- -
- 100%
- +
«Хозяин так радушен и внимателен. Как можно допустить, чтобы его настигли крысы?! Ужасно… Ужасно…»
Элисия с утра бывала на мессе. Однажды при выходе из церкви поймала на себе тяжёлый взгляд рослого кабальеро. Узнать в незнакомце испанца для неё не составило труда. И бывшая донья мгновенно юркнула за церковные ворота.
***
Впрочем, сеньора была довольна своим положением.
— Грешно возносить жалобы, — говорила она себе, глядя в зеркало.
Она по утрам окружала две толстых золотых косы частоколом из шпилек и покрывала сверху плотным кружевом.
— Старая Коро ведёт себя, как мать для всех, лакеи слушаются, управляющий не дерзит… А хозяин дарит шоколад — всё, как в других домах.
Ей не докучали вопросами и позволяли временами выезжать.
***
18 июля 1665 года
Месье Жюль определил новое правило. Вечером сеньора Рохо должна приходить в гостиную и занимать место в кресле. Она может лакомиться кофе, шоколадом и винами, как ей потребуется. Может распоряжаться книгами и требовать под ноги подставку.
Элисия покачала головой, сложила поданный ей лист, запечатанный господином лично, поправила шаль и отправилась на кухню.
***
Руки сеньоры резали стебли зелени, расправлялись со ступкой, мешали загустевающий соус. Но Коро смотрела, как изменилось лицо девочки: вдруг остекленел взгляд, как с губ единственный раз сорвалось имя.
«Я научусь жить без тебя… В мире, где больше нет твоего голоса. Твоих мыслей, воли и силы.
Нет твоих рук. Нет твоих дел. И нет нас, которых, впрочем, и не было. Я привыкну к боли, и научусь обращать её из страданий в благодатную работу.
Я доселе не умела терять. Мне казалось, я никогда не постигну, как можно потерять столь много. Но нужно благодарить Господа за этот опыт. Эти пробоины в сердце со временем зарастут, но, должно быть, никогда не затянутся полностью».
— Присядь, милая, я закончу, — Коро мягко отстранила Элисию своими полными руками. И та впервые послушалась. Коро сняла варево с огня, принюхалась и одобрительно цокнула языком.
Элисия пила вино с пряностями.
— Мадам, вчера до полуночи работали, сегодня встали раньше меня. Хозяин когда-нибудь пристрелит старого Огюста, что позволил вам так рано спуститься.
— Огюст сам спит с пистолетом, Коро, — улыбнулась Элисия. — А о господине я многословия себе не позволю.
— Мадам, наш добрый месье Жюль стал бы подлинным утешением для любой. Быть может, время… ему поможет. Но время торопить не стоит. В этом вы правы.
***
Элисия ушла распоряжаться подачей обеда. Расправляя плечи и появляясь в комнатах господина, переменив платье.
Месье Жюль вышел к столу раньше и не желал покидать комнату, пока сеньора стоит у окна. Он словно искал повода поговорить, но не находил способа. Поднял книгу со столика, на пару шагов подошёл к окнам. Сеньора проверяла бокалы на свету.
Затем ещё на полшага приблизился к стулу, на котором позволено было сидеть экономке. Элисия слышала его дыхание.
Она зябко повела плечами, но не обернулась. Жюль захлопнул книгу и тихо отступил.
***
28 июля 1665 года
Огюст спешил с подносом, на котором покоилась маленькая надушенная записка. Элисия приняла послание, созданное женским почерком без изысков, но с ярким характером.
— Вас хочет видеть мадам Мелье, — коротко доложил Огюст.
Элисия кивнула.
Лакей с почтением указал дорогу рыжеволосой женщине в элегантном платье. Гостья сняла перчатки и подняла ресницы.
Элисия помнила мало лиц с Тортуги, но это забыть не могла.
— Мадам Мелье, — экономка присела в реверансе, но гостья разрушила церемониал, укоризненно махнув рукой. Словно устыдилась, что перед ней склонила голову дочь гранда.
— Нет-нет, прошу вас… — остановила она Элисию. — Я прошу у вас прощения, что не предупредила вашего господина о визите. Но не откажите мне в просьбе поговорить с вами.
— Мадам, я в вашем распоряжении. Возможно, нам будет удобнее в саду, меньше голосов и меньше ушей.
Элисия увела гостью в сторону моря. Ветер крепчал, играя в зарослях в деревенского ухажёра. Он срывал цветы и бросал их под ноги обеим женщинам.
— Добрый друг отдал мне свою фамилию, — мягко сказала Мадлен.
— Он жив? — с надеждой спросила Элисия.
— Да, как и его нынешний капитан, мистер Райт.
— Слава Богу...
***
Яркая вода мелководья зашлась пеной. Внизу на пляже рыбаки вытаскивали лодки и суетились с сетями.
Женщины держались за край каменной ограды и смотрели вниз, стоя совсем рядом, сталкиваясь рукавами.
— Ты видела его до гибели. Скажи, каким он был тогда? — прошептала Мадлен.
Элисия обернулась, не парируя фамильярность. Она посмотрела гостье в глаза, чуть сдвинув чепец со лба.
— Человеком, который хотел жить… — ответила она, облизнув губы, ставшие сухими.
— Это не праздный вопрос. Прости меня, если слова задели.
Элисия развязала тесёмки и сняла убор, освободив волосы. Сделала вдох и взяла Мадлен за руки.
— Не проси прощения. Мне не с кем даже заговорить о нём...
Пояснения:
Мартиника — остров в Карибском море, французская колония в XVII веке. В тексте — место, где Элисия нашла временное убежище в доме месье де Клансе. Мартиника известна как «Остров цветов» (фр. Île aux Fleurs), что создаёт ироничный контраст с её внутренним состоянием: она окружена красотой, но не может чувствовать покоя.
Сен-Пьер — главный портовый город Мартиники в XVII веке.
Глава 12. Домашнее чтение
30 июля 1665 года,
Сен-Пьер, Мартиника
Элисия приняла Мадлен вечером в своей комнате наверху. Господин уехал с одним из ответных визитов. А старик Огюст был только рад, что у неразговорчивой мадам появилась собеседница, способная вызвать у той улыбку.
Дверь закрылась. И вся жизнь этого дома осталась за спиной. Женщины не зажигали огня, но рыдали обе, вместе накрытые болью. Без урона достоинству и стеснения, что благородная печаль ступает тихо. В надтреснутых голосах звучала память о делах капитана, которые должны были зачесть ему на Той Стороне.
***
Выплакав тревоги этих месяцев, женщины, наконец, привели себя в порядок и приказали подать положенный сеньоре вечерний шоколад с печеньем. Не отвергли и сладкий пирог, посланный Коро.
Слова у обеих нашлись. Время странного равенства ослабило барьеры между хозяйкой соседней плантации и слугой в доме месье де Клансе.
***
3 августа 1665 года
Состояние покоя, который вернулся к Элисии в эти дни, внезапно рассеялось.
Перемена в настроениях месье Жюля стала заметна ещё больше.
Он стал опасно задумчив и молчалив. И предпочитал прочему досугу находиться при ней. Боясь показаться навязчивым, господин ненадолго удалялся к себе, но тут же возникал снова с какой-нибудь просьбой или пожеланием.
Сердце подсказывало донье, что эти действия уже вредят вдовьим покровам.
Господин, казалось, выделил часть своих доходов на её маленькие прихоти, которые непременно замечал. Элисия молча сносила попытки ухаживаний ещё две недели.
«Селимена или Фелина из очередной пасторальной книжицы были бы счастливы. В конце концов, эти маленькие подарки не без приятности. Он не ведёт себя, как с сельской жеманницей. И это делает месье честь…»
***
Солнце давно отправилось на покой. Ночь звенела в саду голосами цикад, а дом был молчалив и тёмен. Над домом курился терпкий дым от москитов, делая постройки похожими на маяки среди молочного моря. Сильные ветры уже потрепали северную часть острова. Но не придали шума этой ночи.
***
— Мне продолжать чтение, месье?
— Да, прошу вас.
— Что такое вы замыслили, Селадон? В какой конфуз собираетесь попасть? Поверьте дружескому совету, оставьте намерение служить мне, для него слишком много препон: на какое счастие вы надеетесь? Я столь несносна, что сие значит желать невозможного: потребовалось бы служить, страдать, лишь на меня глядеть и лишь мне поклоняться. И не думайте, что я могла бы удовлетвориться чем-либо иным, обойтись лишь наполовину исполненным желанием. Я подозрительна, я ревнива, меня трудно завоевать и легко потерять, я скоро гневаюсь и трудно прихожу в себя, малейшее подозрение становится во мне уверенностью, мои желания должны восприниматься как приказы, мои суждения — как резоны и мои повеления — как незыблемые законы. Поверьте же мне, Пастух, не входите в сей опасный лабиринт и постарайтесь избежать гибельной участи. Я понимаю себя лучше, нежели вы, не воображайте, что сможете, в конце концов, изменить мою натуру, я скорее сломаюсь, чем согнусь. И не сетуйте на меня потом, ежели теперь не поверите в то, что я вам сказала…
— Замечательный образец женского упрямства.
— Упрямства… Почему же?
— Астрея возводит бастионы и окружает себя стенами. Но читатель знает, что всё напрасно. Резон упрямиться?
— Я думаю, что это необходимая часть игры, месье…
— Прекрасно сказано. Да, отрывок весьма поучительный. Однако думается мне, настоящее чувство сторонится утончённых интриг и всяческих опасных игр. Вы не находите?
— Простите, я не совсем вас понимаю.
— Истинная любовь избегает уловок.
— Не всегда, может быть… Я не смею судить, но, по-моему, все эти затеи рождаются из желания проверить чувства. За всей этой вереницей слов, мне кажется, стоит исконно женское любопытство. Простите, если мои рассуждения смешны…
— Я слушал с интересом. И вовсе не нахожу их смешными. По-вашему, женщина должна испытывать мужчину?
— Сударь, я не берусь размышлять об этом. Не считаю себя вправе…
— Простите покорнейше, что задел вас вопросом. Этого не повторится. И этот разговор. Вздор. Я просто сам пытаюсь решить некую задачу такого рода…
— Боюсь, я дурной советчик в подобных делах.
«Задачу… загадку… И этот месье идёт по той же дороге!»
— Время позднее. Завтра предстоит много дел. Мне бы не хотелось, чтобы ваши гости были недовольны моим столом.
— Ещё раз простите. Но, когда вы рядом, я совершенно не ощущаю времени. Вы устали, но у меня ещё есть просьба.
— Слушаю вас…
— Я прошу, нет, скорее, настаиваю… Чтобы вы непременно составили нам компанию за столом. Я желаю видеть вас рядом.
— Но месье… Едва ли это удобно, чтобы я в присутствии важных господ восседала рядом с хозяином этого дома.
— Вы украсите наше общество. Вы мне совершенно необходимы. Полагаю, решено. Право, возражений не приму.
***
17 августа 1665 года
Рынок полнился людьми. Торговались за мясо, воровали фрукты, а перекупщики почти дрались за штуки бархата, на которые сбежались поглазеть женщины.
Голландские союзники подкинули развлечение и для господ, и для слуг. Покупали рабов, но помосты сеньора обходила стороной, стараясь не поворачивать головы.
Элисия, как всегда, держалась ближе к прилавкам, лицо в тени капюшона, рука — у пояса, где под плащом холодела рукоять ножа. Рядом были два крепких лакея.
Она уже расплатилась за корицу и соль, как ощутила лёгкое прикосновение бархатной перчатки к своему локтю:
— Прошу прощения, мадам. Я, верно, обознался. Но, чёрт возьми… если это не вы…
Элисия отпрянула и надвинула капюшон на лоб. Она смотрела в улыбающееся лицо плечистого щёголя с волнами светлых волос и чуть насмешливыми серыми глазами.
Перед ней почему-то возник неверный силуэт покойного капитана Эспады, стол, заставленный разной снедью, из глубин памяти пришла и смешная кличка незнакомца.
«Болтун… пустомеля… Мельница!»
Но между ними через мгновение встал месье де Клансе:
— Полагаю, месье, что вам лучше спросить меня.
Незнакомец вместо выпада снял шляпу и тихо ответил:
— Простите, я ошибся.
Жюль решительно заслонял собой притихшую сеньору. И не сошёл с места, пока любопытный не исчезнет в толпе.
Только тогда он повернулся к Элисии, взял её за руки, которые казались ему ледяными, и бережно увёл её в сторону, под аркаду, где стояли бакалейщики.
— Сеньора Рохо? Вы бледны, — месье не отпускал её рук, а она не могла отнять их. Наконец, она мягко отстранилась.
— Духота, месье… — одними губами произнесла она.
Жюль усадил её и позвал своих людей.
— Нам пора возвращаться. Я провожу вас сам. Покупки доставят без вашего участия.
На её возражающий жест, Жюль хлопнул в ладоши, и мальчик-слуга, который всегда сопровождал его по делам в городе, поднёс господину серебряную кружку с вином.
Элисию заставили выпить, настойчиво проводили в карету и укрыли тонким пледом.
«Боже мой, что подумают люди?» — пронеслось у неё в голове, но хозяин с невозмутимым видом занял место напротив и приказал трогаться.
Жюль не выглядел довольным, скорее, боролся с растерянностью. Он молчал и старался занимать как можно меньше места в карете.
***
По прибытию хозяин не дал Элисии уйти в людские, а взял под локоть, впервые позволив себе прикосновение без спроса, и повёл к себе в кабинет.
— Прошу вас не возражать, сударыня, — бормотал он. Рука держала крепко, но вся левая половина лица месье де Клансе, обращённая к Элисии, алела, как срез гуавы.
Господин усадил экономку в кресло, отошёл на пару шагов и мягко спросил:
— Вас напугал этот человек. Вы узнали его?
— Право, я прежде не видела его, месье, — Элисия придала голосу нужную твёрдость и мелодику.
— Я не буду тревожить вас расспросами. Но более вы не будете ездить на рынок без хорошей охраны. Я полагаю, вам вообще не следует ездить на рынок.
Элисия выпрямилась и слушала распоряжение со спокойным лицом. Жюль сделал шаг к креслу.
— Ваши руки… — обронил он чуть тише. — Я не хотел бы знать, что ваши пальцы холодны от страха перед каким-либо грубияном.
И вдруг, сам удивившись собственной смелости, поднёс её ладонь к губам.
Это был не поцелуй, а какое-то долгое и неловкое прикосновение. Элисия оцепенела, но осторожно освободила руку, прикрыв её другой, словно получила удар.
Она сжалась в кресле и готова была зажмуриться.
— Простите, — опомнился Жюль. Он выпрямился и отступил снова. — Я забылся.
Элисия поправила косынку на плечах и чуть подняла подбородок.
— Вы защитили меня, месье. А это, верно, для господина ничего не значит…
— Вы не правы, сеньора. Для меня это… Это всё.
Месье отошёл к столу, с раздражением передвинул пресс-папье, отчего-то вдруг не угодившее ему.
Элисия слышала его дыхание. Неровное, как у человека, только что бежавшего с холма.
Ещё один мужчина, чьим оружием стала вовремя снятая шляпа и собственное тело. А ещё решимость встать между ней и толпой.
***
Сеньора Рохо не могла уснуть. Поставив свечу на стол, она запахнула ставни, передвинув по подоконнику смесь от москитов, и села на кровати, обняв подушку.
«Господь Всемогущий, какие же глупости ещё можно сделать? Три месяца едва истекло, а я ищу повод забыть. Малодушная гадкая девочка, за которую он отдал жизнь, смотрит в лицо сытости и возможности укрыться от непогоды и нужды!»
Она прятала лицо и плакала беззвучно, кусая губы. Разрываясь между жаждой покоя и острой тоской, которая всколыхнулась сегодня от появления наглеца.
«Мёртвого не поднять. Но и служить мёртвому невозможно. Не думаю, что Рикардо хотел бы надеть на меня такие вериги. Он давал право дышать. Прости… Прости мне…»
***
10 сентября 1665 года
Элисия впервые оказалась утром на берегу. Шла к самой воде, держась подальше от рыбаков. Порою оглядывалась на поворот тропы, по которой спустилась, подражая лани.
Только горная скиталица сбросила башмаки, отказалась от зонта, прикрывшись косынкой, и несла обувь в руках, позволяя воде портить платье. В такие минуты она иногда позволяла себе разговаривать с мёртвым.
Ветер усиливался, нахально льнул к волосам, стягивая косынку.
— Моё одиночество рушится. И я обязана быть поддержкой другому человеку. Он заслуживает счастья более меня. Его открытая привязанность, его решительная помощь ставят меня плечом к плечу с его жизнью. Его заботами. Я разделяю их, вникая во всё.
Волна шипела, посылая под ноги мелкие камешки и стекло, гладкое, отполированное до сатинового блеска, потерявшее острые грани.
Элисия доставала эти драгоценные подделки. И они играли в ладонях зелёными отблесками. Море старательно вылизало их. Чтобы сеньора могла спрятать поглубже память о золотой птице с изумрудной грудью, за которую ей оставили жизнь.
— Чем больше я крепну в своей причастности к уютному и неторопливому миру его дома, тем больше испытываю стыд за то, что начинаю забывать тебя, — Элисия вела разговор с оглядкой, будто верила, что собеседник идёт следом.
— Время ускорилось для других решений, и ты должен уйти из моих снов. Твоё место в них займёт другой.
Она повернулась к рыбачьим лодкам, подставила волне ноги, и пошла назад, уже не смотря вниз.
— Пытаюсь убедить себя в собственной силе. Но мир колется, напоминая о тебе. Видно, слишком нежна моя кожа, чтобы не ощущать этих мелких заноз. Так будет правильно и разумно. Но разве есть что-либо разумнее... бури, которая даёт шанс жить? Когда среди чудовищной смеси моря, туч и звёзд находится один верный путь.
***
Позже Элисия чистила фрукты, чтобы отнести господину в сад. Близился час подавать кофе. Руки орудовали ножом, а глаза искали синие волны за окнами кладовой.
«Кажется, я медленно схожу с ума. Немудрено, коли нет больше на свете Элисии Фернанды Эухении… Возможно, ты посмеялся бы над этими рассуждениями. Не верю. Не смеялся бы. Смотрел и внимал бы без осуждения и бесполезных умозаключений. Про тебя говорили, что море научило тебя слушать ветра. Мои слова к тебе — теперь тот же ветер.
Я боюсь, любимый, что окончательно потеряюсь среди своих грёз. Я стараюсь выплыть на поверхность и жить, но тону. Я словно опрокинута вовнутрь. Мой взор перевёрнут. А мысли преступно стремятся к тебе как к живому».
Лакеи подали приборы, она лично проверила готовность выпечки и напитков. У месье гостила мадам Мелье. Но роль следовало играть безупречно.
Жюлю нравилась живость и острота языка соседки. Он часто останавливался в разговоре, чтобы она заканчивала фразу.
Элисия надеялась, что ветер переменится.
Ненадолго поднялась к себе и оглянулась на распятие над кроватью. На столике оставлен бархатный футляр, сладости и орешки, которые однажды сеньора осмелилась выбрать.
Элисия поправила чепец, посмотрела в зеркало и со вздохом вышла на лестницу, чтобы не коснуться лишних подношений.
«Всё ещё молюсь за упокой. Но, верно, мои молитвы не слышны никому. Неужели Господь не хочет, чтобы твоя участь была смягчена молитвой и моими слезами?
Каждый раз, когда ставлю свечу, западный ветер задувает пламя. И мне становится больно вдвойне. Что такого сделал ты, что гаснут свечи от вздохов ветра?»
Пояснения:
Оноре д’Юрфе (1567–1625) и роман «Астрея» («L’Astrée») — один из самых знаменитых французских пасторальных романов XVII века. Элисия читает отрывок, в котором пастушка Астрея обращается к влюблённому в неё пастуху Селадону.
Селадон — главный герой романа «Астрея», пастух, который безнадёжно влюблён в Астрею. Его имя стало нарицательным для «идеального влюблённого».
Астрея — героиня, которая ставит перед Селадоном почти невозможные условия.
Пасторальная литература — жанр, популярный в XVII веке, где идеализированная жизнь пастухов и пастушек служит фоном для обсуждения любви, чести и чувств. Элисия сравнивает себя с героинями таких книг — «Селименой и Фелиной» — с горькой иронией.
Глава 13. Осада Валенсии
В несчастье познается и изобличается враг
Эпиктет
10 июля 1665 года,
пинас «Валенсия»
«В полдень, по обсервации солнца, определили широту. С этого часа ведём счёт новому дню.
4 склянки пополудни. Заметили преследование. Шхуна без флага идет левым галсом. Для безопасности решено изменить курс…
6 склянок пополудни. Шхуна увеличила скорость и продолжает маневры. Сигналов не следует, по обводам корпуса заключили, что это английское судно. Решено избегать столкновения.
8 склянок. Противник уверенно идет на сближение, пользуясь течением и ветром. Вынуждает принимать бой».
Из бортового журнала
***
— Сеньор губернатор. Мы идем на отмели. Шхуна «Ривендж» пытается отрезать нас от пролива. Они подняли красный флаг и намерены атаковать.
Капитан вынужен был сверять решения с самым важным гостем на борту.
Дон Диего Беларес ушел в море, чтобы завершить дела на Кубе, заботясь о последнем праве Соледад. Он отписал ей имение на острове на случай, если падальщики захотят поживиться большим. Нотариус ждал, ждал и верный Мануэль. И Диего надеялся успеть. Младшему брату не под силу будет сдержать лавину, которая может накрыть его дом.
— Не мне задавать вопросы, почему мы при нашем количестве парусов не можем уйти от меньшего судна. Но я доверяю вам, капитан. Бейтесь, если это необходимо.
— Я сделаю, что смогу, сеньор.
— В любом случае я готов ко всему.
***
«Дневная вахта сменилась. Шхуна своих намерений не изменила. Отдал распоряжения к бою. Противник мал, даст Бог, выдержим».
из бортового журнала
***
Утром дон Диего ощутил первые признаки конца. Внутренности сводило, и жар не унимался. Видит Бог, дон Диего не стремился навстречу смерти в тот день. Но от нее не бежал. А такой исход своего дела даже считал подарком. Мало кому удалось бы избавиться от дурной крови в бою, а не умирать в холодной постели. Он не ожидал от себя при таких обстоятельствах особой силы. Но надеялся, что сможет хотя бы поднять оружие. Он отослал от себя слуг, приказывая укрыться в трюме. И облачился в черный с золотом колет. Кираса, которую извлекли для него ранее, была слишком тяжела.
Быть хорошей мишенью – тоже настоящее искусство. И дон Диего считал своим долгом принять предложение фортуны.
Он еще находился в своей каюте, когда началась канонада. Едва пробило четыре, послышался отдаленный гул, и корпус «Валенсии» дрогнул. Корабль ответил неприятелю бортовым залпом, словно предупреждая, что маленькому наглецу не резон связываться с таким чудовищем. Однако неприятель не унимался.
В половине пятого дон Диего приказал солдатам охраны, которые оставались с ним, отправляться на бак, так как противник настойчиво бил в корму, но основной удар, видимо, доставался рангоуту. Над головами слышался треск ломающегося дерева и яростные выкрики. Судно лихорадило, и оно отгрызалось огнем от наседающих пиратов.
Двое солдат губернатора не пожелали его покинуть. И почти сразу же получили высшую награду за бесполезное рвение…
Каюту сотрясло в очередной раз. Ядро прошло сквозь обшивку, и, разворотив стену, замерло в углу. Затем последовал новый, более сильный удар.
Дона Диего отбросило к левому борту под защиту упавшего стола. Лицо его лишь чуть поцарапало мелкой щепой. Когда губернатор смог открыть глаза и восстановить дыхание, вокруг стояла непривычная тишина. Солдат, что находились рядом, не было. Через дымную завесу начинающегося пожара дон Диего видел только провал в стене.
Праща Давида смогла свалить Голиафа. «Валенсия» застонала и накренилась. На палубе слышалась перестрелка и неясный рокот голосов.
Диего пытался встать, но корабль водило в стороны, словно судно уже не слушалось ни чьих рук. «Брожение» вскоре прекратилось, так как «Валенсию» стали терзать абордажные крючья. Поток чужой речи, смешанный с лязгом и выстрелами, хлынул на палубу. Диего поднялся. Ему стоило усилий в этом чаду не потерять шпагу. Пистолетов сеньор лишился. Они были погребены под завалами дерева и тряпья.
В расщепленном проеме двери мелькнули кирасиры и двое нападавших молодчиков в ярких рубахах. Через мгновение солдат потеснил третий. Он стремительно оставил позади испанцев и осторожно проник каюту. За ним двинулись еще трое.
Диего не верил своим глазам и никогда так не жалел, что фортуна не позволила стрелять.
Он поднял шпагу и с яростью обреченного скрестил клинок с капитаном Эспадой.
Тот не стал тратить время на удивление:
— Этот мой! – крикнул он своим.
Его люди отступили.
Дон Диего отвечал на удары, но рука тяжелела, а ноги дервенели. Их захватывал холод. Слабость и тошнота не давала ступить.
Эспада бился молчаливо без торжества. И напоминал при этом не дикого варвара, что пришел грабить и крушить, а сурового судию, который оружием призван был вынести приговор.
Боль подступила снова, заставив дрогнуть колени.
Пространство разрушенной каюты ушло, а воздух казался настолько тяжелым и плотным, что не вмещал в себя всего шума и криков, доносящихся с палубы.