Долг, который я не брала

Пролог

Четырнадцатое сентября две тысячи двадцать третьего года, четверг, семнадцать ноль-ноль.

Контора нотариуса Пантелеева занимала первый этаж старого дома в центре: ремонт две тысячи девятого года, лампы дневного света, запах озона от лазерного принтера, который не выключали с утра. В приёмной сидела женщина с пакетом семечек. Над дверью кабинета горела зелёная лампочка: свободно.

Сергей Ильич поставил папку на колени и посмотрел на часы.

— Сейчас, — сказал он.

Он не нервничал. За восемь лет работы с ним я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос. В декабре прошлого года, когда Игорь Николаевич выгнал его из завода вместе со мной, он вышел из кабинета, не хлопнув дверью, и сказал мне в коридоре: «Вера, всё вернётся на круги своя». Вернулось. Не знаю, рада ли я.

Зелёная лампочка погасла. Мы вошли.

Валерию Кондратьевичу был шестьдесят один год, он носил очки в тонкой оправе и говорил «сейчас посмотрим» так, будто смотрел не документ, а погоду за окном.

— Добрый день, — сказал Сергей Ильич. — У нас срочно. Договор займа, поручительство и согласие супруга на залог. Заёмщик — общество «Круглов-Металл», поручитель — Круглова Олеся Андреевна.

— Олеся Андреевна здесь?

— В командировке. Нижнеольховск, до пятницы. Мы привезли всё: копию паспорта, доверенность две тысячи двадцать третьего года, действующая до декабря. И человека, который подпишет.

Он сказал «человека» — не назвал меня. За восемь лет я подписывала столько бумаг, что могла бы поставить чужую фамилию во сне, но меня никогда не называли вслух в кабинете, где ставили печать.

Пантелеев надел очки.

— Я должен установить личность того, чью подпись удостоверяю.

— Копия паспорта перед вами, — сказал Сергей Ильич. — Первая страница и регистрация. Подлинник у неё, она утром улетела. Вы удостоверяли её доверенность в июне, вам знакома и подпись, и лицо.

— Знать и установить — разные вещи, Валерий Кондратьевич, — поправил он сам себя.

— Я понимаю. Но завод стоит. Срыв поставки на четырнадцать миллионов.

Пантелеев смотрел на копию ровно одиннадцать секунд — я считала, я всегда считаю, когда мне страшно. Потом поднял глаза. Я сидела прямо, руки на коленях, пальцы вместе: так он учил меня сидеть в две тысячи шестнадцатом, когда впервые привёз сюда с чужой доверенностью.

Он посмотрел на меня четыре секунды.

— Вы Круглова Олеся Андреевна?

— Да, — сказала я.

Голос не дрогнул. В сорок семь лет я научилась не дрожать голосом раньше, чем научусь не краснеть.

Пантелеев вздохнул, снял очки, протёр краем рубашки, надел. Девять секунд — и в эти девять секунд я поняла: он подпишет. Не потому, что поверил. Потому что ему шестьдесят один, у него ремонт две тысячи девятого года и приёмная с женщиной, которая щёлкает семечки, а Сергей Ильич привёл меня сюда одиннадцатый раз за восемь лет — и ни разу не было последствий.

— Документы.

Их было три. Поручительство на четырёх листах, согласие супруга на залог оборудования на одном и короткое — про то, что я ознакомлена с графиком платежей и согласна.

Я читала. Я всегда читаю: расписываюсь своим почерком, а почерк — единственное, что у меня от меня осталось.

«Я, Круглова Олеся Андреевна, обязуюсь отвечать перед кредитором за исполнение обязательств общества «Круглов-Металл» по договору займа от двенадцатого сентября две тысячи двадцать третьего года в полном объёме, включая основную сумму, проценты и неустойку».

Тридцать четыре миллиона. Восемьсот пятьдесят моих зарплат.

— Подпишите здесь, — сказал Пантелеев. — И здесь. И на каждом листе.

Четыре листа, четыре подписи, восемнадцать движений ручкой. «О. А. Круглова» — чужую подпись я умею с четвёртого раза, а эту делала уже трижды за год по бумагам завода: Олеся Андреевна доверяла мне ставить за неё, когда уезжала. Она вообще доверяла людям, и Сергей Ильич этим пользовался.

Пантелеев поставил удостоверительную надпись, печать, подпись, число и проговорил вслух:

— Подлинность подписи Кругловой Олеси Андреевны удостоверена. Четырнадцатое сентября две тысячи двадцать третьего года. Взыскано четыре тысячи восемьсот рублей.

Сергей Ильич отсчитал купюры по тысяче.

— Квитанцию, пожалуйста.

На улице шёл мелкий сентябрьский дождь — тот, что идёт весь день и не переходит в ливень. Сергей Ильич проверил, что все три экземпляра на месте, защёлкнул замок и достал белый конверт. Вложил его мне в руку ладонь в ладонь, коротко, чтобы никто со стороны не заметил.

— Сорок, — сказал он. — Как договаривались.

— И ещё, — добавил он. — Ты меня сегодня не видела. И Валерия Кондратьевича не видела. И себя в этом кабинете тоже.

Он пошёл к машине, не оглянувшись. А я осталась под дождём и подумала не про тридцать четыре миллиона и не про восемьсот пятьдесят зарплат. Одиннадцатый раз за восемь лет. И ни разу никто не поднял глаза дольше чем на четыре секунды.

На остановке я всё-таки пересчитала: ровно сорок тысяч, четыре пачки по десять.

А в это же время, в семнадцать двадцать, за девятьсот километров от Краснореченска, в Нижнеольховске, в кабинете директора завода «Стройдеталь», свой договор подписывала сама Олеся Круглова. Договор поставки на четырнадцать миллионов двести тысяч. Дальше этот день она описывает сама.

Кабинет был казённый, с графитовым запахом нового линолеума. Директор, мужчина лет шестидесяти по фамилии Тимченко, говорил много и с удовольствием, а я смотрела в окно, где шёл такой же дождь, только крупнее, и думала, что Игорь правильно делал, когда не ездил на переговоры в дождь: в дождь все говорят дольше, чем нужно.

— Давайте здесь, — сказал Тимченко и подвинул лист.

Я подписала. «О. А. Круглова» — моя подпись, настоящая, та самая, которую я ставлю с двадцати шести лет и которая за восемнадцать лет на заводе ни разу не изменилась: буква О с разрывом сверху, буква А без хвостика, потому что я тороплюсь всегда, даже когда некуда.

Тимченко поставил печать, посмотрел на подпись:

— У вас почерк, как у мужчины.

— Знаю. Игорь говорил то же самое восемнадцать лет.

Я считала в уме: четырнадцать миллионов двести, отсрочка сорок пять дней, металл пойдёт с двадцатого сентября, вторая линия загружена до декабря — значит, я не сокращаю двенадцать сварщиков, которых собиралась сократить в августе.

В гостиницу я вернулась в девятнадцать сорок. Я поставила чайник и позвонила на завод, потому что звоню туда каждый вечер уже четырнадцать месяцев — с тех пор, как Игоря в первый раз увезли с завода на скорой, — и потому что без этого звонка не засыпаю.

Трубку взяла Русакова.

— Галина Петровна, всё нормально?

— Всё нормально, Олеся Андреевна. Вторая линия встала в восемнадцать двадцать, план закрыли.

— Бахтин на месте?

— Ушёл в шесть.

— Поняла. Спасибо.

Я допила чай и подумала, что хорошо бы завтра улететь пораньше: в субботу Игорю исполнялось пятьдесят четыре, а он не любил, когда я опаздываю к его дню рождения.

Четырнадцатого сентября две тысячи двадцать третьего года, в семнадцать двадцать, я подписала договор со «Стройдеталью» на четырнадцать двести.

В семнадцать двадцать того же дня в Краснореченске, за девятьсот километров от меня, в кабинете нотариуса Пантелеева женщина, которой там не было, подписала моё поручительство на тридцать четыре миллиона.

Я узнала об этом через пятнадцать месяцев.

Глава 1. Клиентка

Второе декабря две тысячи двадцать четвёртого года, понедельник, десять утра.

Снег выпал в субботу, густой и впервые по-настоящему, а к обеду растаял и оставил на асфальте серую кашу. К вечеру подморозило. Из окна было видно двор с двумя голубыми контейнерами, ледяную корку на лужах и Никин след от подъезда к крыльцу: двадцать два раза туда и обратно.

Я открыла ноутбук и посмотрела на счёт. Сто сорок одна тысяча двести рублей. Аренда девяносто шесть, зарплаты двести девять, налоги, и всё это шестнадцатого числа, то есть через четырнадцать дней.

Зоя Ильинична поставила на край стола противень и сняла полотенце.

— Опять, — сказала я.

— Опять. — Она села у двери, сложила руки на сумке. — Вы едите, когда всё кончилось. А кончится у вас никогда, я уже поняла. Ешьте сейчас.

Пирог был с капустой и пах домом, а не кухней: так пахнет, когда тесто месят долго. Я взяла кусок. Зоя Ильинична сидела молча, потому что пожилые женщины умеют сидеть молча, и это единственное, что помогает в такие утра.

— У меня к вам дело будет, — сказала она, не вставая. — Только не сейчас.

— Когда?

— Когда скажу.

Она ушла, оставив противень. Противень останется до среды, я знала: в холодильник его никто не поставит и выбросить жалко, и к среде он зачерствеет ровно настолько, чтобы его можно было доесть без угрызений совести.

В десять Ника позвала из приёмной:

— Кира Андреевна, к вам.

Она вошла не сразу. Она постояла в приёмной, разделась, повесила пальто, посмотрела на свои руки, потом на меня. Сорок один год, серое пальто, сумка, которую держат двумя руками, — потому что в такой сумке несут не вещи, а документы.

Я видела это уже сорок раз и знала: человек, который вошёл и сразу сел, будет говорить сорок минут и не скажет главного. Человек, который раздевается медленно, скажет главное первым.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Олеся Андреевна Круглова. Мне сказали, вы берёте дела, от которых отказались все.

— Мне сказали?

— В городе говорят. — Она села. Сумку поставила на колени и не открыла. — У меня завод. «Круглов-Металл», промзона Северная. Сто двадцать семь человек.

Она выдержала паузу в четыре секунды. Я считала, потому что пауза перед цифрой — это всегда либо гордость, либо страх, и важно понять, какое из двух.

— Муж умер девятого марта. Не девятого — двадцатого. Двадцатого марта, среда. Инфаркт, пятьдесят четыре года. Завод остался мне.

Двадцатое марта две тысячи двадцать четвёртого года и правда было средой. Я это проверила потом, вечером, потому что проверяю всё, и потому что человек, который путает дату смерти близкого, либо врёт, либо не спит. Она не врала.

— Восемь месяцев, — сказала я.

— Восемь месяцев и две недели. — Она наконец открыла сумку. — Вот.

На стол легли три документа. Первый — требование на бланке общества «Гефест-Капитал»: сумма сорок один миллион двести тысяч рублей, срок десять дней, подпись управляющего директора Тимербулатова. Второй — копия договора займа от двенадцатого сентября две тысячи двадцать третьего года: тридцать четыре миллиона, семнадцать процентов, срок до двенадцатого сентября две тысячи двадцать пятого. Третий — выписка из реестра уведомлений о залоге движимого имущества: залогодатель «Круглов-Металл», залогодержатель «Гефест-Кредит», предмет залога — оборудование, тридцать одна позиция, дата регистрации уведомления двенадцатое сентября две тысячи двадцать третьего года.

Я читала. Читала медленно, потому что читать быстро в этой работе нельзя: в договоре всё важное стоит не там, где громко, а там, где мелко.

— Вы знали про заём? — спросила я.

— Знала. Игорь брал. Он сказал: тридцать четыре, под семнадцать, на два года, под оборудование. Мы тогда вторую линию покупали. Я знала.

— А про поручительство?

— Нет.

Она сказала это не громко и не тихо, ровно, и не отвела глаз. Я смотрела на неё четыре секунды — я умею считать время без часов, это осталось от первой работы, — и ничего не увидела, кроме усталости.

— А про согласие супруга на залог?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я помню всё, что подписывала за восемнадцать лет на заводе, — сказала она. — У меня плохая память на лица и хорошая на бумаги. Я помню, что подписывала в две тысячи двадцать первом, и помню, что не подписывала это.

— Почему вы решили, что оно есть?

Она достала из сумки четвёртый документ — один лист, копия, плохая, с серым полем по краю. Договор поручительства. Четыре страницы, на последней — удостоверительная надпись нотариуса, печать, подпись, число.

Я прочитала надпись дважды.

«Подлинность подписи Кругловой Олеси Андреевны удостоверена. Четырнадцатое сентября две тысячи двадцать третьего года. Нотариус Пантелеев В. К.»

— Откуда у вас копия? — спросила я.

— Прислали с требованием. Я не поверила, запросила у нотариуса, он выслал за три тысячи пятьсот. Выслал очень быстро. Я думала, это потому, что у них всё в порядке.

— У них?

— У тех, кто это сделал.

Я отложила лист и посмотрела на неё.

— Где вы были четырнадцатого сентября две тысячи двадцать третьего года?

Она улыбнулась — первый раз за всё время, и улыбка вышла невесёлой, короткой, той самой, которой улыбаются, когда наконец-то задали правильный вопрос.

— В Нижнеольховске, — сказала она. — Девятьсот километров. Переговоры со «Стройдеталью» по поставке металла. Я вылетела тринадцатого утром и вернулась пятнадцатого вечером. У меня билеты. У меня счёт из гостиницы. У меня протокол переговоров с подписью Тимченко и печатью. И у меня, Кира Андреевна, тринадцатого утром был паспорт при мне, потому что иначе я бы не села в самолёт.

Я считала. Пятнадцать месяцев между датой на бумаге и сегодняшним днём. Десять дней из требования, из которых три уже прошли: бумага пришла в пятницу, сегодня понедельник.

— Почему вы пришли только сейчас? — спросила я. — Бумага у вас с пятницы.

— Потому что в пятницу я думала, что это ошибка. В субботу я думала, что это ошибка, которую они сами исправят, если я позвоню. Я позвонила. Мне ответили, что ошибки нет, что подпись удостоверена нотариусом и что, если я хочу спорить, я могу спорить потом, а платить — сейчас. В воскресенье я считала, сколько у меня денег. — Она помолчала. — И в воскресенье же я поняла, что дело не в деньгах. Если я отдам сорок один миллион двести тысяч, я закрою завод в феврале. Сто двадцать семь человек. Двенадцать из них работали ещё с Игорем, с две тысячи седьмого.

— Вы пробовали у других?

— Я обошла четырёх юристов за три дня, — сказала она. — Трое сказали, что против нотариально удостоверенной подписи ничего сделать нельзя. Четвёртый сказал, что можно, но это долго, и взял бы с меня триста тысяч только за то, чтобы посмотреть. Он посмотрел. Сказал: «Поручительство удостоверено, всё».

Она назвала фамилию четвёртого. Я её знала. Он действительно ничего не смог бы, потому что он читает документы так, как они написаны, а не так, как они сделаны.

— У вас есть деньги на ставку? — спросила я.

— Сколько?

Я назвала. Сто восемьдесят тысяч плюс пять процентов от того, что удержим. Если ничего не удержим — процента нет, только ставка.

Она посчитала. Считала она вслух, и это было первое, что мне в ней понравилось: человек, который считает вслух, не будет врать про деньги.

— Сто восемьдесят у меня есть. Это касса завода. Я их верну из отгрузки двадцатого.

— Вернёте себе. — Я поправила лист. — И ещё вопрос. Почему вы пришли именно ко мне? В городе триста юристов.

Она ответила не сразу.

— Потому что в октябре вы вернули женщине ателье, — сказала она. — Про это тоже в городе говорят. И ещё потому, что Артур Кольцов написал про вас записку.

Я не изменилась в лице. Я умею не меняться в лице.

— Какую записку?

— Не мне. — Она подняла глаза. — Мне передали слова. Он сказал одному человеку, что вы возьмёте моё дело раньше, чем я до вас дойду, и что вам будет интересно. И что завод Круглова — это ровно то, что вы не сможете не взять.

В приёмной звякнул чайник, Ника поставила его на подставку. За окном мальчик шёл через двор и скользил на каждой луже, и каждый раз смеялся.

Артур знал. Он знал двадцать восьмого ноября, когда приписал от руки строчку под своей распиской про стеклянное пресс-папье: «У вас новая клиентка. Завод Круглова, если не ошибаюсь. Передайте, что я очень внимательно слежу». Я прочитала её трижды и не стала гадать: гадать про Артура — это считать деньги в чужом кармане.

Теперь гадать было не нужно. Он не следил. Он вёл.

— Вы его знаете?

— Он юрист Сергея Ильича Бахтина. Моего финансового директора. Бывшего.

Игорь уволил Бахтина в декабре две тысячи двадцать второго за закупки. Кольцов представляет его интересы с июня две тысячи двадцать четвёртого года.

— Вы взяли его обратно в июне, — сказала я. — Почему?

— Потому что одна не тянула.

Она сказала это ровно, без оправдания, и впервые за всё время отвела взгляд к окну. Я отметила: это её вина, она про неё знает, и она её не прячет. Человек, который прячет вину, в работе опаснее человека, который её не прячет, — потому что второй хотя бы не будет врать.

— Вы его подозреваете? — спросила я.

— Я никого не подозреваю, — сказала она. — Я восемь месяцев не сплю. Но я считаю. И у меня не сходится ровно одна вещь: завод платил по этому займу каждый месяц, с октября две тысячи двадцать третьего. Миллион двести в месяц. Я сама подписывала платёжки. Десять месяцев — двенадцать миллионов. И если эти деньги ушли, то заём не может быть просрочен на сорок один миллион двести.

Я смотрела на неё и считала про себя. Миллион двести в месяц, десять месяцев, двенадцать миллионов. Тридцать четыре минус двенадцать — двадцать два. Плюс проценты, плюс неустойка. Сорок один двести не складывается ни при каком расчёте.

— Где платёжки? — спросила я.

— В бухгалтерии. Всё в порядке, все с подписью, все с назначением платежа.

— Вы привезли?

Она достала из сумки папку. Толстую, серую, с резинкой.

— Я привезла всё, — сказала она. — За три года. Я думала, вы спросите про поручительство, а вы спросили про деньги.

— Я всегда спрашиваю про деньги, — сказала я. — Потому что подпись можно подделать один раз, а деньги нельзя не заплатить десять раз подряд.

Я взяла договор и ещё раз посмотрела на дату. Четырнадцатое сентября две тысячи двадцать третьего года, четверг. Человека в кабинете нотариуса не было — она была за девятьсот километров, с билетами, со счётом из гостиницы и с протоколом под печатью.

Значит, подписывал кто-то другой. И нотариус это удостоверил.

— Олеся Андреевна, — сказала я. — Я беру дело. Но вы должны услышать три вещи. Первое: я не обещаю победы, я обещаю работу. Второе: всё, что я делаю, я делаю бумагой — возражением, запросом, жалобой регулятору, соглашением. И я скажу вам честно, где кончается то, что можно решить за столом. И третье.

— Да?

— Десять дней из требования — это мало. Но это не ваш срок, это их срок. Они его поставили, они его и будут ждать. Не вы перед ними отчитываетесь, а они перед вами.

Она кивнула. Потом достала из сумки ручку, подписала договор на трёх листах, не читая, и я её остановила.

— Читайте.

— Я вам верю.

— Читайте. — Я подвинула к ней лист. — Я не возьму клиентку, которая подписывает, не читая. У меня таких уже была одна, и это была я.

Она прочитала. Медленно, все три страницы, водя пальцем по строкам, как делают люди, которые читают бумаги всю жизнь и знают, где прячут. На второй странице остановилась, вернулась к абзацу про отказ от процента, если результата нет, и подняла глаза.

— Здесь написано, что если вы ничего не вернёте, я плачу только сто восемьдесят.

— Да.

— Это неправильно с точки зрения бизнеса, — сказала она. — Вы работаете десять дней за ставку и рискуете ничем.

— Я не рискую ничем, — сказала я. — У меня есть касса на четырнадцать дней. У вас есть платёжки. А у них есть подпись, которой нет.

Она подписала. Я поставила печать, внесла запись в журнал и проводила её до двери. В приёмной она надела пальто, взяла сумку двумя руками и обернулась.

— Кира Андреевна.

— Да.

— Я восемь месяцев не сплю. Я считаю, что это нормально, и я не прошу меня жалеть. Но если вы скажете мне, что мы выиграем, я вам не поверю.

— Я не скажу.

— Вот и хорошо, — сказала она и пошла к лестнице.

Я вернулась в кабинет, села и открыла ноутбук. Сто сорок одна тысяча двести на счету бюро, аренда девяносто шесть шестнадцатого числа, зарплаты двести девять. И сто восемьдесят тысяч, которые теперь есть.

Потом я взяла лист и написала сверху:

«Требование: 41 200 000. Срок: 10 дней (прошло 3)».

«Заём: 34 000 000, 17 %, 12.09.2023».

«Платежи: 1 200 000 в месяц, десять месяцев — 12 000 000».

«Поручительство: удостоверено 14.09.2023, нотариус Пантелеев В. К.».

«Олеся 14.09.2023 — Нижнеольховск, 900 км».

И ниже, цифрами, то единственное, что имело значение:

Девятьсот километров. Четыре секунды, в которые нотариус поднял глаза. И подпись, которой не было.

— Данила, — позвала я.

Глава 2. Требование

Третье декабря, вторник, восемь утра.

Ночью подморозило, и двор блестел так, что больно было смотреть. Ника пришла первая, как всегда, и первым делом открыла форточку: она считала, что в офисе душно, а я считала, что душно — это когда топят, а топили у нас слабо; вообще она открывала форточку затем, чтобы утро начиналось с холода. Я не спорила: спорить с человеком, который приходит первым, — это спорить с часами.

— Кира Андреевна, — сказала она из приёмной. — Журнал.

Журнал записи лежал на её столе, раскрытый на декабре. Я смотрела в него каждое утро ровно три секунды, но не ради записей: мне нужно было то, что стоит за ними. На двадцатое декабря была записана фамилия, которой я ещё не знала, и на тринадцатое января — тоже. В цикле бюро это работало лучше рекламы: женщина видит дату, фамилию и понимает, что кто-то уже решился раньше неё.

— Кто записан на двадцатое?

— Ершова И. П. По телефону, из района. Сказала: «пока не знаю, о чём, но запишите».

— Запиши. И ещё. — Я осеклась.

Ника посмотрела на меня.

— Я ничего, — сказала я. — Просто сегодня не спала.

Данила вошёл в девять, со вчерашним свитером и с папкой, в которой, я знала, лежали не мои документы. Пятый месяц он работал в бюро, и пятый месяц у него не было своего кабинета: он сидел в комнате, где раньше была примерочная, за столом, который занимала половина швейной машины, оставшейся от дома быта. Он ни разу не попросил кабинет. Я предлагала дважды. Он отказался дважды, и я перестала предлагать, потому что поняла: он не хочет кабинета, он хочет, чтобы я не успела пожалеть.

— Поедешь на завод, — сказала я. — Промзона Северная, «Круглов-Металл». Возьмёшь платёжки по займу за три года: все, с назначением платежа, с контрагентами, с датами. И кассовую книгу, если дадут.

— Она даст?

— Она директор и собственник. Даст.

— А Бахтин?

— Бахтин — советник, — сказала я. — Советники не распоряжаются бухгалтерией. Если распоряжается — это первое, что ты мне скажешь.

Данила кивнул и не ушёл. Он стоял и смотрел на меня так, как смотрят люди, у которых есть цифра, но нет ещё права её произнести.

— Говори.

— Миллион двести в месяц, — сказал он. — Если платили десять месяцев, это двенадцать миллионов. Тридцать четыре минус двенадцать — двадцать два. Проценты на остаток за полтора года — около пяти. Неустойка, если она считается от просроченного тела, — ещё шесть-семь. Итого тридцать три — тридцать пять.

— А в требовании сорок один двести, — сказала я.

— А в требовании сорок один двести.

— Сколько лишнего?

— Шесть-восемь миллионов. Либо они считают, что платежей не было вообще. Либо они считают неустойку на тридцать четыре, а не на остаток. Либо и то и другое.

Я смотрела на него и считала про себя. Если они считают неустойку на всё тело и не зачитывают платежи, то они ошиблись ровно настолько, насколько нужно, чтобы цифра выглядела безнадёжной. Безнадёжная цифра — это цифра, от которой человек отказывается сразу, не проверив. Один раз за четыре года я уже видела, как Артур делал это с женщиной, у которой не было сил считать.

— Или не ошиблись, — сказала я. — Платежи могли не дойти.

Данила поднял глаза.

— Именно, — сказал он. — Поэтому я еду за платёжками.

Он ушёл. Я набрала запрос в службу регистрации по «Круглов-Металл»: выписка, учредители, доля, обременения. Отправила. Потом второй — в реестр уведомлений о залоге, по залогодателю: тридцать одна позиция у меня уже была из Олесиной копии, но копия мне была ни к чему. Нужна была запись.

Запись пришла в одиннадцать двадцать. Я читала её дважды.

Уведомление о залоге зарегистрировано двенадцатого сентября две тысячи двадцать третьего года, то есть в день договора займа. Предмет залога — оборудование, тридцать одна позиция, в том числе две линии плазменной резки, пресс, восемнадцать сварочных постов, кран-балка. Залогодержатель — «Гефест-Кредит». И внизу, мелким шрифтом, то, чего не было в копии: тринадцатого ноября две тысячи двадцать четвёртого года в запись внесено изменение — залогодержатель заменён на общество «Гефест-Капитал».