Проект «Эхо». Объект 7.

На десятый день Драйг вызвал меня. Без Краава.

— Лейтенант ди Сольде. Год назад вас прислали как командира отряда. Отряда нет. Вы — помощник детектива. За год — одиннадцать дел, три — довоенной категории. Вы — единственный лейтенант в северной провинции с таким результатом. Почему вы здесь, а не в столице?

— Меня сюда прислали. Я приехала. Я работаю.

— Это не ответ.

— Это единственный. Я не просила перевода. Не просила повышения. Делала то, что Краав говорил. Потом — то, что видела сама.

Драйг смотрел. Считал.

— Повышаем ваше отделение до второго класса. Финансирование — утроенное. Новое оборудование — по списку. Дополнительный персонал — пять единиц, включая двух выпускников академии. Аттестация Краава — на инспектора первого класса. Заместитель — лейтенант ди Сольде. Официально, с этого дня.

Я молчала. Слово «заместитель» — звучало тяжелее, чем я ожидала.

— Вопросы? — спросил Драйг.

— Новые выпускники. Какие?

— Криминальный анализ, как у вас. Столичная академия. Оба — добровольно. В Сильвертин добровольно не едут, но после ваших отчётов — два человека попросили. Я не спрашивал почему.

Драйг встал. Протянул руку. Сухо, коротко.

— Не разочаруйте. Столица вкладывается в вас. Не в Краава — в вас. Краав — пятнадцать лет «удовлетворительно». Вы — год «отлично». Не подведите.

«Не подведите». Второй раз за год — от двух разных людей.

Комиссия уехала. Через три дня — грузовик с оборудованием. Сервер — новый, столичный, в заводской упаковке. Мониторы — четыре, плоских. Оборудование для допросной — цифровое. Анализаторы — портативные. И камера — одна, но цифровая, с ночным режимом.

Лин увидела сервер — и заплакала. Тихо, без звука, слёзы побежали по щекам. Вытерла рукавом.

— За два года — первый раз новое, — сказала она. — Я привыкла чинить. Я не привыкла — получать.

— Привыкай, — сказала я. — Теперь будет.

— Ты серьезно?

— Более чем, Лин.

Поль перенёс мониторы, подключил — аккуратно, как обращаются с вещами, которые жалко уронить. Олдер записал всё в книгу — пером, чернилами, с нажимом.

Через месяц приехали выпускники. Рейн Кальвер — двадцать четыре, тощий, с лицом, которое ещё не знало, что такое провинция. Корн Велт — коренастый, рыжий, с веснушками и смехом, который напоминал мне Морта.

— Почему Сильвертин? — спросила я у Рейна.

— Вы — единственная, кто работает. В столицу —не попасть. Здесь —хотя бы какие-то дела.

— Здесь не дела. Здесь — люди. Тяжёлые, молчащие, врущие. Редкие — честные. Приехали за делами — разочаруетесь. За работой — оставайтесь.

Он остался. Корн — тоже. Краав посмотрел на них — сквозь — и сказал: «Завтра в шесть. Обход.» И они пошли.

Год. Ровно год.

Я сидела в кабинете номер тринадцать — за своим столом, напротив Краава. Два стола в одном кабинете. Его — завален папками, трубкой, картой. Мой — чистый, с монитором, с папками по номерам.

— Ди Сольде, — сказал Краав.

— Да.

— Год.

— Год.

— Вы — заместитель. Бумаги пришли утром.

— Знаю. Поль сказал. Он — первый, кто узнаёт всё.

— Поль — первый, кто знает всё.

Краав хмыкнул.

— Я хотел сказать при всех. Поль опередил. Поль — всегда опережает.

Он помолчал. Зажал трубку в зубах, немного улыбнувшись уголком рта.

— Пятнадцать лет — один. С сержантом, который ест на дежурстве. С техником, которая плачет над сервером. С бухгалтером, который молчит. С двадцатью магами, которые уходят. Год назад пришла лейтенант, которая смотрит тяжело и не улыбается. Я думал — ещё одна. Приедет, посмотрит, испугается, уедет.

— Не уехала.

— Не уехала. И раскрыла одиннадцать дел. И нашла довоенные компоненты. И заставила стражу работать. И выбила финансирование. И привезла выпускников. И стала заместителем. За год.

— Вы — всё сделали. Я — только увидела.

— Вы — увидели. А я — смотрел. Пятнадцать лет. Разница — как между смотреть и видеть.

Он затянулся. Выдохнул. Дым — вверх.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Не как Краав — как человек. — Не за дела. За то, что остались.

Я кивнула.Строго по-военному.

Вечер.

Тот вечер.

Я не знала, что он изменит всё. Не знала, что через час — через один час — перестанет существовать та Видена, которая была заместителем, которая раскрыла одиннадцать дел, которая пила чай с охранниками и не молчала на допросах. Что начнётся другая. Тёмная. Молчаливая. Носительница кольца. Охотница.

Я не знала. Но я чувствовала.

Неясная тревога, сосала под ложечкой. Не голод, не усталость. Что-то другое, чему я не знала названия. Как будто зверь внутри — тот, тёплый, молчаливый, который спал все двадцать лет, в академии и год в Сильвертине — вдруг повернулся. Не проснулся. Повернулся, как ворочаются во сне, и от этого движения внутри стало тесно и не по себе.

Хотелось — к Мари. Не домой — к маме. Прямо сейчас, бросить всё, ехать, зайти, сесть на кухне, слушать, как она возится у плиты, и говорить о пустяках, о работе, о Поле, который опять опередил, о Лин, которая плакала над сервером. Но Мари была дома, и я была на службе, и нужно было донести бумаги в архив. Обычные бумаги. Подшитые дела, готовые к сдаче. Рутинa.

Теперь ещё один сотрудник в нашей технополиции, столичный архивариус. Прислали вместе с комиссией, задержался — разбирал наши архивы. Многие дела — старые, закрытые, «приостановленные» — пересматривались. Архивариус — тихий, дотошный, с руками, которые пахли пылью и клеем, как у Олдера, — работал по вечерам, когда отделение пустело, и требовал, чтобы все подшитые дела приносили ему лично, в архив, с описью, с печатью. Я не любила его. Не за то, что дотошный — за то, что от его присутствия в подвале, рядом с Лин и сервером, мне было не по себе. Как будто он смотрел не на дела — на что-то другое. На что-то, что лежало между строк и только в отчетах.

Но — бумаги есть бумаги. Архив — архив. Я собрала дела, подшила, сложила в стопку. Взяла.

Прошла по коридору. Дверь кабинета номер десять — моего кабинета, который мне выделили после повышения, но в который я почти не заходила, потому что работала в тринадцатом, рядом с Краавом. Десятый — формальность. Стол, стул, окно во двор, к берёзе. Я зашла — поставить телефон на зарядку. Зарядка — на столе, рядом с лампой.

На столе лежала папка.

Я не приносила папку. В кабинете, куда я почти не захожу, на столе, который я почти не трогаю, — лежала папка. Тонкая, серая, без этикетки. Как те, что Краав складывал в ящик. Но эта не из его ящика. Эта — другая. Я не знала, откуда она. Не знала, кто положил. Архивариус? Кто-то из стражи? Кто-то, кто вошёл в отделение, поднялся на второй этаж, прошёл по коридору, открыл дверь незапертого кабинета и положил папку на стол — и ушёл?

Я не открыла. Не тогда. Потом, все потом. Я поставила телефон на зарядку, посмотрела на папку, почувствовала, как сосало под ложечкой сильнее, и вышла.

Спустилась в архив. Подвал. Лин уже ушла — поздно, десять вечера. Архивариус сидел. Тихий, в углу, с лампой и лупой. Взял дела. Проверил опись. Поставил печать. Молча. Я тоже промолчала. Мы не разговаривали. Я ушла.

Поднялась. По лестнице — чугунные перила, тусклый свет, камера в углу, мигающая красным. Второй этаж. Коридор. Кабинет десять. Дверь приоткрыта — я оставила приоткрытой? Не помнила.

Зашла. Телефон на зарядке — экран загорелся: пропущенный. Один. Номер — больничный. Сильвертинская городская больница.

Я стояла и смотрела на экран. Смотрела — три секунды. Телефон зазвонил. Опять. Тот же номер.

Я взяла трубку.

— Лейтенант ди Сольде? — голос. Женский, усталый, без интонации. Голос, который произносит слова, которые произносил сто раз и привык.

— Да.

— Это дежурная врач городской больницы. Персона… — пауза. Шелест бумаги. — Ди Сольде, Мари. Пятьдесят семь лет. Скоропостижно скончалась. Чуть больше трёх часов назад.

Я стояла. Телефон — в руке. Рука — не дрожала. Голос у меня не дрожал. Меня учили не дрожать.

— Причина? — спросила я. Голос — мой. Ровный. Тяжёлый.

— Предварительно — сердечная недостаточность. Окончательно — после вскрытия.

— Вскрытие?

— Стандартная процедура при скоропостижной смерти. Через час тело доставят в морг. Вы — ближайшая родственница?

— Да, — сказала я. — Я — ближайшая.

Я положила трубку. Встала. Телефон — на зарядке. Папка — на столе. Не тронутая.

Через час тело доставят в морг.

Через час.

Этот вечер изменил всё.