходящее солнце греет спину. В последних вспыхнувших лучах цветок кажется ещё более живым и сказочным. Краска поблёскивает, и даже пыль не мешает ей. А когда солнце садится и город укутывается в сумерки, кончики лепестков словно тускнеют, как когда цветок начинает засыхать в вазе.
Просто огромный цветок, а я будто только что прожил его жизнь.
Чувствую, как холодеют пальцы. Встаю в темноте и понимаю, что замёрз сам. Я возвращаюсь к Шлюхе.
– Я видел! – вываливаю я.
– Что именно? – Шлюха пьёт горячий дразнящий чай и, заметив мою продроглость, протягивает чашку мне. Я тут же хватаюсь за неё двумя руками, и приятное тепло, переливаясь по моему телу, передёргивает меня. Пара капель проливается из кружки. Шлюха затирает их тонким указательным пальцем.
– Изображение. Там, у кладбища. Кто это нарисовал?
– Ты видел только одну?
– Их несколько? Я искал, но не нашёл другие. Где я могу ещё посмотреть?
– По всему городу. Они спрятаны то тут, то там. Правда, спрятаны, будто таинственный художник не хочет, чтобы его творения кто-то видел.
– Так это нарисовал Художник?
– Я не знаю автора. Автор скрытен. Даже подписи не оставляет, а это непорядок.
– Но ты не можешь не знать, кто это.
Шлюха самодовольно улыбается и, постукивая пальцами, говорит:
– Я знаю, что это человек. Может, кто-то из Жабьих рисует?
– Ну, у нас есть те, кто балуется, но…
– Там будто что-то другое, да?
– Да, – киваю.
– Я, правда, Космос, не знаю, кто это. Разве это так важно?
– Я хочу познакомиться с ним. Или с ней.
Шлюха пожимает плечами.
– Где ещё я могу найти работы?
Шлюха улыбается той самой улыбкой, которая говорит о том, что с этого момента разговор приобретает исключительно деловой характер:
– Теперь ты пришёл за информацией, которую я могу тебе предоставить. Кристаллы на стол, Космос. Это будет нашей сделкой.
С этой минуты я начинаю ступать по следам призрака. Я ищу его работы, которые трогают меня, работы человека, живущего в пределах этого города. Кто это? Это может быть кто угодно. Даже Шлюха. В этой настенной живописи одного человека, что скрывается и скрывает, за которым мне приходится гнаться, как за уезжающим поездом, есть особая трещина, надлом, из которого растут все его цветы, лучи, кометы… Этот безымянный автор не рисует город, он рисует то, что спрятано в нём самом. Может, потому работы и не подписаны, что автор не хочет, чтобы кто-то знал, что творится у него внутри.
Ожидание того, что я увижу на неброской стене, скрытой иными стенами, будоражит меня всякий раз, как я отправляюсь на очередную точку, заботливо отмеченную Шлюхой красным карандашом на карте. Я долго не могу понять, что конкретно ловлю. Иногда откладываю очередной поход, чтобы не перенасытиться, чтобы наполниться тем, что уже есть, сполна.
В спрятанных изображениях, ускользающих от несведущего взгляда, я бегу за музой. Той самой, которую растерял. Мне всё кажется, что я вот-вот поймаю её за руку, усажу рядом и мы вместе напишем такую музыку, которая не оставит никого равнодушным. Но муза равнодушна к моим поискам её. И когда Шлюха говорит, что в городе появилась новая работа неизвестного автора, я теряю всякую надежду на встречу. Может, автор не хочет знать меня? Но как же так? Искусство должно быть замечено, хотя бы одним, иначе оно теряет всякий смысл.
За время этих многочисленных вылазок я успеваю сдружиться со Шлюхой. Шлюха, конечно, за плату, позволяет мне репетировать одному в специально оборудованной под меня комнате. Я не делаю этого на студии, которую создал Жаба. Во мне селится глупый страх, что жабьи могут спугнуть мои ростки, затоптать одним неверным словом или глупой шуткой, а я так берегу их, что боюсь вытаскивать на всеобщее обозрение. Они ещё слишком слабы. Так что я просто помогаю в чужих проектах, чувствуя всем своим существом, что вот-вот наступит момент, когда моё творчество разорвёт меня изнутри фейерверками, которые нельзя будет не заметить.
Задерживаюсь в Доме Шлюхи допоздна. За окном уже вовсю мне подыгрывает дождь. Возвращаю ключи от комнаты, и Шлюха вежливо приглашает меня на чай. Это всегда помогает мне почувствовать себя желанным гостем в этом Доме, даже несмотря на то, что я плачу́ за его посещение. Может, Шлюха так относится ко всем? Но меня это не парит, даже если это и так. Провести время в хорошей компании – что может быть лучше?
Шлюха заваривает мятный чай. Знает, как расслабить после долгого дня. За окном раскатисто подаёт голос гром. Мы сидим в креслах друг напротив друга.
– Не думал писать что-то своё?
– Думал, – улыбаюсь я, глядя в кружу, где пара листочков мяты кружат в безмолвном вальсе, и отмечая про себя проницательность Шлюхи. – Я даже писал, просто…
– Боишься?
– Нет, – я поднимаю взгляд. – Может, в какой-то мере, да… Но, если честно, мне кажется, что я ещё не готов, что всё, что я сейчас пишу, – это лишь подготовка к чему-то большему. Понимаешь?
– Понимаю, – Шлюха делает неторопливый глоток. – За чем ты гонишься, Космо?
– Ни за чем, – растерянно отвечаю я.
– Знаешь, я держу этот Дом уже много лет, несколько десятков. Ко мне приходят по разным причинам, но почти все мои клиенты хотят одного. Догадываешься, чего?
Я пожимаю плечами.
– Быть счастливыми. Но все, кто приходит ко мне, думают, что счастье было либо в прошлом, либо будет в будущем. Например, после моих процедур. Это льстит, не спорю. Но как бы мне ни хотелось думать, что я продаю счастье, я отчётливо понимаю, что даю клиентам лишь передышку. Я не могу сделать их счастливыми, я даю им лишь иллюзию счастья. Вот ты, Космо, приходишь ко мне играть. Это делает тебя счастливым?
– Ну… я исполняю музыку и…
– Нет. Это делает тебя счастливым? – Шлюха выделяет «это». – Чего на самом деле тебе не хватает для счастья? Ведь ты теперь окружён творчеством.
– Признания?
– Ты спрашиваешь меня? – Шлюха улыбается. – Признание – это хорошо.
– А что, как ты думаешь, нужно тому, кто рисует на стенах? Признание ему точно не нужно.
– Я не знаю. Я не угадываю мысли. Я неплохо разбираюсь в людях, но человек – это не загадка, это сборник загадок, ответы в которых постоянно меняются. Я могу ошибаться, но я думаю, что тебе и тому, кто рисует на стенах, нужно одно и то же.
– Что?
Шлюха пожимает плечом и делает глоток. За окном вспыхивает молния.
Когда я собираюсь уходить, Шлюха бросает взгляд в окно:
– Поливает… Уверен, что хочешь промокнуть? Могу предложить остаться.
– На сегодня я больше не твой клиент.
– Не хочешь побыть гостем?
Я теряюсь. Это выглядит странно со стороны Шлюхи. Стать гостем… Будто в этом какой-то нездоровый интерес, что ли. Но Шлюха всегда ведёт себя вежливо и ничего такого…
– Я откажусь, спасибо, – пытаюсь не выдать своё смятение.
Шлюха всё понимает и улыбается:
– Не думай ничего такого. Мне нравится с тобой общаться. Ты другой, открытый, немного наивный. В Доме бывало всякое. Вокруг меня только тени да клиенты. Ты как новое дыхание для меня. Мне будет приятно, если ты будешь заглядывать иногда, будем пить чай и обсуждать всякое…
– Л-ладно…
Неловкость не пропадает. А просьба делает меня грустным. Я касаюсь голого плеча Шлюхи, чтобы как-то подбодрить, чувствуя вину за свой отказ, и вдруг ощущаю, как тонкая нить рвётся в полотне моей души и вытягивается из него. Меня пронзает такая тонкая печаль…
– Тебе говорили, что в твоих глазах звёзды? – Шлюха смотрит на меня.
– Это моя особенность.
Шлюха улыбается. Улыбается, как всегда, и только сейчас я понимаю, что искусно созданная маска настолько идеальна, что даже глаза едва ли выдают тоску, но я чувствую, что на самом деле происходит внутри этого тонкого создания. Это пугает и завораживает одновременно.
Шлюха убирает мою руку.
Накинув капюшон, заворачиваю за Дом Шлюхи. Поливает знатно. Я всё ещё не могу отойти от прочувствованного. Хотелось ли мне видеть Шлюху в таком состоянии, или я правда ощутил нечто глубинное? Если это так, то моя особенность совсем в ином. Стоит ли мне рассказать об этом Хирургу или лучше разобраться самому? И зачем я нужен Шлюхе? Мне всегда думалось, что Шлюхе нужны клиенты, а оказывается, нужны люди. Человек. Друг. Мы так просто забываем, что окружающие тоже всего лишь люди.
Я никогда не задумывался, есть ли у Шлюхи друзья. Наверное, это невыносимо сложно – быть окружённым людьми, давать им то, чего они хотят, но при этом оставаться одиноким.
Шлюха – это просто человек, по-своему, раненая птица.
Мимолётный взгляд влево – и я замечаю тёмную фигуру напротив стены. Между нами метров тридцать. Фигура под дождём хаотично движется у стены, размашисто, то приближаясь, то отдаляясь от неё, и я не сразу понимаю, что фигура рисует. Как только эта мысль молнией пронзает меня, меня передёргивает. Это тот самый таинственный художник.
Фигура поворачивается в мою сторону, и я понимаю, что человек меня видит. Доля секунды – и я, поддаваясь неведомому страху, разворачиваюсь и скрываюсь за углом. Так глупо! Но я прячусь за стеной, чтобы она меня не увидела. Нет, я не боюсь фигуру. Я будто только что своим нелепым присутствием нарушил что-то святое, тайное, личное. Я слышу шаги. Выглядываю из-за угла и вижу, как фигура проносится мимо, не замечая меня. Во всём чёрном, худая, достаточно высокая. Кто это? Похоже на кого-то из мух. Но чтобы муха…
Я выхожу из своего укрытия и приближаюсь к стене. Я так и думал. Работа не окончена, я всё испортил. Как я мог? Замечаю сумку с баллончиками краски в ней. Беру один. Страстное желание добавить немного себя в изображение, но я не поддаюсь этому чувству. У стены лежит ещё один баллончик, брошенный. Кладу его в сумку. Надеюсь, что фигура вернётся.