Невеста по ошибке для альфы из клетки. Часть 2

Глава 17. Пары на продажу

Я раньше думала, что слово «рынок» относится к чему-то сравнительно честному. Не обязательно приятному, конечно. Рынок мог быть шумным, грязным, с продавцами, которые уверяют, что помидоры у них «только с грядки», хотя на грядке они, скорее всего, последний раз были в прошлой жизни. Рынок мог быть финансовым, где взрослые люди в дорогих костюмах делают вид, что понимают, почему цифры падают и растут. Рынок мог быть брачным, если верить старым романам и тётке моей мамы, которая до сих пор считала, что хорошего мужчину надо «успеть взять», пока его не разобрали другие женщины с более практичным подходом к жизни. Но всё это, даже в самой циничной версии, оставалось про обмен между теми, кто хотя бы формально считается людьми.

То, что мы увидели в данных Вероники, в старых маршрутах Полянской и в обрывках, которые золотой ключ вытаскивал из мёртвых участков Бюро, тоже называлось рынком.

И именно от этого хотелось вымыть не только руки, но и внутреннюю часть черепа.

На большом столе в гостиной лежали карты, распечатки, планшеты, старые акты, свежие выписки, схемы медцентра и несколько листов, которые Павел Игоревич настоял вывести на бумагу, потому что «некоторые контурные записи лучше фиксируются материально». То есть в переводе на человеческий: древняя мерзость иногда боится принтера. Мне это даже нравилось. В борьбе с архивными чудовищами канцелярия наконец оказалась на нашей стороне, хотя я всё ещё не была уверена, можно ли ей доверять полностью. На всякий случай степлер Семёнова лежал рядом с моей чашкой. Как талисман. Как оружие. Как напоминание, что офисная жизнь не умерла окончательно, а просто радикально расширила жанр.

Павел Игоревич стоял у экрана. Выглядел он так, будто за последние двое суток перешёл из категории «юрист, которого можно напугать собственным эхом» в категорию «человек, который боится, но уже слишком много знает, чтобы уходить». На нём была мятая рубашка, тёмные круги под глазами и выражение лица, которое я начинала узнавать: сейчас будет произнесено что-то настолько ужасное, что он постарается сделать это максимально аккуратно, а мы всё равно захотим кого-нибудь убить.

- Я сгруппировал данные по трём блокам, - сказал он. - Первый - предварительное выявление совместимости. Второй - изоляция потенциальных носителей. Третий - управление связью или её подделка.

- Можно сразу сказать «рынок людей»? - спросила Дина.

Она сидела рядом со мной, завернувшись в плед Марты, с бледной меткой на запястье и видом человека, который уже решил, что если его жизнь превратили в доказательство, то доказательство будет очень злым. Барсик лежал у неё на коленях, что было беспрецедентным актом кошачьего милосердия. Или он просто понял, что Дина сейчас слабее всех, а значит, удобнее как грелка. С котами трудно отделить сочувствие от прагматизма.

Павел поморщился.

- Юридически…

- Павел Игоревич, - сказала я.

Он вздохнул.

- Да. По сути - рынок людей. Но не в примитивной форме купли-продажи тел. Это рынок управляемых связей. Тех, которые должны были возникнуть естественно, если бы никто не вмешивался. Или могли бы возникнуть. Мертин искал не просто пары. Он искал будущие точки влияния: альф, наследников, свидетелей крови, людей с редкими родовыми линиями, детей с сильным зверем, людей, рядом с которыми другие становились сильнее или слабее.

- И продавал? - спросил Орлов.

- Не всегда за деньги, - ответил Павел. - Иногда за доступ, за политический контроль, за лояльность стаи, за уничтожение конкурента, за наследование. Если знаешь, что будущий альфа может стать сильнее рядом с конкретной женщиной, можно её изолировать, связать с другим, подменить, сломать память, увезти в тихую семью или сделать приманкой. Если знаешь, что свидетель крови может однажды вскрыть ложные контуры, можно держать его неактивным до нужного момента. Если знаешь, что у ребёнка сильный зверь, можно отделить след, как сделали с Кириллом, и использовать в подделках.

Громов стоял у дальнего края стола. Не сидел, конечно. Савельев ушёл на десять минут проверить запас перевязочных материалов и, по всей видимости, совершил стратегическую ошибку, потому что без его непосредственного взгляда Громов снова превратился в вертикальный объект. Рана у него была перевязана, плечо двигалось осторожно, но он делал вид, что стоит так потому, что ему удобно, а не потому, что сидеть рядом с Вероникой, картой медцентра и именем Кирилла на одном листе было невыносимо.

Вероника сидела напротив Марты. Прямая, спокойная, с руками, сложенными на столе. Она не пыталась быть своей. Не пыталась вернуться в старую роль. Не пыталась оправдываться больше, чем требовали вопросы. И это, раздражающе, было правильно. Если бы она начала давить на прошлое, на «Роман, ты же помнишь», на старые взгляды и общее горе, я бы могла спокойно не любить её. Но она сидела тихо, отвечала на вопросы, иногда добавляла детали, от которых Лука белел, Марта сжимала губы, а Громов уходил в такую тишину, что мне хотелось позвать его по имени, просто чтобы убедиться, что он ещё здесь.

- Полянская отвечала за упаковку этого рынка в заботу, - сказала Вероника. - Её часть была самой чистой внешне. Опека. Передача. Реабилитация. Условное семейное размещение. Она не говорила «мы забираем ребёнка, потому что его зверь нужен для расчётов». Она говорила: «В стае нестабильная ситуация, семье угрожает опасность, ребёнку нужен спокойный контур». Иногда это было правдой. Именно поэтому ей верили.

- Ложь с кусочком правды, - сказала я.

- Самая прочная, - кивнула Вероника.

Я ненавидела, когда она говорила разумные вещи. Это мешало внутренней политике.

Лука водил пальцем по списку имён, который Вероника дала час назад. Не полному. Непроверенному. Но уже достаточному, чтобы в комнате стало тесно от чужих судеб. Алена, двоюродная сестра Луки, значилась под другим именем. Ещё двое из младших линий - как «адаптированные». Несколько взрослых - как «носители нестабильных социальных привязок». Я уже почти перестала удивляться тому, как Бюро умело придумывать слова, от которых преступление выглядело похожим на методичку.

- «Будущая пара» - это официальный термин? - спросила Дина.

Павел замялся.

- В старых документах - «перспективный парный носитель».

- Ещё хуже.

- Да.

- Меня сейчас вырвет.

- Это естественная реакция, - сказал Лука, не поднимая головы. - Я тоже на грани.

Марта поставила перед Диной чашку с чем-то травяным. Дина понюхала, поморщилась.

- Это от тошноты?

- От желания убивать, - сказала Марта.

- Помогает?

- Нет. Но руки заняты чашкой.

Дина выпила.

- Ужасно.

- Значит, работает.

Вероника тихо сказала:

- Такие метки, как у Дины, ставили не всем. Обычно тем, у кого была либо редкая совместимость, либо способность усиливать связь у другого. Иногда метка не должна была довести носителя до конкретного человека. Она должна была привести к группе, где система сама выбирала лучший отклик.

- Как брачное приложение из ада, - сказала Дина.

Павел открыл рот, видимо, чтобы уточнить, что технически это не приложение, но поймал мой взгляд и закрыл. Молодец. Растёт.

- Мертин создавал не пары, - сказала Вероника. - Он создавал управляемые развилки. Если две линии могли усилить друг друга - их сводили, если это было выгодно. Если могли разрушить чужой план - их разводили. Если связь могла дать наследника с нужным зверем - её закрепляли. Если свидетель крови мог вскрыть подделку - его держали рядом с повреждённым контуром или, наоборот, изолировали до времени. Всё это выглядело как случайности. Переезд, болезнь, перевод в другой отдел, опека, внезапная работа, арест, условное освобождение.

Я почувствовала, как слова ложатся одно к другому, и внутри стало холодно.

Внезапная работа.

Перевод.

Условное освобождение.

Меня отправили в «Северный контур» на десять минут. Не как случайного младшего специалиста, который оказался под рукой. Не только как дочь Андрея Светлова. Не только как свидетель крови. Меня отправили как проверку. Мертин видел возможность между мной и Громовым в своих расчётах. Андрей пытался поставить на эту возможность замок моей воли. Виктор хотел вернуть управляемость. Маргарита подписала маршрут, надеясь, что я окажусь достаточно шумной, чтобы что-нибудь испортить. И всё это вместе сложилось в тот момент, когда я приложила палец, капля крови упала на родовую печать, а древний контур сказал: семь дней.

Меня не просто подставили.

Меня проверяли.

Сработаю ли я.

Сработаем ли мы.

От этой мысли стало мерзко. Не страшно даже. Именно мерзко. Как будто кто-то стоял за стеклом, смотрел на меня, на мою кровь, на его зверя, на наш первый шок, на то, как я кричала «это ошибка», и ставил галочку: реакция получена.

Я встала из-за стола.

Слишком резко. Стул скрипнул. Барсик поднял голову. Дина посмотрела на меня.

- Лиз?

- Мне нужно воздух.

- Я с тобой.

- Нет. Посиди.

Громов сразу шагнул ко мне.

- Лиза.

- Я сказала воздух, а не сопровождение.

Он остановился. Но связь натянулась.

Я тут же пожалела о тоне. Не потому что он не заслуживал иногда резкости - заслуживал, ещё как. А потому что сейчас он ничего не сделал. Просто хотел пойти за мной. Но внутри уже поднялась не только злость на Мертина. Что-то другое. Тяжёлое, спутанное. Вероника в комнате. Старые связи. Новые метки. «Перспективные парные носители». Я и Громов как возможность в расчётах. И его взгляд, который за последние дни стал для меня слишком важным, чтобы оставаться удобным.

- Я выйду на крыльцо, - сказала я уже мягче. - Не за ворота. Не в подвал. Не открывать неизвестную дверь своим именем. Просто на крыльцо.

Он смотрел на меня.

- Хорошо.

Одно слово. Без спора. Но связь всё равно оставалась натянутой. Я чувствовала его беспокойство, как тепло за спиной.

На крыльце было холодно. Вечер уже почти наступил, двор дома стаи лежал в синих тенях, у ворот стояли двое людей Громова - или дома, или новой стаи, кто их разберёт. Воздух пах мокрым деревом, металлом и далёкой рекой. Я обхватила себя руками и попыталась дышать не так, будто внутри меня только что вскрыли ещё один архивный ящик.

Небо было низким. Серым. Никакого драматического заката. Спасибо и на этом. Если бы сейчас над промзоной вспыхнуло кровавое солнце, я бы решила, что у вселенной совсем плохой вкус.

Дверь за спиной открылась не сразу. Сначала я услышала шаги внутри, потом паузу. Наверное, он остановился у порога и вспомнил, что надо не врываться в чужую боль с собственным приказом. Потом стукнул костяшками по косяку. По открытой двери. Абсурдно. Нежно. Раздражающе.

- Можно? - спросил Громов.

Я закрыла глаза на секунду.

- Можно.

Он вышел и встал рядом. Не слишком близко. Но и не далеко. На расстоянии, где браслет молчал, а тело всё равно знало: он здесь.

Некоторое время мы просто смотрели во двор. Мне хотелось сказать что-нибудь резкое первой. Например: «Если вы сейчас скажете, что я должна успокоиться, я столкну вас с крыльца». Или: «Не надо смотреть на меня как на очередную жертву Мертина». Или: «Поздравляю, нас, возможно, свели как экспериментальных животных, как вам вечер?» Но вместо этого я молчала. Видимо, день был настолько плох, что даже мой внутренний запас язвительности попросил перерыв.

- Это не делает твой выбор чужим, - сказал Громов наконец.

Я усмехнулась.

- Вы даже не спросили, о чём я думаю.

- Спросить?

- Уже поздно.

- О чём ты думаешь?

Вот за это хотелось то ли ударить, то ли рассмеяться. Он правда учился. Иногда с задержкой, но учился.

- О том, что меня отправили к вам как проверку. Сработает ли возможность. Не просто убьют ли нас, не просто выйдете ли вы, не просто найдём ли мы ключ. А вот это, - я подняла руку с браслетом, - сработает ли. Мне теперь интересно, что они там себе представляли. Что я вдохну ваш запах и сразу забуду, что у меня есть мозг? Что вы увидите во мне дом и перестанете быть опасным? Что мы начнём гореть друг от друга, а Мертин запишет результат в таблицу?

Громов молчал.

- Что? - спросила я.

- Продолжай.

- Не командуйте.

- Я слушаю.

Плохо. Очень плохо, когда он слушает. От этого злиться сложнее, а мне сейчас нужна была злость. Без неё поднималось что-то другое: страх, стыд, ревность, непонятное желание спросить то, на что я не хотела знать ответ.

- Вы с Вероникой… - начала я и тут же замолчала.

Вот. Прекрасно. Отлично. Светлова, аплодисменты. На фоне рынка управляемых связей, угрозы матери, метки Дины и медцентра с детьми ты решила выйти на главную проблему современности: бывшая женщина Громова слишком красивая и знает, что он был внимательным раньше.

Громов повернул голову.

- Что?

- Ничего.

- Лиза.

- Не надо так.

- Как?

- Как будто вы сейчас будете честным, а мне придётся пережить последствия.

Он очень медленно выдохнул.

- Спроси.

- Не хочу.

- Но хочешь ответ.

- Я хочу перестать хотеть ответ. Это другое.

Он молчал.

Я смотрела на двор. На ворота. На мокрые камни. На собственные пальцы, сжатые вокруг локтей. Потом всё-таки сказала:

- Она была для вас кем?

Громов не ответил сразу. Я даже была благодарна. Быстрый ответ звучал бы хуже. Как заготовка.

- Частью старой стаи, - сказал он.

- Это не ответ.

- Близким человеком.

Вот. Нормально. Больно, но нормально. Я взрослая. Почти. Во всяком случае, по документам точно. У него была жизнь до меня. Разумеется, была. Ему не восемнадцать, мне тоже не семнадцать, хотя в некоторых разговорах я, кажется, веду себя именно так. Близкий человек - это не преступление. Ничего не преступление. Кроме того, что она подписала ложные показания, но сейчас речь не об этом. Или об этом тоже.

- Вы любили её? - спросила я, и сразу захотела забрать вопрос обратно, запереть в подвале и оформить особое мнение против собственного языка.

Громов посмотрел на меня долго.

- Тогда думал, что мог бы.

Не «да». Не «нет». Конечно. Сложный ответ. Ненавижу сложные ответы, когда сама их спровоцировала.

- А она?

- Она хотела быть рядом с тем, кем я должен был стать.

- Альфой?

- Да.

- А вы им не стали?

- Стал. Не так, как она хотела.

В этом не было презрения. И это было хуже. Если бы он злился, было бы проще. Но он говорил о Веронике без старой нежности и без демонстративной ненависти. Как о человеке из разрушенного дома, который тоже был частью стены, когда она рухнула.

- Она предала вас, - сказала я.

- Да.

- И вы всё равно дали защиту тем, кого она привела.

- Не ей.

- Знаю.

- Ты злишься.

- Гениальное наблюдение.

- На неё?

- Да. Нет. Не только.

- На меня?

Я резко повернулась.

- А должна?

- Не знаю.

- Вот и я не знаю! - получилось громче, чем я хотела. Один из людей у ворот не повернулся, но я уверена, что ему очень хотелось. - Я не знаю, на кого злюсь. На Мертина, потому что он торговал возможностями, как товаром. На отца, потому что он знал, что между нами может быть что-то, и всё равно оставил мне загадки вместо нормальных ответов. На Маргариту, потому что она подписала. На Веронику, потому что она красивая, холодная и знает вас до клетки. На вас, потому что вы стоите рядом и делаете вид, что всё можно разобрать честно, а у меня внутри сейчас не честно, а мерзко. На себя, потому что я вообще думаю о Веронике, когда у Дины метка будущей пары, у матери угроза, а в медцентре могли держать детей. Вы довольны? Вот полный отчёт.

Громов смотрел на меня.

Не обиженно. Не сердито. Не так, как будто я сказала что-то мелкое. И это окончательно выбило почву. Я почти хотела, чтобы он разозлился. Тогда можно было бы спорить, держаться за колючки, не показывать мягкое. Но он просто стоял и принимал мой некрасивый, стыдный, живой комок чувств так, будто он тоже имеет право быть.

- Нет, - сказал он.

- Что нет?

- Не доволен.

- Прекрасно. Хоть что-то.

- Но рад, что сказала.

Я закрыла глаза.

- Не надо быть таким правильным. Это раздражает.

- Я не правильный.

- Сейчас - почти.

- Я могу испортить.

- Не сомневаюсь.

Он сделал полшага ближе. Не касаясь. Просто ближе.

- Вероника не была домом.

Я замерла.

Вот оно. То, чего я не спрашивала прямо. Потому что трусила. Потому что однажды он сказал мне в изоляторе, что я пахну домом, а потом объяснил, что для оборотня дом - это не романтика, а место, куда зверь возвращается, что защищает и что может сделать слабым. И с тех пор это слово сидело где-то внутри меня как заноза. Дом. Не любовь, не желание, не пара, не связь. Дом. Слишком большое слово. Слишком опасное.

Я посмотрела на него.

- Я не спрашивала.

- Спрашивала.

- Нет.

- Не словами.

- Не надо читать между строк. Это частная территория.

- Я не читаю. Я чувствую.

- Ещё хуже.

Он отвернулся к двору, будто саму фразу ему было легче говорить не прямо в моё лицо.

- Вероника была близко. До ареста. До клетки. До того, как я понял, что вокруг стаи уже расставлены капканы. Она знала дом. Людей. Правила. Знала меня таким, каким я был тогда. Или думала, что знала. Я думал, что смогу однажды… - он замолчал.

- Что?

- Выбрать её.

Слова ударили спокойно. Без крови, без магии, без архивной вспышки. Просто человечески. И от этого боль оказалась чище.

- Понятно, - сказала я.

- Не закончил.

- А надо?

- Да.

Я сжала пальцы.

- Тогда заканчивайте.

- Я думал, что смогу выбрать её, потому что так было правильно для стаи. Сильная линия. Понимание правил. Поддержка старших. Она не была чужой. Мне было с ней… спокойно.

Спокойно.

Отлично.

Просто прекрасно.

Я, видимо, была чем угодно, только не спокойно. Со мной у него были кровь, архивы, крики, боль, спор, кот, мёртвый отец, уничтоженный реестр, запреты геройствовать и регулярные угрозы канцелярскими предметами. Вероника - спокойствие, старые правила, поддержка стаи. Я - «человек с очень плохим утром», растянутым на несколько дней. Очень лестное сравнение.

- И? - спросила я.

- Потом Кирилл умер. Потом всё начало рушиться. Потом я понял, что спокойствие может быть просто тишиной перед тем, как тебя продадут вместе с домом.

- Она выбрала выжить.

- Да.

- А вы бы не выбрали?

Он повернулся ко мне.

- Не знаю.

- Неправда.

- Не знаю, Лиза. Тогда я думал, что знаю. Что я бы умер, но не подписал. Что я бы держал до конца. Что предательство - это всегда выбор слабого. После клетки я уже не так уверен в красивых ответах. Если бы мне показали детей, если бы дали выбор между ложью и их жизнью… - Он сжал челюсть. - Я хочу думать, что нашёл бы третий путь. Но люди часто видят третий путь только после того, как кто-то уже выбрал один из двух плохих.

Я молчала.

Ненавидела, что понимаю.

Ненавидела, что это не оправдывает Веронику и не даёт мне права просто презирать её. Ненавидела, что Громов не делает из себя святого. Ненавидела, что рядом с ним даже ревность приходится вытаскивать на свет и рассматривать, а не просто кормить её удобными фантазиями.

- Вы её простили? - спросила я.

- Нет.

- Хотите?

- Не знаю.

- А она вас?

- За что?

- За то, что вы вернулись не тем, кого она предала.