Право на имя

Глава 7. Безумный Серхио

Одна капля плюс одна капля — будет капля побольше, а не две капли.

20 мая 1665 года

Ричарду снились густые туманы, которые нежно баюкали белые города. Пустынные улицы, бегущие к побережью. Снились моря, необъятные и хмурые, но вода в них была, будто слюда, недвижна и спокойна. Как глаза мертвеца.

Он видел берега с бледно-жёлтым сырым песком, изъязвлённым следами от сотен ног, бурые скалы, жадно вылизанные волнами, словно обглоданные стервятниками человечьи остовы.

Он бродил по отмели, смутно осознавая, зачем он здесь. Вода любовно ласкала его ноги, а он искал среди окружавшего его сырого безмолвия хоть какие-то признаки жилья. Но поиски длились напрасно.

Затем ткань одного сновидения разорвалась, и пространство изменилось. Вместо сумеречных земель он видел утопающий в зелени остров. Берега, изрезанные уютными бухтами, и горные пики, почти одетые лесом.

Невидимый провожатый показывал ему пустынный пляж, на котором среди рыбачьих лодок сидела группа женщин. Верно, они ждали своих мужей с уловом.

Одни оберегали костёр, другие чистили плоды хлебного дерева и готовили из него немудрёное варево. Третьи починяли чью-то одежду.

При его появлении их лица лукаво просияли, они расступились, и его взор встретился с пронзительно синими глазами той, кого он искал на протяжении всего сна. Беглянка сидела рядом с костром, чуть поодаль, и штопала мужскую рубашку. В домашнем будничном платье, золотая корона волос забрана в простую причёску. Она улыбалась, весело говорила что-то. Он не слышал её голоса, словно сам находился под стеклянным колпаком, но мог читать по губам.

Она, видя его замешательство, знаками приглашала сесть рядом. Её спутницы, почти не глядя на них, снова погрузились в дела… Едва он получил заветное приглашение, сон оборвался, словно обвалился выцветшей штукатуркой.

Ричард с трудом открыл глаза. Он смотрел на яркие солнечные пятна на потолке и не понимал, где находится.

Днём был молчалив и хмур, силясь вспомнить очертания далёкого берега.

— Я знаю это место… — твердил он для самоуспокоения. Но память изменяла ему.

***

Шаг. И ещё один. И ещё… Дорога до окна.

Руки слушаются, и ставни открыты. Дом, опираясь на старый фундамент из грубой циклопической кладки, стоял выше других крыш. И глаза больного зацепились за тёмную синюю полосу воды на горизонте.

Вдох. И ещё один. Кажется, душа, неделями сидевшая в закупоренном жарком сосуде боли, начала «расправляться» и вставать во весь рост. Дышалось легче. И темнота перед глазами уже не опрокидывала сознание.

***

Эсперанса возникла за его спиной в тот момент, когда раненый вправлял в петлю покосившийся ставень.

Она молчала, скрестив руки на груди. И смотрела на него с любопытством.

Ричард опустил руки, но ставень благодарно скрипнул и пошёл ладно, как вправленный сустав.

Сеньора бруха умела улыбаться.

***

Через неделю Эсперанса вывела Ричарда в патио. Этот двор был небольшой и походил на аптекарский огород. Дом со стороны улицы казался меньше. Сад за окнами был полузаброшен, а внутри патио разбиты грядки.

Эсперанса не ходила за водой. В углу двора среди камней бил наглый маленький родник. Он уводил русло куда-то под стену. Знали ли соседи об этом сокровище?

Неизвестно. Что ж, в этих местах налог на воду ещё не вводили.

Стоило поднести руку, как холодная струя начинала брызгаться. Зубы начинало сводить, едва пытаешься сделать глоток.

Раненый жмурился от ярких бликов, играющих на стенах, и пил.

***

Хозяйка позвала его. И он медленно побрёл в другой угол двора, где стояли три камня, образующие очаг. Эсперанса уже отправила на комаль первую лепёшку.

Ричард кивнул в сторону жёрнова, но бруха отрицательно качала головой. Не время ещё так давать работу рукам.

Ричард лёг на циновку рядом, внезапно ощутив усталость. Он подоткнул плащ под голову и перевернулся на спину, чтобы смотреть в потолок.

— Мне снятся странные сны. Долгие переходы, коридоры, пещеры, гроты. Много воды, которая почти недвижна, безлюдные берега. Я словно блуждаю без цели. Потом я вижу ту, которую желал бы видеть рядом. Но всё неизбежно ускользает под утро.

Эсперанса ответила не сразу. Дожидалась, когда можно извлечь лепёшку.

— Все эти видения от нездоровья. Рана затягивается хорошо, но долго будет напоминать о себе.

— Я почти здоров. И не могу больше тебя обременять. Отпусти, — голос ещё не подчинялся ему по собственному желанию. И был тихим и глухим.

— Ты ещё слаб. Хотя такие, как ты, поднимаются быстро. Бродячие псы выносливы… Ты тоскуешь.

— Не привык сидеть в четырёх стенах…

Он дождался своей тортильи. А хозяйка негромко смеялась, глядя, как он бесстрашно впивается в лепёшку зубами.

— Так бы и сказал, что руки твои скучают без дела. И нечем занять ум, кроме беспокойства и бесплотных планов. Я видела, как ты вчера ловко чинил ставни, а потом воскресил табурет. Хороший плотник? Значит, будет тебе инструмент. В этом доме работы довольно.

— Прекрасно. Завтра и начну.

— Береги силы. Их ещё слишком мало, чтобы ты обеими ногами стоял на Этой Стороне.

Раненый сдвинул брови и на мгновение отвернулся.

— Я не могу приказать тебе больше думать о своём здоровье, чем о других вещах. Ты стал хуже есть и меньше спать. Разум твой не здесь. Верни его обратно, чтобы он не разминулся с твоей головой совсем. Что улыбаешься, Ласаро?

— Ты смешно бранишься. А что до моего ума, то это лишь моё дело, куда его направлять. Как бы мне ещё разжиться пером и бумагой…

Он попросил жестом ещё кусочек угощения. Эсперанса подала ему тарелку.

— Я дам тебе и то, и другое. Только послушай меня. Сейчас время безмыслия. Оно полезнее для твоего тела.

— Мне надо вспомнить кое-что. От этого многое зависит.

— Вот послушай, что я тебе расскажу. А потом сам суди, что тебе делать.

— Сегодня ты разговорчивей.

— Как скажешь. Слушай. Десять лет назад в доме по соседству жил безумный Серхио. Он был художником. Я ходила к нему лечить его ноги. Не знаю и, верно, не хотела бы знать, каким образом этот человек оказался в нашем городе. Он был замкнут, нелюдим и одинок. Но руки его творили для других чудеса.

Когда ты сможешь вставать, и я позволю тебе уйти, пусть ноги приведут тебя в маленькую церковь Санто-Доминго. Подними голову вверх и увидишь работу Серхио. Фрески врезаются в память сильнее кирки горного мастера. Впрочем, я не об этом. Как я уже говорила, жил маэстро уединённо. После работы в ему достались неплохие деньги, благословение епископа и… больные суставы от постоянных сквозняков. Он мог бы купить убежище лучше и поближе к домам господ, но он остался здесь.

Жил этот сеньор тихо, но вскоре соседи стали поговаривать, что он одержим. Серхио вставал до света. Поднимался на крышу, ставил там холст и, глядя на восток, работал в рассветные часы. Едва солнце поднималось выше, он уходил и целый день не показывался. Недели напролёт он писал. А потом, по прошествии месяца, в полночный час из трубы его дома валил густой чёрный дым. Дальше всё повторялось опять.

Нельзя сказать, чтобы Серхио был очень приветлив с другими, но я не находила в его приёме ничего дурного, когда приходила с лекарством и советом.

Соседи же сторонились его.

Скажу ещё, что семья, жившая поблизости от дома маэстро, считала, что им всем тесно в маленькой касе с квадратным патио, который, по их разумению, впускал слишком мало солнца.

— Постой… я, кажется, понимаю, в чём дело…

— Не перебивай. Ты видишь лишь шелуху сейчас. Я скажу главное. Конечно, всё случилось так, как ты разумеешь. На Серхио донесли. Мне неведомы все подробности дела. Меня-то вряд ли кто удосужился бы спросить.

Знаю одно: через три дня изломанное и еле живое тело привезли на костёр. Я, как и многие, пошла посмотреть. Художник был спокоен и тих. Он знал, что даже так, в чаду и пламени, эти слуги закона исполнят его последнюю волю.

Он встречал свои последние минуты на рассвете. Поленья начали тлеть, а лицо Серхио, обращённое к востоку, было беззаботным и светлым. Пока дым не застлал его лицо, я видела его глаза. Художник был рад.

Потом были недолгие мгновения агонии. Такие люди хорошо горят.

После обыска в доме несчастного не осталось ничего: сняли даже дверные замки. Но ищейки не нашли денег. И за это честили покойного «проклятым мориском».

Зато на свет божий выволокли его картины. Я видела их прежде и знала: эти холсты он не успел сжечь. На них в нежном блеске над крышами нашей улицы поднималось солнце.

— Он месяцами писал рассвет? — Ричард провёл рукой по волосам.

— Именно. Я поняла тогда, почему он был рад умереть там. Потому что с того помоста на площади он, как ему казалось, имел лучший вид того, что хотел бы изобразить.

— Странная одержимость…

— Дослушай до конца. Это я для тебя говорю. Ты тоже столкнулся со смертью. Но не сгорел. На оборотной стороне нетронутого холста чёрным грифелем были выведены слова: «Натянул свою душу, чтобы написать бога».

— Редкостное в этих местах богохульство. А этот Серхио был чутким до красоты. Чистый холст, говоришь?

— Чистый, как безмолвный разум.

— Вот ты о чём…

— Ты сейчас рождаешься заново. Мы всегда поднимаемся так после болезни. Я дам тебе перо. Будешь писать. Потому что этот дом — то место, где тебе видится дальше.

— Значит, я прав, — по губам его тоже скользнула улыбка.

— О, ты всегда прав. Разве не знаешь? Только не забывай есть и спать.

Пояснения:

Бруха (исп. bruja) — колдунья, знахарка. В испанской и латиноамериканской традиции — женщина, обладающая особыми знаниями о травах, целебных свойствах растений и мистических практиках.

Ласаро (Lázaro) — Лазарь, библейский персонаж. В Евангелии от Иоанна Лазарь был воскрешён Иисусом Христом через четыре дня после смерти.

Циклопическая кладка (от греч. «циклопы») — грубая, массивная каменная кладка.

Термин из архитектуры, обозначающий стены, сложенные из огромных, грубо обтёсанных камней без использования раствора. В тексте Ричард замечает, что дом Эсперансы стоит на фундаменте из такой кладки, что указывает на древность постройки и её прочность. Для него это также знак того, что дом стоит на старом основании, и он сам, возможно, тоже должен строить новую жизнь на старом фундаменте.

Кома́ль (исп. comal) — плоская глиняная или металлическая сковорода.

Традиционный кухонный предмет в Мексике и Центральной Америке, используемый для выпечки лепёшек (тортилий) и обжаривания продуктов.

Мори́ск (исп. morisco) — мориск, крещёный мусульманин.

В Испании и её колониях в XVI–XVII веках — мусульмане, принявшие христианство под давлением, но часто подозревавшиеся в тайном исповедании ислама. В тексте ищейки (следователи инквизиции) обыскивают дом Серхио, не находят денег и честят покойного «проклятым мориском», чтобы оправдать свои подозрения и предвзятость. Это также указывает на то, что даже после смерти художника его продолжали преследовать за его «инаковость».

Глава 8. Tempus est pulvis

7 мая 1665 года,

Веракрус

Дождь рассеял остатки желающих попасть с прошениями к губернатору. На крышу быстро наползла темень и плотные ненастные сумерки.

Губернатор весь день маялся от жары. И удалялся менять рубашки. Тело отказывалось верить, что до ухода дождей придется подождать.

По утрам его душила слабость, и он упорно требовал кофе.

На еду смотрел осторожно и притрагивался к ужину лишь из уважения к донье Соледад.

***

«Все суетятся, просят, требуют, протестуют. Маленькие беды, большие несчастья. Но как довести до их разумения, что вся их разбитая жизнь и дырявая кровля, неверные жены и богохульники друзья – плод их собственных стараний? Странно думать, что и я со своей глупостью стою в одном ряду с ними…И жду новостей от Вышнего Престола. Но мою просьбу вряд ли исполнят…»

Утром, когда камердинер застегивал ему воротник, дон Диего мягко отстранил его руки и приказал удалиться. Расстегнув удавку, он подошел к зеркалу. На шее, ближе к линии плеч, алела борозда мелкой сыпи. Диего вскинул бровь. Но еще отказывался обдумать все, что за две недели делала с ним невидимая хворь.

До вечера ничто не мешало ему в делах, и губернатор немного успокоился.

***

Дон Рибера осторожно проник в кабинет, на цыпочках прошел по ковру и поклонился:

— Ваша Светлость, к вам проситель. Я говорил, что прием давно закончен, но дело первейшей важности для вас. Пригласить?

Звук голоса секретаря грозился хлестнуть дона Диего по темени. Но он не протестовал:

— Что ж, извольте.

«Кого Господь привел так поздно и так некстати?..»

Мысль оборвалась, и он склонился в почтительном поклоне. Так он обычно делал при женщинах, какое бы положение та ни занимала.

— Добрый вечер, сударыня. Чем обязан таким визитом?

Просительница поправила плащ, откинув капюшон, обнажив прекрасные светлые волосы. Полы бархатного одеяния совершенно не задел дождь.

— Добрый вечер, Ваша Светлость. Вы, верно, очень заняты. К вам не пробиться…Даже мне пришлось требовать аудиенции.

— Что поделать? Прошу вас, садитесь.

— Любезность делает честь любому… — гостья опустилась в кресло. — Признаться, кое-кто из ваших ближайших знакомых был более фамильярен. Я не склонна к долгим преамбулам и сразу перейду к главному. В ваших глазах вопрос.

— Признаться, я удивлен, — дон Диего вдруг ощутил легкий, сладковатый запах духов леди Сьюзен Кастингс. Ноты розы, ириса, а под ним — теплый, почти забытый след амбры.

Пальцы его напряглись, а левая сторона лица, казалось, потрескается. Запах был так томителен, что сердце зашлось от тоски.

Он не подавал вида, слушая гостью.

— Не вы первый… Способность удивляться – признак здравости рассудка.

Она вдруг села нога на ногу, кокетливо поправив юбки, и достала из-за пояса, который рубиновой каймой шел вдоль ее талии, маленький розарий.

Резкий, настойчивый костяной звук бусин заставил Диего на миг закрыть глаза.

— Сколько у меня времени? — твердо спросил он.

— Вопрос по сути дела, Ваша Светлость. Времени не так много, как вы хотели бы, но не так мало, как можно себе представить.

— Ответ, кажется, разумный, но непонятный. Почему он столь неточен?

Гостья перебирала розарий, выискивая бусину потемнее. Она вдруг стала серьезной, но Диего уловил, как ее красивое лицо невольно отражало мимику его самого.

— Потому что другая, дурная кровь, которая нынче течет в ваших жилах благодаря чьей-то легкой руке, непредсказуема.

— Коли время для меня теперь превращается в пыль, есть ли шанс завершить дела?

Тело кололо будто мелкими иголками, как от долгого сидения. А портьеры за креслом гостьи словно потемнели. Диего едва различал ее силуэт. Но отлично видел светлые ресницы и холодные зимние глаза.

— Ваша Светлость не будет просить об отсрочке?

— Это глупость, которая унизит нас обоих…

— Что ж, ваша стезя – действовать. Пока это возможно. А я буду навещать вас время от времени.

— Я не стою этой чести…Лучше быстрый удар.

«Как больно…Ко мне…кто-нибудь…»

Гостья стремительно удалилась. И Диего увидел над собой встревоженное лицо Хусепе Риберы. Он был в руках секретаря.

— Ваша Светлость…Дон Диего. Я послал за доктором.

— Ни слова ей. Это пройдет…пройдет.

***

Fiat voluntas tua

4 июня 1665 года,

Из дневника губернатора.

«Я умираю. Боль пульсирует внутри, вырываясь на поверхность запахом смерти. Что ж, обольщаться избавлением не следовало. Ни один доктор не прочил бы мне легкой кончины.

Господу виднее, когда отобрать надежду. Гнев погас. И отчаяние почти ушло. Это бесполезное пламя. На подобные выходки у меня не осталось времени. Я уже готов к уходу, но страдания еще не кончились. Не мне прекращать их до срока. Хотя желание покончить со всем подступает все чаще.

Пытаюсь завершить дела, необходимые для будущей жизни Соледад, когда она остается одна.

Может быть, я слишком много сил отдавал тому, что потом окажется в тени, будучи бесполезным? Мои ошибки, потери и жертвы сейчас рядом, заставляют тонуть рассудок. Утешаюсь тем, что почти все они уйдут вместе со мной.

Кроме двух: я был слишком уверен в своей неуязвимости и правоте. И слишком гордился своим благополучием. Все это превратится в золу. Мне не вернуть ни моих прежних сил, ни Элисии, которая едва ли сможет забыть содеянное мной.

Сокрушаюсь, что сейчас отнимаю возможность молиться за мою душу. Соледад не простит. Она сильна, но меня страшит то, что она не выдержит. И не позволит мне подготовиться к другому пути. Я сам огораживаю себя пустотой и спокойствием. Потому что так легче уйти. Я не могу позволить себе просто уходить, отдавшись в руки Самой Любящей. Она не спасет мое тело, которое непременно рухнет с обрыва. Все же, уповаю на то, что она когда-нибудь сможет хотя бы понять меня.

Никто не подготовит место для преемника, кроме меня. Никто не оградит Соли от алчности до моего наследства. Список длинный, как ночь, которая может не закончиться.

О дочери я опасаюсь думать, боюсь накликать беды на пути ее. Поиски продолжаются, но сведения скудны.

Пришло время писать не для себя. Сомнения и тревоги, которые окружают меня так же часто, как и плен судорог, здесь не к месту. Пусть знают те, кто, возможно, разберет мои бумаги, счета и прочую шелуху моих дел…

У меня было мужество для борьбы, но усталость взяла верх. И лучшим из снов будет смертный. Пусть знают: я не стремлюсь к одеждам праведника. Пусть. Потому что я жил так, как говорили мне моя совесть и вера.

Молю Создателя, чтобы Он позволил мне умереть в одиночестве или хотя бы в достойном окружении».

***

4 июня 1665 года

Ричард выслеживал маленькую хищницу в саду. Присев на корточки, и низко пригнувшись, черноволосая девушка что-то выкорчевывала ножом с грядки.

Перевалило за полдень, и солнце унеслось на другую половину двора.

Ричард спустился с лестницы босиком, прошел за спиной у воровки и, пошатываясь, побрел вдоль тропинки.

Девушка подпрыгнула, но не бросилась наутек, а словно приросла к месту. Рука привычно выбросила вперед маленький нож, но Ричард лишь немного отклонился. Он стоял молча, а рядом опешившая Чаро подбирала в передник упавшие плоды.

Краска схлынула с ее щек, можно было поклясться, что она твердила молитву.

Вдруг она снова выронила поклажу, на этот раз в руки подоспевшего Ричарда.

— Голодно вам? — спросил он.

— Не для себя, — потупившись, ответила Чаро.

Он не мешал ей увязывать свою ношу удобнее. Она сначала деловито возилась с веревками, а потом, словно очнувшись, подошла к нему, дотронулась мизинцем до его руки и тут же отдернула руку.

Ричард громко засмеялся. Без хрипа и надоевшего кашля. Чаро смотрела на него округлившимся глазами, но вдруг начала вторить ему, вплетая свой дикий, радостный смех, в его попытку обрести прежний голос.

— Твои волосы горели бы не так, как у мертвеца, — выдавила Чаро, делясь с ним остатками своей ночной тризны по капитану Эспаде.

Он долго и внимательно разглядывал ее лицо, а потом развернул за плечи и повел к дому. Там, на теплой скамье, он накормил воровку из котелка маисовой похлебкой.