- -
- 100%
- +
-Смотри-смотри-смотри! Ну, Олька, ну, куда ты смотришь? - Вера обхватывает моё лицо обеими ладонями и поворачивает в нужную ей сторону.
Там, возле небольшой лавки с дорогими серийными коллекционными машинками стоят два человека - мужчина и мальчик лет четырёх.
Вполне обычная картина. Разве что чаще мне приходится видеть мальчиков с мамами, но и папы, которые привели в торговый центр своих сыновей, запредельной редкостью тоже не являются.
Мужчина высок. Коротко пострижен. Одет в джинсы и толстовку с капюшоном.
Так как стоят эти двое к нам спиной, лиц не разглядеть.
Мальчик - в теплом спортивном костюме, белоснежных кроссовках и смешной шапочке с помпоном.
-Ну? - я оборачиваюсь к подруге и требую ответа. - Что я там увидеть-то должна? Давай тесто раскатывай, сейчас офисные на обед попрут.
-О, вот сейчас, смотри!
Стряхнув с рабочих перчаток налипшие кусочки тёртого сыра, я уже раздраженно, оборачиваюсь снова.
Мужчина и мальчик идут по направлению к нашему кафе.
Мой взгляд скользит по мужчине. Красивый. Прям вот хоть в кино снимай - лицо такое... породистое, запоминающееся. Высокий лоб с упавшей на него прядкой прямых тёмно-русых волос. Прямой нос. Лёгкая небритость, очень его украшающая. И... О, Боже! Он приблизился настолько, что я смогла разглядеть цвет его глаз! И на контрасте со смуглой кожей и тёмными волосами, светлые глаза смотрятся необычно - холодно, резко! Наверное, поэтому, когда он вскользь касается взглядом меня, чудится, словно к коже притронулось нечто ледяное.
-Красавец, да? - стонет шёпотом мне на ухо Вера.
А я, ошарашенная, даже кивнуть не могу.
-А теперь на сына посмотри! - шепчет она мне, практически не открывая рта, так, что половина звуков превращается в неразбираемую мною кашу.
Я перевожу взгляд на ребёнка и едва сдерживаю испуганный вскрик. Левая сторона его лица сильно деформирована - ярко выраженный шрам тянется от уголка губ через щеку куда-то к виску. Отчего кажется, что мальчик оскалился и то ли улыбается, то ли плачет, то ли и то, и другое одновременно.
-Жу-уть, - шепчет Вера, вцепившись в мой локоть.
Я с трудом отвожу взгляд и принимаюсь сгребать в тарелку потёртый сыр для пиццы.
-Странная ты, Вера, какая-то! Разве можно так пялиться? Как дикарка, ей Богу! Ну, разве ребёнок виноват, что такой уродился!
-Так и что? И посмотреть теперь нельзя! Жуть! - она неожиданно суеверно трижды плюёт через левое плечо и шепчет отрывисто. - Чур! Чур меня!
-Вот подумай, каково человеку идти вот так по центру, если на его ребёнка такие, как ты, пялятся? Фу, такой быть!
-Ой, да ладно! Подумаешь! - обижается подруга и спешит в сторону раздачи к посетителю.
Мужчина и мальчик, между тем, садятся за один из наших столиков.
Мне через окошко, которое ведет из кухни в общий большой холл, слышно, что он что-то спокойно объясняет ребенку. А тот послушно кивает в ответ.
В кухню заглядывает Вера.
-Иди, обслужи этих! А то я не удержусь и снова "пялиться" буду! - она кивает в сторону новых посетителей.
-Костя, - я кричу одному из наших поваров. - Я в зал! Сыр готов! Забирай!
-Понял-принял, - стандартно отвечает парень. - Спасибо, Олька!
Натягиваю" на лицо дежурную улыбку и выхожу к посетителю.
-Добрый день! Рады приветствовать Вас в нашем "Уютном уголке". Я могу предложить Вам комплексный обед из трёх блюд или наше фирменное...
-Нам картофель, - безапеляционно перебивает меня он. -И потолките его так, чтобы комков не было. Кофе. Без сахара. И апельсиновый сок. В стакане с трубочкой.
-Хорошо. Заказ принят, - всё ещё улыбаюсь я.
-Я надеюсь, его не придётся ждать два часа? - грубо спрашивает он, сканируя меня своим стальным взглядом-рентгеном.
-Стандартное время выполнения заказа пятнадцать минут, - отвечаю я, почему-то не в силах ему возразить и сказать, что вообще-то у нас в меню есть только два вида картофеля - фри и по-деревенски, а вот пюре отродясь не имелось!
Он холодно кивает и, не благодаря, резко разворачивается и уходит у ребёнку.
Хам.
А я ещё переживала, что его расстраивают обращённые к мальчику любопытные взгляды! Да такому безразлично, смотрят на него или нет!
Залетаю на кухню, как будто за мной гонится стало диких бизонов! Дура! Почему не объяснила? Почему не отказала?
-Костя! Нам картошку-пюре заказали! Что делать?
Костина челюсть на мгновение падает вниз, но потом он, как истинный шеф-повар, собирается и выдаёт:
-Что делать, что делать, снимать трусы и бегать! Но это потом, а пока чисти две среднего размера картофелины! Быстро!
На сильном огне мелко порезанная картошка варится, конечно, быстро, но все-таки не за 15 минут. И когда через 25, показавшихся мне вечностью минут, я выхожу в зал с подносом, внутри что-то мерзко дрожит и замирает от предчувствия.
Но, к счастью, мужчина разговаривает по телефону.
-Привет! - улыбаюсь следящему за мной мальчику.
Вблизи, если смотреть на здоровую половину его лица, он кажется более симпатичным. И глазки такие смышленые, светлые, очень похожие на отцовские.
Ставлю поднос на стол, а потом по какому-то наитию, абсолютно не контролируя свой поступок, достаю из кармана сделанного из салфетки журавлика. С детства обожаю делать из бумаги всякие-разные фигурки - и вот пальцы сами крутят, когда есть свободная минутка.
И он берёт с таким видом радостным, как будто я ему по меньшей мере вертолёт на пульте управления подарила! С восхищением рассматривает, крутя в руках.
-Нравится?
-Нлавися, - сильно коверкая слово, с трудом произносит он.
Господи, бедный ребёнок! Как же тебе, наверное, тяжко приходится!
-Я сказал, продавать, значит - продавать! - увлечённо выговаривает в трубку его отец, носясь от одного окна к другому и явно не видя меня. - И хватит уже сиськи мять! Ты думаешь, цена на металл в этом месяце потолок пробьёт и ещё вырастет? Поверь мне, не будет этого!
Вздрагиваю, собираясь побыстрее сбежать к себе - вдруг этот надменный и злой мужчина сейчас обратит на меня внимание, но мальчик вдруг говорит:
- Писать...
- В туалет хочешь?
Кивает.
Ах, ну, писать, так писать.
Пытаюсь сказать его отцу, что отведу ребенка в туалет, но он, обернувшись к окну, отмахивается, не выслушав.
- Сина!
Что это значит? Сильно хочет?
- Сильно нужно писать?
Кивает.
Ну, в конце концов, я сделала всё, что могла, пытаясь предупредить его отца.
Протягиваю мальчику руку. Он доверчиво вкладывает свою маленькую ладошку и сжимает.
Идем в туалет.
- Как тебя зовут? - поддерживаю "светскую беседу".
- Зенька.
- Евгений, значит?
Кивает.
- А папу твоего как зовут? - мысленно добавляю "кроме главного имени - "хам"?
- Фей, - выдает пацан.
Украдкой оборачиваюсь, едва сдерживая смех. Фей! Аха-ха! Ну, да! Точно. Как иначе-то? Хотя, если уж по мифологии, внешне он, скорее на эльфа похож - красавчик, а вот поведением точно в орка какого-нибудь удался...
Пацан сам молча делает свои дела в унитаз, пока я стою, отвернувшись, чтобы не смущать и держа дверь, чтобы никто не вошел.
И тут вдруг слышу страшный вопль из зала!
- Женька! - а потом через мгновение. - Куда вы дели моего ребенка?
2 глава. Флешбек. Папа тебя любит
Три с половиной года назад
-Где ребенок? Где Женька, я тебя спрашиваю? - схватив жену за плечи, я в панике трясу так, что ее растрепанная голова, как у китайского болванчика, бестолково болтается туда-сюда.
- Ну-у-у, - пьяно мычит она, даже не пытаясь вырваться. - Ост... отстань!
Я понимаю, что Диана, похоже, даже встать не сможет без посторонней помощи! И ей сейчас, в пьном угаре, абсолютно безразлично, где находится наш полуторагодовалый сын!
Отпускаю ее. Она тут же сползает по стене на пол. Нажралась до такой степени, что ноги не держут.
- Что ты... Что ты де-е-елаешь? Ты меня... ударил! - начинает рыдать она, прикасаясь к лицу.
У нее, действительно, на щеке синяк. Но я ее не бил. Похоже, сама упала и ударилась, потому что когда я вернулся с работы, нашел ее сидящей на полу у стены в гостиной.
Вслушиваюсь, пытаясь понять, где находится сын. Но кроме причитаний его матери, не слышу ничего!
В спальне и в детской его точно нет - там я проверил в первую очередь.
- Замолчи! - рычу на нее.
- Что я тебе-е-е сделала? - причитает она, закрывая ладонями лицо.
- Куда ты дела ребенка? - ору, с трудом контролируя себя.
Полгода назад она начала выпивать. Ровно в тот момент, когда моя мать уехала, прекратив сидеть с внуком. Я думал, что когда бабушка прекратит сидеть с ребенком, в Диане, наконец, проснутся материнские чувства и она начнет уделать ему время. Но получилось иначе. Получилось хуже.
Она начала пить, почти полностью забив на него.
Да, я замечал это. Уговаривал. Упрашивал. Угрожал.
Но это не помогало.
Диана не любит сына.
Нет, наверное, имеет смысл, наконец, признаться себе - она ненавидит сына!
Да, вынуждена кормить и менять одежду, но толком она за ним не смотрит даже.
Три недели назад Женька выпал из кроватки и рассек себе бровь. Дианы не было рядом, она в этот момент спустилась на первый этаж, чтобы подлить вина.
А месяц назад она заперла его в детской,в манеже, а сама ушла вниз и смотрела на кухне телевизор, плотно закрыв дверь, чтобы не слышать его ора. Когда я вернулся ребенок был посинившим от истерики, мокрым, а она сказала, что вышла минуту назад, устав от его истерик.
Таких случаев было уже немало.
Мне очень хотелось высказать ей всё, что накипело, что рвало на части душу, но сейчас было не до этого!
Оббежав первый этаж и обследовав все уголки, я помчался наверх. Заглядывал под кровати и в шкафы, но Жени нигде не было.
-Женечка! Женька, сынок! Ты где? - кричать слишком громко тоже было нельзя - он и без того имел несколько неврологических диагнозов, и я опасался его слишком напугать.
Но и наверху ребенка не было! И, что совсем уж странно, нигде не было видно разбросанных вещей и игрушек - никакого обычного детского бардака. Как будто здесь и не играл целый день ребенок.
Мне стало страшно.
А что если с ним что-то случилось? А что если... Диана что-то с ним сделала?
Могла она? Да ну, что за мысли? Она же все-таки мать!
Подхожу к лестнице, свешиваюсь вниз, и зову ее. Очень стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и не выдавал всю величину моей паники.
- Диан, малыш, давай, сосредоточься! Где Женька? Где он может быть?
Она лежит на полу. И, кажется, засыпает, подложив под щеку ладони.
- Диан!
Ноль реакции.
Собираюсь спуститься, чтобы растолкать ее и просто уже... не знаю, выбить ответ!
Еле слышный шум, даже не шум, а легкий писк, кряхтение, шорох, я улавливаю лишь на мгновение. Занеся ногу над ступенькой, замираю, прислушиваясь.
Тишина. Ни звука.
Кручу головой, пытаясь понять, откуда доносился звук.
Такое чувство, что сверху. С чердака.
Но что там, на чердаке, может быть? Ну, не летучие же мыши, как в моем детстве, в бабушкином домишке в деревне?
Понимаю, что, наверное, показалось.
Но когда делаю шаг вниз по лестнице, снова на мгновение слышу этот звук.
И он точно доносится с чердака!
Вытаскиваю выдвижную лестницу, ведущую на чердак, и взлетаю туда со скоростью ветра. Подсветив себе фонариком с телефона, осматриваю обширное, заставленное ящиками, пространство. И когда только захламить успели? Живем здесь всего семь лет!
Приходит в голову мысль позвать сына, но я, конечно, понимаю, что это - абсолютный бред! Ну, как полуторагодовалый малыш мог сюда залезть? Это невозможно совершенно! Тем более, что в таком случае, лестница должна была бы быть выдвинута вниз, на второй этаж.
И вдруг мне кажется, что возле смотрового окошка есть какое-то движение!
Цепляясь ногами за углы ящиков, несусь туда.
То, что я вижу, добравшись, шокирует так, что я теряю дар речи. И мне, человеку, сидевшему в тюрьме и имевшему богатое и совсем даже не пуританское прошлое, которого, наверное, добрым ангелом не назвал никто и никогда, становится по-настоящему страшно.
Женька лежит в коробке. Обычной картонной, из магазина. В точно такой же, в каких здесь, на чердаке, хранятся старые, ненужные вещи. Его ротик заклеен скотчем. Ручки просунуты в отверстия для переноски ящика и примотаны тем же желтым скотчем так, что он их ни свести, ни вытащить не может. Ножки в обычных колготочках, а на чердаке, на минуточку, холодно - он толком не прогревается при таких морозах, обмотаны скотчем на манер пеленки. И он может только чуть приподнимать и бить ими по дну коробки.
Он мокрый чуть ли не до самых ушей.
А в глазах ужас!
В глазах полуторагодовалого ребенка ужас!
Разматываю его трясущимися руками. И, сука, слезы текут по лицу!
Как? Как так можно было? За что? Только за то, что он родился не совсем здоровым? Только за то, что у "мисс Москва-2018" Дианы Марининой не может быть ребенка с неидеальной внешностью?
Наш сын стал жертвой обычной рядовой врачебной ошибки во время родов. Разве он в этом виноват?
Осторожно, боясь причинить лишнюю боль отклеиваю с изуродованного хирургом личика скотч. И малыш заходится в крике. Прижимаю его к себе и несусь вниз, сосредоточившись только на том, чтобы не навернуться вместе с ним с лестницы! Он холодный, как ледышка. И в груди хрипит что-то...
- Маленький мой! Я сейчас. Сейчас. Скорую. Доктора. Всё будет хорошо. Папа тебя любит....
Марат - не ангел. Это такая глыба льда, холодная, суровая. Он натворил нехороших дел в своей жизни, а теперь настала пора расплачиваться за них. Он не верит женщинам. Он не верит в любовь. Он не верит людям, в принципе. О чем будет эта история? О том, что любовь творит чудеса. Больше я ничего не скажу))) Буду рада вашему интересу к новинке и благодарна за комментарии и лайки!
3 глава. Такова жизнь
Договорив с Хмельницким поворачиваюсь к этой нерасторопной девахе, чтобы, наконец, отчитать за то, что несчастную картошку принесли не через пятнадцать, далеко не через пятнадцать, а точно минут через сорок! Но ни ее, ни сына рядом нет.
Холодея от ужаса, обвожу взглядом зал.
Где-то там, за стойкой, в районе кухни, разговаривают сотрудники кафе, а из посетителей, кроме меня, только парочка старичков в дальнем конце зала, у окна.
Куда он мог деться?
От страха меня буквально бросает в жар!
Она вот точно минуту назад была рядом. Эта девчонка в засаленном фартуке и в страшных роговых очках.
А что если она его украла?
- А-а-а! - реву, как дикое животное, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать крушить здесь всё на свете. Дикая, запредельная ярость, буквально срывает башню - не уберег! Снова какая-то баба хочет причинить ему боль! Убью! Меня вдруг накрывает тем самым, забытым ощущением, которое пришлось испытать в тот день, когда я нашел его связанным на чердаке - чувством собственного бессилия, собственного ничтожества... И одновременно дикой ярости - потому что я больше никому не позволю так поступать с нами!
Бросаюсь в сторону кухни, по пути опрокидывая поднос с картошкой-пюре на пол.
На звук мне навстречу выбегает вторая продавщица.
- У вас что-то случилось?
Случилось! Естественно, случилось!
- Женька! - кричу я. - Куда вы дели моего ребенка!
Она испуганно показывает рукой в сторону туалетов. И я вижу, как оттуда, почему-то из женского, выходит девчонка-официантка и мой сын. Она ведет его за руку.
Замираю на месте, ловя отходняк и облегчение. Смотрю в ее страшненькое лицо. Совсем обалдела, что ли? Чужих детей воровать!
- Мужчина, не нужно так орать! - она воинственно задирает подбородок и прямо смотрит в глаза. И я вижу, что ей страшно, но, видимо, здравого смысла у нее нет абсолютно, потому что она продолжает. - Вы ребенка испугали своими криками!
- Женя, - зову сына, и он, с явным сожалением, вытаскивает свою ручонку из ее руки и идет ко мне.
Прижимаю к своему боку, ерошу волосы рукой. Фух, всё нормально, всё в порядке. Слава Богу!
- Несите мне книгу жалоб, - хмуро командую ей.
- Да я ничего вам такого не сделала! - возмущается она. - Наоборот, ребенка в туалет сводила, пока вы по телефону болтали!
- А что у вас тут происходит? - раздается за спиной.
Оборачиваюсь.
- О, Маратик, дорогой, привет! Сколько лет, сколько зим! - там стоит жена моего приятеля, которому когда-то, в давние времена, мы вместе с Веремьевыми строили этот торговый центр.
Лаура выглядит шикарно. Строгий брючный костюм, дорогущая сумка из питона, длинные волосы, волосок к волоску... И лицо такое, словно не прошло... Сколько там? Лет восемь с нашей последней встречи? Молодое, ухоженное, очень красивое.
- Лаура? Неожиданно, - выдаю я.
- Что тут у вас стряслось? - изображает на лице крайнюю степень сочувствия и заинтересованности, а глаза холодно скользят с меня на официантку, с нее на Женьку. С интересом жду реакцию на сына.
Меня давно уже не ранит она. Да, раньше ранила. Как пацана пробивало, когда люди пугались, увидев его лицо. А еще больше, когда на их лицах появлялась брезгливость. У меня почти не осталось друзей. Потому что рано или поздно кто-нибудь из них самих, или из их окружения выдавал такую фразу: "Блять, ну, сделай с ним что-нибудь уже - операцию там, косметологию какую-то. Ну, как пацану жить с такой уродской внешностью?" И после этого я исключал этих людей всем скопом из списка контактов.
Лаура умеет "держать лицо" - только на мгновение в глазах мелькает ужас, но потом она берет себя в руки и говорит:
- Это твой сын? Слышала, ты растишь его один? Восхищаюсь такими мужчинами, которые способны сами справляться со своими детьми! Моему Максику до тебя далеко! - снисходительно улыбается Женьке. Но тот на нее не обращает внимание - переглядывается с официанткой. И я ловлю вдруг фоном эти их гляделки. И то, как она ему лукаво подмигивает, и то, как он смущается, но все равно с любопытством и каким-то восхищением, что ли, пялится на девчонку. - Так все-таки, что случилось?
- Лаура Вениаминовна, тут произошло недоразумение, честное слово! - изобразив на лице крайнюю степень раскаяния, официантка складывает руки в молитвенном жесте и шагает к ней навстречу.
Лаура встречает ее брезгливым взглядом. Смотрит свысока, как на уродливую гусеницу, словно бы впервые увидев, что подобные водятся в природе.
- Я разве с тобой разговаривала? Иди, работай давай! - высокомерно кривя губы, бросает ей.
Девчонка, опустив плечи, уходит, напоследок бросив на меня молящий взгляд.
Нет, ну, не надо было чужого ребенка трогать!
Но злость и ужас меня уже начали отпускать, поэтому я совершенно не собираюсь раздувать скандал. Тем более при ребенке.
- Да ничего не случилось. Так, недоразумение просто. Мы уже всё решили. Спасибо, что проявила заинтересованность. Нам пора уже, - подталкиваю Женьку к нашим вещам, оставшимся на стульях за столиком. - Мужу привет передавай.
Уходим с сыном. Я спиной чувствую взгляд Лауры - так и стоит посередине кафе, глядя нам с сыном вслед.
Да, когда-то ее муж упрашивал меня заняться его проектом. И был о-очень благодарен, когда я принял предложение. А сейчас... Сейчас я превратился в наглядное пособие, рассказывающее о том, что может случиться с удачливым бизнесменом в случае неудачи. А мои бывшие друзья... они еще помнят мое имя, но, я уверен, если и произносят его между собой, то произносят насмешливо и удовлетворенно... Нет, я не обанкротился вконец, но от былой империи Мельникова остались лишь ошметки, не дающие нам с сыном сдохнуть с голоду.
Вот такая вот херня...
4 глава.
- А когда бабушка плиедет? - спрашивает сын, пока я ставлю ему градусник.
Бабушка больше не приедет никогда. В прошлом месяце у матери случился инсульт. Неожиданно, ничего не предвещало совсем. Она уехала к себе, в Казань, ненадолго - занималась продажей квартиры, дачи. Собиралась к нам с Женькой насовсем перебираться - смысл было держать имущество там, если после ухода Дианы, все равно жила с нами? Мне позвонила ее двоюродная сестра, моя тетка. Сказала, что мать в тяжелом состоянии в больнице.
Пришлось Женьку оставить с соседкой - многодетная мать Алёна, жившая этажом выше, была с нашей бабушкой дружна - вместе выгуливали детей на детской площадке. Я ей, конечно, щедро заплатил за присмотр...
Слетал. Живой уже не застал. Похоронил. Квартиру сдал в риелторскую контору для продажи. Дачу - маленький домишко с пятью сотками земли в глухой деревне за сто км от Казани просто подарил тетке, с условием, что будет за могилами отца и матери ухаживать, пока будут силы на это.
Женьке малодушно рассказать об этом не смог.
У него и так слишком мало близких людей. Ну, точнее, теперь вот получается, что только я один... Потом скажу, когда он чуть подзабудет бабушку, чтобы не так больно было.
- Она задержится еще на месяцок. Трудности у нее с продажей квартиры - не может найти покупателя, - вру я.
- Почему она не звонит мне? - кивает на мой телефон, лежащий на столе.
Ну, давай, Мельников, выкручивайся теперь - одно вранье обязательно тянет за собой другое...
- Потому что... ну-у-у-у, - достаю градусник, смотрю. Ну, ни фига себе! 38 и 6! - Ну, брат ты даешь! Ну, где ты умудрился ангину подхватить, а? Ну, ёлки! Снова придется няню через агентство нанимать!
А там вечные проблемы - то цены аховские, то подходящих нормальных баб нет - подсовывают каких-нибудь девчонок сопливых...
- Улаааа! - кричит сын, имитируя танцевальный движения, при этом лежа на спине в кровати.
- И чему ты радуешься? - копаюсь в огромном чемодане с лекарствами - мать его всегда в порядке содержала, а я за месяц ее отсутствия умудрился так захламить и поперепутать всё, что жаропонижающее найти не могу.
- В саду меня обизают. Особенно Збигнев. Делётся. Говолит, что я плохо говолю и стлашный, как смелтный глех.
И кто бы знал, как мне хочется урыть малолетнего Збигнева! А заодно и его лысого пузатого папашку, который не научил сына быть нормальным человеком! Вот просто окажись эти двое сейчас передо мной, я бы им шеи бы посворачивал!
- Ты не страшный. Когда ты немного подрастешь, доктор сделает тебе операцию и уберет шрам. И ты станешь самым красивым мальчиком в группе.
На самом деле, если это и случится, то случится не скоро. Потому что у Женьки больное сердце и ему противопоказан наркоз. Есть, конечно, вероятность, что со временем нарушения ритма сердца как-то сами... либо выявят причину, отчего происходят, либо исчезнут совсем. Так, во всяком случае, объясняли мне врачи.
Он, не дослушав меня, залипает на мультике, транслирующемся по телеку, закрепленному на противоположной от кровати стене.
Смотрю на него. Ну, разве он страшный? Он милый, симпатичный, ну, чуть деформировано лицо, ну, шрам этот... Но!
- Сынок! - зову его, оборачивается ко мне с улыбкой. - Ты только знай, что я тебя очень люблю. Любого...
Я это часто ему говорю. Потому что кто ему скажет-то еще? Некому больше.
Я это так редко говорил в жизни раньше - матери там, бабам своим... Дианке не говорил никогда. Вике... Было, да. Вику я любил. Вика бы никогда не стала ненавидеть своего ребенка. Но когда я жил с Викой, я был совершенно другим человеком. Той еще тварью был. И, конечно, заслужил ее уход к другому...
- Жень, мне надо в аптеку круглосуточную сгонять. У нас таблетки от температуры, кажется, кончились!
- Я с тобой, - соскакивает с кровати. Ёжится, видимо, его морозит.
- Слушай, ну, побудь дома, а? Пожалуйста! Я ж мигом! Тут десять минут всего.
Но он боится оставаться один. Он много чего боится - неудивительно после той его детской травмы. И хоть психологи говорят, что травма была получена в слишком раннем возрасте, чтобы оставить такой глубокий след в его психике, я уверен в обратном. Оставила.