Пустота. Исповедь психопатки.

Глава 1. Комната с выключенным светом

Тринадцатого февраля две тысячи двадцать шестого года я завела телеграм-канал с дурацким названием «Мир Ксюши без Эмоций». Мне тогда было еще девятнадцать. Вернее ровно девятнадцать с половиной.

А в первых числах того же февраля я похоронила подругу.

Ее убили.

Слово «подруга» мне до сих пор физически хочется взять в жирные кавычки. В дружбу я не верю — во всяком случае, в ту приторную сказку о бескорыстном самопожертвовании, которую общество привыкло продавать в мягких обложках. Но с ней всё было иначе. Мы учились на одном курсе, проводили вместе дни напролет, мотались друг к другу в гости. Я знала ее родителей, пила с ними чай на тесной кухне. Мы сблизились сразу после того, как я вернулась из Штатов и поступила в универ.

Она была идеальной домашней девочкой: светлой, правильной, доброй, категорически не умеющей делать гадости. Моя полная, абсолютная противоположность. И при этом рядом с ней мне почему-то было спокойно.

Мой человек. Моя стая. Я просто привыкла, что она есть, и хотела, чтобы она была там дальше. В какой-то момент мне даже почудилось, будто внутри у меня начинает что-то тихонько оттаивать. Дурацкое, неправильное слово, но ничего точнее я тогда не подобрала. Это не оформлялось в понятную эмоцию, которую можно аккуратно препарировать и положить на полку. Просто факт: рядом с ней привычная броня начинала слегка проседать.

А потом какая-то тварь подошла и забрала ее. Взяла и вычеркнула живого человека. Отняла моё. Распорядилась чужой жизнью и выдрала огромный кусок моей собственной. Грубо, нагло и даже не потрудившись спросить разрешения.

Вас наверняка уже передернуло от этого «моё»? Человек лежит в гробу, а циничная девица рассуждает так, будто у нее средь бела дня угнали машину.

Я отлично слышу и понимаю, как это звучит со стороны. При желании я могла бы прямо сейчас выкатить вам десяток правильных, социально одобряемых формулировок с приличной дозой скорбного сиропа, чтобы вы понимающе вздохнули и погладили меня по голове. Только на кой черт? Начинать книгу с привычного перевода своих мыслей на чужой язык занятие бессмысленное. Этой маскировкой я и без того сыта по горло в реале.

Правда выглядела проще. Мне до судорог хотелось вернуть ее назад. И мне бешено, до скрипа в зубах хотелось уничтожить того, кто это сделал. Меня разрывало от ярости из-за того, что кто-то посмел вломиться на мою территорию и оставить после себя дыру, которую я физически не способна заделать.

Канал родился именно из этого тупого бешенства. Внутри клокотала гремучая смесь боли и агрессии, требовалось срочно слить кипящую смолу, пока она не прожгла дыру в черепе. Мне безумно хотелось кого-нибудь убить. Проблема заключалась лишь в том, что тогда я еще понятия не имела, кому именно сворачивать шею.

Первые тексты вышли соответствующими: злыми, ядовитыми, с такой температурой в топке, от которой плавятся датчики. Я перечитываю их сегодня и криво ухмыляюсь, но тогда для меня это было единственной рабочей оптикой. Я была уверена, что блог сдохнет через пару недель. Но люди неожиданно стали задерживаться. Завязались споры, полетели комментарии, черновики начали складываться в главы. То, что задумывалось как аварийный клапан для сброса пара, внезапно пустило корни и заняло прочное место в расписании.

Меня зовут Ксения. Сейчас мне двадцать лет, и в моем диагнозе значатся три малоприятные буквы: ДРЛ. Диссоциальное расстройство личности. Старое, нетолерантное слово «психопатка» вам, скорее всего, понятнее.

При этом диагнозе обывательское воображение услужливо рисует кинематографичного упыря с безумным оскалом и бензопилой наперевес, выслеживающего жертв по темным закоулкам. Картинка сочная, но идиотская. Бензопила тяжелая, воняет бензином и оставляет слишком много следов.

В жизни все куда скучнее: симпатичная студентка, хорошая одежда, ровный голос, широкий круг общения, подвешенный язык. Для абсолютного большинства знакомых я - свой в доску человек, чуть язвительный, но абсолютно нормальный. Я вложила в этот фасад тонны времени и сил. Если мы с вами случайно столкнемся за столиком в кофейне, вы наверняка сочтете меня легкой, обаятельной и чертовски интересной собеседницей. Мне даже напрягаться не придется: достаточно за пару минут прикинуть, какие блюда предпочитает ваше эго.

А теперь вернитесь на пару абзацев назад. Там черным по-русски написаны слова «боль» и «оттаивать». Канал при этом называется «Мир Ксюши без Эмоций».

Уже потираете руки? Хочется победно ткнуть пальцем в страницу: «Ага, попалась! Эмоции! Сама себе противоречит! Обычная позерка, начиталась умных книжек, придумала себе образ роковой социопатки, а внутри подростковый бунт и обычная раненая девочка»?

Знаю я этот цирк. Стоит упомянуть хотя бы одно человеческое проявление, как из всех щелей вылезают сердобольные граждане с готовым диагнозом: мол, всё с тобой в порядке, Ксюшенька, ты просто травмирована злым миром, сейчас мы тебя отогреем и вылечим.

Спасибо, консилиум объявляется закрытым, можете расходиться по палатам.

Эмоции у меня есть. Кое-какой базовый комплект на складе все-таки выдали: холодную злость, азарт преследования, тупое животное удовлетворение от победы. Кайф от вдавливания педали газа в пол, когда стрелка спидометра ложится вправо. Раздражение — о, этого добра у меня хватит, чтобы затопить пару микрорайонов. Название канала не означает, что внутри меня шумит абсолютный вакуум.

Но огромного пласта того, что нормальные люди считают фундаментом личности, в моей комплектации нет.

Чувство вины? Не завезли. Жалость? Мимо. Сострадание? Ни единого грамма. Тот тихий, занудный внутренний голосок, который у вас принято величать совестью — отключен на аппаратном уровне. Любовь в ее романтическом понимании — пустой звук.

Я прекрасно знаю правильные слова. Знаю, какие физиономии полагается корчить на похоронах, а какие на свадьбах. Могу с идеальной точностью описать, что сейчас творится в чужой черепной коробке. Описать — да. Но почувствовать то же самое?

С тем же успехом можно часами читать лекции о синеве весеннего неба человеку, который родился слепым. Он вызубрит длину волны, научится к месту вворачивать изящные эпитеты и даже сдаст экзамен по оптике на «отлично». Но синего цвета он от этого так и не увидит. Я говорю исключительно о себе и своем мониторе. Выписывать коллективные справки всем носителям аналогичного диагноза я не нанималась.

С потерей подруги эта слепота сыграла скверную шутку. Я годами укладывала человеческие связи в уютную формулу: выгода, баланс, взаимный бартер, удобство. А потом человека вычеркнули из уравнения и тут формула дала сбой.

Если это была всего лишь потеря полезного инструмента, с чего бы мне неделями выть от бешенства и строчить тексты в пустой канал? Инструмент заменяем. Источник ресурса можно переподключить за пару недель. А злость не исчезала. Обратно в стройную концепцию холодного прагматизма этот факт не влезал ни под каким соусом. И вычеркнуть его из биографии только ради того, чтобы не портить портрет неуязвимого терминатора, было бы трусостью.

Только не спешите радоваться и записывать меня в свои ряды. Натягивать сову на глобус и торжественно объявлять: «вот видишь, Ксения, ты любила ее, просто боялась себе признаться!» - не надо. Мне всегда было любопытно: откуда у людей эта маниакальная тяга наклеить на любое чужое движение знакомый ярлык? Как будто если не назвать вещь словом из вашего словаря, она перестает существовать. Словно потерять близкого человека разрешается строго по утвержденному ГОСТу, с заламыванием рук, слезами, соплями и полным набором сентиментальных банальностей.

В детстве меня жутко бесило, что я сломана. Другим детям, судя по всему, не требовалось специально разбираться, насколько надо обидеться, когда заплакать и каким лицом встречать подарок. У них это вылетало на автомате. Мне приходилось сидеть в засаде, сканировать чужие лица и раскладывать чужие повадки на алгоритмы.

Пара дежурных затрещин от матери и прилетевшее в спину дворовое: «Ты че, больная уродка?» быстро объяснили пользу качественной маскировки.

А позже выяснилась занятная деталь: если научиться сознательно выбирать реакцию, ты получаешь колоссальную фору. Пока нормальный человек беспомощно барахтается в собственном эмоциональном припадке, я спокойно стою на берегу и прикидываю: что именно его задело, куда тянется ниточка и как дернуть за нее так, чтобы он сплясал нужный мне танец.

Свою прошивку я трагедией не считаю. Мне искренне нравится, что я избавлена от привычки часами заниматься самоедством только потому, что некий поступок в обществе сочли некрасивым. Ошиблась? Процессор мгновенно запускает калькуляцию: цена ущерба, процент потерь, оптимальный маршрут исправления бага. Сесть на диван и сладострастно посыпать голову пеплом за то, что уже сделано? Еще чего, это чистый перерасход ресурса при нулевом КПД.

Когда морализаторы с надрывом цедят: «Тебе должно быть стыдно!», меня разбирает смех. Кому должно? Вам? Чтобы ваша хрупкая картина мира не треснула по швам? Допускаю. Но внутри моей черепной коробки от этих заклинаний не загорается ни одна лампочка.

Чужие слезы я вижу кристально четко. Понимаю повод, фиксирую сбивающееся дыхание, вижу, где человек пережимает, а где выбивает из публики нужную реакцию. Иногда это забавно, иногда вызывает глухое раздражение, особенно если балаган затягивается, а зритель в первом ряду упорно требует от меня деятельного сочувствия.

Подыграть несложно. Мягкая полуулыбка, приглушенный тембр, внимательный наклон головы, пара дежурных фраз о том, как несправедлив этот мир. При этом объект может уйти от меня совершенно счастливым и уверенным, что встретил очень понимающего человека. А я с облегчением выдыхаю: цирк уехал, можно смыть грим.

Цинично? В реальной жизни это выглядит куда обаятельнее. Вы ведь видите только витрину: живой взгляд, приятный голос, выверенные жесты. Чертежи и сметы к разговору не прилагаются. Если мне зачем-то понадобится вам понравиться, я сделаю это виртуозно. Для этого совершенно не требуется испытывать к вам трепетные чувства. Достаточно понимать, чего вы панически боитесь и какую сказку о себе мечтаете услышать.

В основном я смотрю на людей сугубо утилитарно. Что с этим объектом можно сделать? Договориться? Выкачать ресурс? Использовать как таран? Интересно скоротать вечер? Или аккуратно обойти по широкой дуге, потому что выхлоп копеечный, а шума не оберешься?

Сравнение с неигровыми персонажами в компьютерной игре здесь подходит идеально. У каждого NPC свои алгоритмы, траектория, свои реплики в диалоговом окне и свои триггеры. Я могу часами препарировать чужую психику с азартом исследователя, оставаясь абсолютно равнодушной к судьбе подопытного. Чем точнее я понимаю устройство механизма, тем шире выбор клавиш. А то, что подопытный кролик принимает холодный расчет за некую «глубокую душевную связь», исключительно его личные половые трудности.

Мне нравится чувствовать себя умнее. Нравится видеть чужой маршрут на три перекрестка вперед, пока сам пешеход свято уверен в своей непредсказуемости и свободе воли. Я смотрю на человеческую суету сверху вниз и нахожу ее чертовски нелепой. Навешивать сюда ложную скромность я не собираюсь. Высокомерия во мне вагон. А желания упаковывать его в вежливые извинения нет вовсе.

Правда, за этот спектакль приходится платить. Таскать на себе фасад сутками напролет - адски утомительная работа. Особенно в те моменты, когда внутри уже закипает глухое бешенство, а сценарий требует продолжать изображать ласковую чуткость. После таких смен мечтаешь только об одном: чтобы зрители заткнулись, собрали манатки и вымелись вон. Чтобы можно было наконец расслабить лицевые мышцы, выключить контроль за интонациями и не слушать чужую муть. Иногда под вечер ловишь себя на мысли, что отпахала полноценный бенефис в провинциальном ТЮЗе, хотя со стороны — просто поболтала с однокурсниками в курилке.

Я могу быть душой компании, сыпать шутками, держать внимание зала — и при этом оставаться абсолютно, оглушительно чужой для всех присутствующих. Никакого трагизма, меня никто не выгоняет на мороз. Я сама сижу в центре круга. Но общего тока нет.

Представьте, что вы пришли на чужую шумную свадьбу абсолютно трезвым. Вокруг вас народ уже пять часов заливается водкой, падает лицом в салат, рыдает от умиления, лезет брататься и клянется друг другу в любви до гроба. А вам просто скучно. Вам хочется найти, где лежат нормальные тарталетки, и чтобы дебил с микрофоном перестал орать в ухо. Вы видите их пьяный экстаз, понимаете, что для них это чистая монета, но разделить этот балаган физически не способны.

Я называю это одиночеством хищника. Звучит пафосно, спору нет, зато отлично чешет самолюбие и не содержит сопливой мольбы о снисхождении. Но если содрать красивую обертку, на столе останется простая истина: я могу жить среди людей, выстраивать с ними идеальные схемы и не получать от факта нашего взаимодействия ни капли тепла. Чужое присутствие не греет.

Потому что внутри почти всегда темно.

Мне проще представить ее как черную звуконепроницаемую комнату. В ней можно двигаться, можно производить расчеты, чертить графики и решать уравнения. Процессор пашет без сбоев. Но сколько бы формул ты ни крутил в темноте, свет в комнате от этого не загорится.

Можно часами доказывать себе, что за окном отличная погода, сессия закрыта, деньги на карте есть и поводов для грусти ноль целых, ноль десятых. В комнате ничего не изменится. И для этой тишины не нужны трагедии или похороны. Она существует сама по себе, как заводская настройка.

Иногда в этой темноте вспыхивает магний. Меня кто-то разозлил. Подвернулась сложная, почти невыполнимая задача. Включился азарт охоты. Или стрелка спидометра подползает к отметке триста, и мир перед капотом сжался в светящийся туннель.

Вот тогда рубильник щелкает. Комната озаряется яростным белым светом. Я включаюсь на полную мощность, чувствую каждый мускул и понимаю: жива, черт возьми, это кайф!

А потом цель достигнута. Сделка закрыта. Машина припаркована. Вспышка гаснет за пару секунд, дым оседает, и я снова остаюсь в кромешной тьме. Память о вчерашнем триумфе греет не лучше прошлогоднего костра: факт ты помнишь, но пальцы коченеют прямо сейчас.

У этой темноты есть бесспорные плюсы. Тот эмоциональный напалм, которым нормальные люди ежедневно выжигают друг другу нервы, до меня просто не долетает. Чужой виной меня не прошибешь, на слезливую жалость не поймаешь. Я долго считала эту пустоту персональным титановым экзоскелетом. Отчасти считаю и сейчас.

Но называть себя неуязвимой машиной - дешевый самообман. Злость на месте. Амбиции на месте. И история, с которой началась эта глава, лучше любых манифестов доказывает: дернуть меня за живое вполне реально. Тот, кому вообще ничего не нужно от мира, сидел бы в абсолютной безопасности. Мне же от этого мира нужно слишком многое.

В том числе — банальная реакция на эти строчки. Можно сколько угодно плеваться в сторону стадной потребности в одобрении, а потом обновлять страницу блога и ловить взглядом чужие комментарии. Я прекрасно вижу этот баг в своей системе. Замазывать его фальшивым безразличием я не стану, хотя придумать красивое рациональное объяснение для меня дело двух минут.

И вот с такой кривой логикой я выхожу к вам разговаривать о любви, преданности, морали и долге.

У любого вменяемого читателя тут же созреет логичный вопрос: а какого хрена? Что вообще может понимать в этих вещах человек, у которого внутри выжженное поле?

О том, как эти концепции бурлят в вашей биохимии, я действительно знаю только по приборам. Зато я чертовски внимательно наблюдаю за тем, что вы вытворяете, прикрываясь этими красивыми знаменами. И дистанция между вашими возвышенными манифестами и реальными поступками порой оказывается настолько чудовищной, что мне становится искренне интересно: как эта шизофрения вообще удерживается в одной голове?

Меня легко заклеймить бесчувственной тварью. Принято, спорить не стану. Любить так, как велят классики, я не умею.

А вы? Вы-то сами — умеете?

Что конкретно вы прячете под вывеской «любви»? Где заканчивается ваше трепетное чувство и начинается наглое, хамское желание переломать близкого через колено, заставив плясать под свою дудку?

Когда я говорю: «Мне так выгодно», общество брезгливо морщится: цинизм! Когда вы с придыханием объявляете: «Я же добра тебе желаю!», спрашивать жертву о ее планах уже считается моветоном. Выдача насилия за заботу ваш коронный трюк. И мне до усрачки любопытна эта двойная бухгалтерия: пока подопытный задыхается от удушья, белое пальто благодетеля сияет первозданной чистотой.

Среди вас попадаются настоящие. У меня была подруга, которую я без тени иронии считала доброй и светлой. Поэтому заявлять вот так безапелляционно, что абсолютно все кругом лицемеры и фальшивки, я не стану даже на первых страницах. Я помню ее.

Но само по себе наличие у вас тонкой душевной организации меня не впечатляет ни на грош. Мне куда интереснее смотреть, как вы используете этот ресурс. И почему вы свято уверены, что он дает вам право смотреть на меня сверху вниз. Стоя на пьедестале, конечно, безумно удобно препарировать чужие пороки. Собственная грязь под ногами оттуда не так бросается в глаза.

Я тоже намерена смотреть пристально. Иногда предвзято. Иногда сквозь зубы. Иногда с откровенным садистским удовольствием тыкая пальцем прямо в открытые переломы чужого лицемерия.

Заслуживать пропуск в клуб «хороших людей» я не планирую — мне ваша песочница даром не сдалась. И если вы открыли эту исповедь в надежде, что к финальной главе заблудшая овечка все осознает, зальется горькими слезами раскаяния и попросит у зала прощения за свой кривой чип — закройте книгу. Сдавать явки и пароли я согласна. Вымаливать отпущение грехов мне без надобности.

Но для начала придется заглянуть внутрь той самой темной комнаты.

Потому что пустота звучит поэтично ровно до тех пор, пока с ней не остаешься один на один. Когда вокруг штиль, задач нет, а реальность отказывается давать сдачи, тишина превращается в невыносимую, физическую ломку. Хочется лезть на стену. Процессору позарез нужно топливо: работа, риск, сопротивление среды, лобовое столкновение — хоть что-нибудь, что заставит шестеренки крутиться.

Добывать искры я научилась виртуозно. Умею взвинчивать злость до состояния бронебойного снаряда, умею заваливать себя проектами так, что со стороны выгляжу титаном продуктивности с железной волей.

Вот только ни один завоеванный кубок не согревает надолго. За ним немедленно требуется следующий, потом еще один, и так без конца. Можно счесть это ненасытной гордыней.

Мне же иногда просто жизненно необходимо убедиться, что этот мир вокруг вообще существует.

И за этот спектакль приходится платить по очень высокому тарифу.

Глава 2. Чистое электричество: чем питается зверь

Мой главный адреналин — скорость. Даже так: Скорость. С заглавной буквы и без лишних сантиментов.

У других людей для разгона пульса припасен секс, порошки или горы. Последнее меня всегда искренне восхищало: взрослые, вроде бы вменяемые мужики покупают за безумные деньги тонны цветного пластикового снаряжения, прут на себе неподъемные рюкзаки, рискуют околеть от отека легких или сорваться в ледниковую трещину — и все ради того, чтобы постоять на ветру и сделать селфи на каменном пупке планеты. А потом спуститься и немедленно искать гору повыше.

Мне педаль газа понятнее в разы. Когда вдавливаешь ее в коврик, мир моментально перестает притворяться пыльным музеем восковых фигур. Он вытягивается в упругие, светящиеся полосы. Разметка, вспышки мачт освещения, силуэты придорожных деревьев, все это втягивается в узкую воронку перед капотом. В такие секунды я ловлю редкое, почти физиологическое ощущение: черт возьми, я жива.

Стрелка спидометра ложится вправо. Я лечу по трассе, яростно моргаю дальним очередному неповоротливому кроссоверу, который вздумал навечно окопаться в левом ряду и ползет там со скоростью похоронной процессии. Ну давай, милый, еще чуть медленнее. До полной остановки осталось всего ничего.

Они в своих консервных банках непрерывно чего-то боятся: камер, писем счастья, гаишников в кустах, внезапного столба, соседей по потоку, общественного мнения, смерти и, кажется, самой педали газа. Я в эту секунду не боюсь ничего из перечисленного списка. Мне просто хорошо. Руль в пальцах, трасса впереди, а мотор откликается мгновенно и без человеческих фокусов. Нажала — получила ускорение. Качнула руль — сменила траекторию. Красота. Живые люди вокруг меня редко бывают настолько предсказуемыми и честными.

Скорость для меня - это самая чистая форма свободы. Пока машина идет на пределе, у системы нет времени на Пустоту, серую скуку, душное самоедство и прочую муть, которая неизбежно всплывает со дна, стоит миру вокруг затихнуть. Дорога требует предельной концентрации прямо сейчас. Реальность наконец перестает быть статичной заставкой на мониторе.

Я вообще не понимаю популярного обывательского мифа о том, что человек с ДРЛ обязан круглосуточно работать бесчувственным эмоциональным холодильником. Чушь собачья. Эмоции есть, просто комплектация специфическая. У большинства нормальных людей там внутри весь этот приторный сироп из привязанности, умиления, сочувствия, любви и прочей сентиментальной ерунды. У меня там скорее чистое высоковольтное электричество. Азарт преследования, холодная злость, животный кайф от обладания, сухой щелчок победы, когда сложная схема наконец сошлась и то, чего я хотела, например, чужой ресурс, стал моим.

Вот почему я никогда не понимала альпинистов. Ну залез ты на четыре тысячи метров, хлебнул разреженного воздуха, полюбовался чужими брошенными консервными банками на леднике. Потом на пять тысяч. Потом Эверест. И что в сухом остатке? Пара гигабайт фотографий в облаке и воспоминание о том, как тебе было холодно, мокро и тяжело, но зато ты постоял на самой высокой точке планеты.

Свои вершины я предпочитаю брать в твердой валюте. Цифры на банковском счете, ключи от квартиры, новый рычаг давления, контроль над чужими обстоятельствами. Мне нравится, когда взятая высота отлично монетизируется после того, как схлынет первый хмель триумфа.

Очень разумная позиция. Почти идеальная — если вовремя зажмуриться и не вспоминать, что после ночного заезда по пустой трассе у меня тоже не остается ничего, кроме остывающих тормозных дисков и пустого бензобака. Но чужую глупость всегда безумно удобно препарировать с аптекарскими весами в руках. Для собственных закидонов поправки в чертежи вносятся автоматически.

Победа сама по себе штырит не хуже спидометра.

Сначала есть объект или задача, которой я хочу, но которая пока сопротивляется. Сам факт этого сопротивления уже начинает раздражать. Дальше включается тактический режим: разведка, метод тыка, поиск уязвимостей, обходные пути. И когда деталь наконец с глухим стуком встает в паз, по проводам пробегает тот самый разряд. Сделано. Зафиксировано. Теперь это мое.

В компьютерных играх попадаются редкие артефакты, ради которых приходится часами ползти на брюхе через половину локации, матеря криворуких разработчиков. Ты ведь любишь не саму кучку цветных пикселей на дисплее. Ты ценишь то, сколько пота ушло на взлом двери, и прекрасно знаешь, какой урон это оружие наносит теперь.

С реальными задачами ровно та же математика. Чем сильнее задача упиралась и чем больше ресурса потребовала, тем слаще секунда, когда она наконец ломается под твоим давлением.

Сложная головоломка умеет засасывать меня с головой. На старте входящих данных слишком много, они путаются и кажутся сплошной кашей. Потом пальцы нащупывают первую неприметную нитку, за ней тянется вторая, информационный мусор отваливается сам собой. Еще полчаса назад ты сидела перед монитором и глухо материлась сквозь зубы, а сейчас чертеж уже кристально прозрачен. И самый восхитительный миг наступает за шаг до финала: стена еще стоит, но ты-то уже знаешь, в какую точку заложена взрывчатка.

Если схема дает сбой, я зверею. Сначала — исключительно на себя. Потому что кто-то в этой комнате только что феерически облажался, а главный подозреваемый неизменно обнаруживается прямо между моими собственными ушами. Значит, не просчитала траекторию. Поспешила. Переоценила свою гениальность.

Последнее бесит сильнее всего. Я искренне люблю считать себя самой умной особью в помещении, и получать практические доказательства того, что акция невиданной щедрости временно закрыта — удовольствие ниже среднего.

Но сидеть и по-женски жалеть себя мне тупо лень. Можно, конечно, устроить красивую трагедию на диване, вот только ошибки от слез почему-то сами не исправляются. Куда практичнее вернуться к исходным данным и методично выяснить, на каком конкретно перекрестке я свернула не туда. Когда пазл начинает собираться заново, злость перестает жечь плату и превращается в великолепное, высокооктановое топливо. На этом дизеле можно пахать сутками: встать, переделать чертеж, зайти с другого фланга и в итоге забрать свой куш.