- -
- 100%
- +
Обстоятельства, при которых Креков появился в «Куранте» можно назвать трогательными. Сидим мы как-то в дежурке. Вдруг дверь открывается, заходит смутно знакомая девушка. Вроде откуда-то из Административного корпуса. Девушка, теребя в руках платочек, говорит, что пришла просить за своего младшего братика в смысле трудоустройства.
По-разному, конечно, люди в «Курант» внедрялись. Случались и сложные, вроде моего случаи, но чтобы вот так… Чтобы старшая сестра за ручку приводила сотрудника – не было такого! Е.Е., я полагаю, только из академического любопытства не отказался взглянуть на этого братика.
– Где же, – спрашивает, – ваш родственник?
– А вот он тут, на диванчике сидит, – отвечает девушка.
– На диванчике? Как мило… Ну, зовите же его скорее!
Появившийся вскоре чемоданчик полностью оправдал наши невольные ожидания. Маленького роста, щупленький, голос тихий, прическа и одежда аккуратные, речь лексически небогатая, но вежливая. Застенчивый троечник, неброский, тишайший парнишка. Я поневоле сразу проникся к нему неподотчетной разуму душевной теплотой. Так бывает, знаете ли. Смотришь на щеночка, и умиляешься сам не знаешь почему и отчего.
В ту же секунду, как он представился, как-то само собой родилось его первое (но не последнее) курантовское прозвище. Кроткий Креков.
В первые две недели лично я услышал от Крекова слов пятнадцать, не более. Он только стеснительно улыбался, а на все вопросы бормотал лишь «ничего», «нормалек», «все в порядочке». Словом, рассказчик был из него неважнецкий. Зато слушать Кроткий Креков умел замечательно. Он буквально пожирал тебя преданно сияющими, ангельскими глазами. Глядя в эти глаза, я даже врать ему не мог. Нет, врал, конечно, но как-то совсем без удовольствия.
Поделившись этой неприятностью с Кулагиным, я узнал, что он испытывает схожие чувства. Более склонный к проявлением сентиментальности старина, сознался мне даже, мол, он душой отдыхает подле этого светлого малыша. Я подтвердил, что действительно нечто подобное имеет место быть. Еще немного и мы признали бы в Крекове христианского святого, сошедшего к нам в «Курант» ради спасения наших заблудших душ. Это было прекрасно. Так возвышенно… Картина масляными красками «Крещение группы берберских разбойников преподобной Евдундоксией».
Креков, кстати, отвечал на кулагинскую доброту самурайской преданностью и обожанием. Он ходил за стариной как собачонка, и при разговоре робко похлопывал последнего по предплечью. С совершенно счастливой улыбкой на устах.
Потом, правда, стали всплывать кое-какие подробности крековской биографии. Оказалось, например, что кроме сестры за него просил еще милиционер Леха. Наш Креков приходился милиционеру армейским сослуживцем и даже фигурировал на его свадьбе дружкой-шафером в вышитом полотенце и картузе с хризантемой.
А Леха этот, между прочим, пользовался репутацией маленького, но дорогого золотника. Однажды Иван Иваныч вздумал над ним по-дружески (как он, Иван Иваныч это понимал) подшутить. Он украл у Лехи его милицейскую шапку и не нашел ничего лучшего, как положить в нее фальшивую резиновую какашку. Леха видел как Ваня скрылся за поворотом с его головным убором в руках, а спустя минуту вручил ему обратно шапку полную навоза. Смысл шутки был в том, будто это Иван Иваныч лично туда накакал. Инсценировка удалась на славу и успех имела оглушительный.
Конечно, в эмоциональном запале Леха не обратил внимание на отсутствие запаха, который такая солидная куча должна была бы распространять просто в смертельной концентрации. Ему вполне достаточно было визуально наблюдать полкило коричневого говна в своем форменном треухе.
Леха побелел, и тихо сказал:
– Ах, ты мразь толстозадая…
Иван Иваныч выронил злосчастную шапку и попятился:
– А-а-а-а… Не-е-е…
В следующее мгновение я, Крыканов и кто-то еще с криками «Леха, не надо!!!» повисли на маленьком милиционере, у которого при виде такой картины тут же заклинило башню, и он не раздумывая схватился за табельный «Макаров». Мы еле его удержали! Ваня же решил не искушать судьбу понапрасну и, не дожидаясь исхода схватки, позорно сбежал. То, что Леха пустил бы пистолет в дело у меня не вызывает сомнений. Ха-ха, Ваня погиб за какашку – вот была бы потеха!
Служил Леха где-то на таджикской границе и участвовал там в разных культурных мероприятиях с массированной артподготовкой. Мы, будучи не в силах представить нашего малыша Крекова в подобных обстоятельствах, успокаивали себя мыслью о том, что, вероятно, они с Лехой познакомились уже позже. Но когда сам Креков, немного освоившись, стал весело рассказывать о ночных рейдах на сопредельную территорию, мы невольно насторожились. Нам вдруг стало заметным и их чисто внешнее сходство с Лехой. И в глазах его нам чудилось уже что-то такое варварское, гуннское.
В начале второго месяца крековского служения в «Куранте» произошло НЕЧТО.
Дело было после обеда. Курантовкий люд разбрелся по постам и зонам, руководство тоже предпочло куда-то слинять. Я же томился в дежурке, рассеяно слушая долгий, натужный рассказ Андрюхи Кузнецова про то, как намедни они с каким-то фруктом из первой смены нажрались водки. Андрюха наивно полагал, что сумеет открыть мне в этом деле какие-то новые грани и горизонты.
Скука и отчаянье тяжелыми камнями навалились на все мое существо. В такие минуты я начинал остро задумываться о целесообразности своего нахождения в этой недостойной всякого мыслящего человека обстановке. «На что я трачу свое драгоценное время, самоё жизнь свою?» – думалось мне. – «На кузины бредни? Молодость проходит!». Ну и прочая базаровщина.
Вдруг с «пятой» зоны по SLO позвонил Кулагин. Он чрезвычайно взволнованным голосом потребовал моего немедленного присутствия. Я скосил глаз на говорящую кулагинским голосом коробочку, и после короткого раздумья нажал клавишу «отбой». После обеда прошел всего час. Простолюдинам вроде Кулагина подмены еще не полагается. Таков неписаный закон «Куранта», хвала Зевсу-Побегалову, да прибудет с ним Сила в чреслах его, аминь!
Кроме того, я не вчера родился и прекрасно понимал, что милый Алеша звонит только лишь для того, чтобы вытянуть из дежурки именно меня – своего возлюбленного друга. Ну не мог он спокойно стоять на «пятой» зоне зная, что я прохлаждаюсь в резерве – не такой он человек! Сама мысль об этом жгла его как соляная кислота.
В отличие от меня Кулагин имел репутацию дрянного сотрудника и ему почти никогда не перепадал резерв – этот глазированный сырок для любого рядового курантовца. Я же, как уже сообщалось, был с резервом «на ты». Естественно, Алексей завидовал мне страшно и пользовался всяким случаем подпортить мой скромный, заслуженный праздник. Он постоянно выдумывал какие-то глупые предлоги для подмены, причем жарко просил прислать непременно меня, а не Андрюху Кузнецова – в то время старшего сотрудника второго этажа.
Подменив же Кулагина, я рисковал не увидеть его минут сорок. Он нарочно заливал в чайник свежей воды, долго потом ждал когда она вскипит, затем, не торопясь, хлебал кофе из самой большой кружки, а после всего этого выкуривал две сигареты кряду. Плюс, частенько еще засаживался в тубзик, чтобы, как он пошло выражался, степенно отложить веху. Будьте покойны, откладывал он эти самые вехи действительно степенно! Приходил Леша улыбаясь, и объяснял свое чудовищное опоздание оригинально – превратностями пищеварения.
– Ты же знаешь, – говорил он, – я кушаю венгерскую колбасу «турист».
Таким образом, Кулагин успокаивал свою нервную систему, и энергично расшатывал мою. Я рвал, метал, и прыгал как суматранский макак в период гона., чем доставлял Алеше огромное моральное удовлетворение. По его милости я вместо законного резерва был вынужден зорко следить за экскурсионными группами подростков, поднимать на спецлифтах инвалидные коляски, и мило беседовать с Милицией Львовной – смотрительницей, по непонятным причинам считавшей, что мы с ней есть друзья-не-разлей-вода.
Исходя из всех вышеперечисленных причин, я предпочел проигнорировать кулагинское воззвание.
Но он позвонил еще. Потом еще и еще. Вяло матерясь, я поднялся на второй этаж. Заняв позицию посередине лестницы, чтобы при неблагоприятном стечении обстоятельств успеть убежать обратно в дежурку, я спросил Лешу какого хрена ему неймется. Он замахал руками и стал делать знаки, смысл которых можно было истолковать так: это приватный разговор и его неловко вести на расстоянии. Я, прекрасно зная змеиное кулагинское коварство, осторожно приблизился.
– Ну, – говорю, – в чем дело, дружище Биттнер? Случилось что-то невероятное, да? Мы заняли Москву?
Кулагин выпучил глаза, присел, будто артист Леонов в кинокартине про инопланетян, и шепотом прошипел:
– Там Креков! – так и оставаясь в дурацком полуприсяде, он показал пальцем вглубь «шестой» зоны.
«От же каз-з-зел!» – думаю. Стоило тащиться по двум лестницам, чтобы узнать этакую сенсацию. «Там Креков»!
– Ну и что? – спросил я раздраженно. – Что с того?
– А то, что он… – старина перевел дух. – Он там пьяный! – и для пущей красочности присовокупил: – В жопу!
Fucking good!!!
Вполне естественно, я был поражен и даже более чем. Ладно, чего только не случается в подлунном мире. Допустим, «Трех богатырей» вынесли вместе с рамой. Допустим, смотрительницы подрались на почве личной неприязни и ревности, не поделив экскурсовода Галкина. Допустим, даже вот что: абсолютно голый Е.Е. зажарил в Верещагинском зале мексиканскую плясовую «Качучу». Это все еще туда-сюда. Но Креков?! Пьяный?! На посту?!
– Чего-чего? – всеж-таки переспросил я.
Кулагин развел руками и энергично закивал головой. Да, мол, так все и было.
– Креков в ящике SLO запрятал пузырь и лакает каждые пять минут. Он и мне предлагал.
Тут я более менее стал врубаться.
– Ну, пойдем, посмотрим на твоего Кроткого Крекова.
– Почему это на «моего»? – забеспокоился Кулагин. – Скорее на «нашего».
– Да нет! – съязвил я. – На твоего! На твоего великомученика преподобного иеромонаха Крекова. Ты же ему первый курантовский дружок!
Алексей Александрович смутился. Воспользовавшись этим крайне редко с ним случающимся обстоятельством, я взял командование операцией на себя. Своей властью (стопроцентно самозваной) сняв Кулагина с поста, я распорядился немедленно отвести меня к вероломному Крекову, дабы я предал того огню.
Мы отправились на поиски этого змея.
Пробороздя всю «шестую» зону туда и обратно, обнаружить его не удалось. Закралось даже подозрение, что я – хитроумный Фил стал жертвой банального и не слишком изобретательного розыгрыша. Но только я так подумал, как вдруг увидел картину природы, которая своим сюрреализмом успешно соперничала с суммой галлюцинаций десятка закоренелых токсикоманов вместе взятых.
Засунувшись по пояс в ящик СЛО, сотрудник Службы безопасности Креков что-то шумно и жадно хлебал из жестяной банки. Сделав добрый глоток, он аппетитно похрустел каким-то корнеплодом, после чего вытер рот рукавом пиджака и, зычно рыгнув, вылез наружу. Тут-то мы его любезного и взяли в клещи.
Выглядел Креков во всех смыслах растрепанным. Глаза его беспорядочно блуждали, дыхание было пресыщено алкогольными парами, кончик рубашки задорно торчал из расстегнутой ширинки. Вдобавок он звонко икал. Пиздарики на воздушном шарике…
– Действительно, пьяный Креков… – констатировал я растеряно.
Креков еле стоял на ногах и глупо нам улыбался.
– Креков, друг мой, ты верно охуел?! – изумлению моему не было никакого предела.
– Фи-и-и-л… – он попробовал было что-то сказать, однако не смог. Некоторое время Креков собирался с мыслями, но так и найдя нужных слов, сокрушенно вздохнул. Впрочем, в подтверждение своей искренности он с силой ударил себя в грудь. После чего вздумал обняться с Кулагиным. Я их насилу разлепил.
– Креков, ты животное двуличное! – довел я до его сведения свою позицию. – Мы в тебе крайне разочарованы. Особенно Леха.
Креков опять промычал что-то извинительное.
– Не оправдывайся, скотина, не надо… – с тоской сказал я.
На нас уже стали обращать внимание посетители. Смотрительницы сгуртовались в дальнем конце зала и там перешептывались. Существовала, конечно, вероятность, что они столь яростно обсуждают кулагинский гульфик «внапружку», но вряд ли это было действительно так. Еще чего доброго стукнут кочерыжки «куда следует» по старой памяти, подумал я. Надо было что-то делать. Причем срочно.
Прислонив внезапно обмякшего Крекова к стенке, мы немного посовещались по поводу его дальнейшей судьбы. Сдавать нашего кроткого малыша руководству было, конечно, западло, но и оставлять его на посту в таком искрометном виде мы не решались. Надежды на то, что все как-нибудь само собой обойдется не было решительно никакой. Креков нажрался как последняя сволочь, и категорически не гармонировал с произведениями искусства.
Собственноручно тащить его бесчувственное тельце на расправу Ивану Ивановичу и Олегу Баранкину мы посчитали ниже своего достоинства, ничего же делать вовсе нам не позволяли гражданская сознательность и смутные воспоминания о служебном долге. Вдруг Креков головой в картину какую-нибудь завалится, или его стошнит прямо в зале, или он надудонит на банкетку, или… да мало ли еще чего!
Мы порешили так. Предоставим-ка счастье обнаружения аномально ненормального Крекова Дрюне Кузнецову. В конце концов, вся эта отвратительная история заварилась на его территории – вот пускай и расхлебывает. Пускай хоть немного взбодриться этот Кузя. А то таскается по Галерее, что твой калимантанский ленивец, да еще с такой индифферентной мордой будто здесь его ничего не касается. Попарься-ка с Крековым, Кузьма! Развейся, блянах!
Кулагин вернулся на «пятую» зону. Я же, бросив прощальный взгляд на падшего Крекова, поспешил в дежурку. Креков стоял, уперевшись лбом в стену и, судя по всему, спал. Минуты три он еще продержится, подумал я с надеждой.
В дежурке за время моего отсутствия народу прибавилось. Теперь там чинно восседали Иван Иваныч, Олег, и Гарик Романов с книжкой в руках. Они с вежливым интересом слушали все тот же утомительный рассказ Андрюхи про его похождения – унылые и безрадостные как ноябрьское утро в яицкой степи. Мое появление аудитория восприняла с видимым облегчением.
– Дядюшка Фил! – воскликнул Иван Иваныч.
– Наливай! – закричал Олег.
Я раскланялся и пальцем поманил Андрюху.
– Андрюх, – начал я, – не знаю как сказать… По-моему, Крекову на «шестой» зоне нехорошо.
– А что с ним такое? – вяло поинтересовался Кузя.
– Да бледный он какой-то, – уклончиво ответил я и, давая понять, что разговор окончен, принялся деловито заваривать кофе.
– Бл-л-лин… – по своему обыкновению протянул Кузя и вышел из дежурки. Даже не вышел, а как бы вытек.
Иди-иди, злорадно подумал я.
Ждать пришлось недолго. Не успел я осилить и полкружки, как Кузя уже звонил и требовал подмоги. Иван Иваныч и Олег натренированно сорвались со стульев и, пробуксовывая на поворотах, помчались на зов. Мы с Гариком только ласково улыбнулись им вслед, а потом так же ласково поулыбались друг другу. Гиперактивность Олега и крестьянская смекалка Иван Иваныча давно уже стали объектами незлобных шуток в среде мыслящих сотрудников. Гарик снова углубился в свою книжку про огнедышащих драконов и прекрасных принцесс, я с нарочито отсутствующим видом попивал кофе.
Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился сначала слабо брыкающийся Креков, потом дюжий Иван Иваныч, тащивший его за шкирку, потом Кузя со скорбным лицом, потом взволнованный сверх всякой меры Олег, платье и прическа которого хранили следы недавней схватки. Гарик удивленно уставился на этот балаган, я сдавленно захохотал.
Креков, перебирая в воздухе ногами, что-то бормотал и всхлипывал. Иван Иваныч вращал выпученными глазами и беззвучно открывал рот, как рыба-кит из кинофильма про Садко – заморского гостя. Олег, находясь в истерическом состоянии, тупо повторял как заведенный: «Я хуею, дорогая редакция! Я хуею, дорогая редакция!». Кузя был похож на праведника, только что потерпевшего неудачу при попытке замолить совокупные грехи личного состава полкового солдатского борделя.
Так как Гарик был в данный момент старшим по званию, кукрыниксы представили ему устный рапорт о бурных событиях последних пяти минут.
Итак, поднявшись на второй этаж, Олег и Ваня обнаружили там сошедшихся в жестоком клинче сотрудника Крекова и старшего сотрудника Кузнецова Андрея. Сотрудник Креков, как они имели удовольствие наблюдать, находился в стадии распада личности. На все замечания он реагировал крайне неадекватно – дерзил и не слушался. А после того, как старший сотрудник Баранкин Олег Алексеевич справедливо указал Крекову на целый ряд имеющихся в его поведении вопиющих несоответствий положениям Устава Внутренней Службы, тот со словами «задавлю, гнида!» набросился на вышеозначенного Баранкина.
Силами трех старших сотрудников мятежный Креков был стреножен и торжественно доставлен в дежурное помещение. Причем по дороге Креков дважды плюнул Олегу Алексеевичу на костюм, что без сомнения подло и низко с его стороны.
Выслушав этот драматический рассказ, Гарик некоторое время молчал. Тяжелым взглядом он смотрел на Крекова и думал о чем-то, размышлял.
Полагаю, более всего он жалел в тот момент, что не ушел минутой раньше менять на обед сотрудника Горобца. Тем самым Гарик избавил бы себя от этой неприятной сцены, а также от необходимости делать какие-то оргвыводы. Сидел бы он сейчас на стульчике у дверей ресторана «Третий Рим» и читал бы про то, как прекрасная королева Ролландорала летит на космическом корабле к туманности Катругг, чтобы предупредить своего возлюбленнго адмирала Бардадрога о кознях злого колдуна Прдура. А тут такое…
Наш замначальника смены искренне не любил осложнений, накладок, скандалов, и вообще всех тех вещей, которые так или иначе отрывали его от чтения ненаучной фантастики. С удовольствием перекладывая свои административные обязанности на ретивых старших сотрудников, Гарик предпочитал ни в какие конфликты и происшествия не вмешиваться. Но, в случае с нажравшимся на посту Крековым, его участие было, к сожалению, необходимо.
Наверное, Гарик рассуждал так:
Е. Е. Барханов временно отсутствует, но, вернувшись, он наверняка не придет в восторг от того, что его сотрудники средь бела дня напиваются водки и устраивают в Галерее беспорядки. Какой там «восторг», ребята, вы что… Е.Е. будет в ослепительной ярости! Тем более, что в последнее время в воздухе носились неясные веянья укрепления пошатнувшейся трудовой дисциплины и нещадного корчевания всякого рода проходимцев, обманом затесавшихся в стройные ряды частных охранников. В сиську пьяный сотрудник – это ли не проходимец? На вилы его окаянного! Так что тучи над Крековым сгустились вполне грозовые. Это «раз», но это совсем не главное «раз». Дело было не только и не столько в жалком Крекове.
Получи сие печальное проишествие огласку, среднему руководящему составу смены (и Гарику лично) вряд ли удастся избежать обвинений в потери бдительности и общей расслабленности членов. Это «два», и это уже серьезнее, так как могут последовать всякие санкции, показательные расправы и кадровые чистки. Тяжела, конечно, служба старшего сотрудника, многотруден его удел, но все же лучше сидеть в дежурке нежели околачиваться по зонам.
По всему выходило, что дельце лучше замять. Но как? Отпустить Крекова на все четыре стороны? Сомнительно, что он дойдет в таком виде хотя бы до метро. Оставить этот комок протоплазмы в Третьяковке? Исключено. Идти на мокрое дело и закатывать Крекова в асфальт охотников согласно экспресс-опросу не нашлось. Креков становился обузой, нерешаемой теоремой Ферма.
Выход, впрочем, был. Причем рядом, буквально в двух шагах. Под охраной «Куранта» находился объект под кодовым названием «восьмерка». По забавному стечению обстоятельств – бывший вытрезвитель. В его мрачных лабиринтах можно было надежно спрятать не то что одного малыша Крекова, а целый взвод таких малышей. Сама судьба указывала Гарику решение неожиданной проблемы. Удаляя паскудыша на «восьмерку», Гарик получал передышку и некоторым образом заметал следы.
Е.Е., в конце концов, мог вообще, как в песне поется «не заметить потери бойца». Зачем же в таком случае портить начальнику объекта настроение, расстраивать его по пустякам? А в самом пиковом варианте Крекова можно будет ему продемонстрировать издали в конце рабочего дня. Если недопёсок к тому времени проспится, конечно.
В общем, Гарик распорядился сопроводить Крекова на удаленный объект «восьмерка» и посадить его там под замок. В случае сопротивления – расстрелять на месте, труп сжечь, а пепел развеять над Обводным каналом. Решение было соломоново. «С глаз долой, из сердца вон», «Нет человека – нет проблемы».
Крекова унесли, и я потерял его из виду часа на три. Но ближе к вечеру вдруг обнаружил злостного нарушителя спортивного режима стоящим на служебном входе. И не просто так стоящим, а при исполнении служебных обязанностей, с важным видом осуществляющего пропускной режим.
Он был немного зеленоват, но в целом выглядел вполне сносно, что было, принимая во внимание его недавнее состояние просто поразительно. Я вообще впервые видел, чтобы человек столь стремительно совершал эволюцию от растения до существа с известными оговорками вменяемого.
Встретив Ивана Иваныча, я поделился с ним своим удивлением по поводу чудесного возрождения из пепла сотрудника Крекова. Какой, говорю, могучий организм запрятан в этом тщедушном тельце. Экий человечище матерый! Ваня совсем не разделял моего восторга.
Оказалось, если бы не Е.Е., задумчиво молвивший: «Что-то я давненько Крекова не видел», последнего ни за что бы не поставили на пост. По крайней мере, сегодня. А так пришлось срочно бежать на «восьмерку», поливать Крекова холодной водой, растирать ему талым снегом грудку и насильно поить крепчайшим чаем. За каких-то пятнадцать минут Крекова необходимо было вернуть к жизни, чего и удалось добиться благодаря комплексу энергичных восстановительных процедур.
В присущих ему прямых выражениях Ваня высказался в том смысле, что лично он после всего случившегося и на копейку не имеет доверия к этому Крекову. Старший сотрудник был в полной и непоколебимой уверенности, что маленький гаденыш себя еще покажет. Особенно его расстраивал тот факт, что Крекова поставили на первый этаж – подальше от зоркого глаза Е.Е., но поближе к нему, к Ивану Ивановичу. Первый этаж был под ваниной юрисдикцией, и теперь вся ответственность за вероятные бесчинства Крекова лежала на нашем почтенном черноголовском горожанине.
Но куда его еще было ставить-то, Крекова этого треклятого? Иконные залы, Главный вход и пост № 15 отпадали каждый по своей (весьма веской) причине.
На «пятнашке» частенько появляется Е.Е., а их встреча с Крековым тет-а-тет в планы заговорщиков (Гарика и старших сотрудников) не входила. Да уж, представляю себе эту картинку: важно вышагивающий Е.Е. вдруг сталкивается нос к носу с морально разложившимся Крековым, от которого, мягко говоря, пахнет невкусным! Нет, на «пятнашку» Крекову никак нельзя.
Теперь насчет «икон». В «иконах» особый микроклимат, приглушенный свет и низкие потолки – там Крекова еще чего доброго развезет. Да запросто! Были же прецеденты, когда нетрезвых граждан оттуда буквально на руках вытаскивали. А чем Креков этот ваш лучше прочих? Ну вот то-то.
Главный вход. Здесь тоже все понятно. Ставить за рычаги металлоискателя эту карикатуру на секьюрити просто нелепо. К тому же там плотно засел Михаил Борисович Лазаревский, который крайне ревниво относился к попыткам подвинуть его мясистое помпиду. Вводить же Михаила Борисовича Лазаревского в курс дела было бы себе дороже.
Оставался самый незавидный в зимнее время пост – 17-й, или Служебный вход. Туда Ваня и установил Крекова, причем с категорическим условием внутрь здания не заходить. Он каждые пятнадцать минут выбегал на легкий мартовский морозец, чтобы удостовериться в том, что Креков все еще жив.
Не зря Ваня пребывал в опасливом ожидании скорой беды, так как предчувствие его не обмануло. Впрочем, и в самых мрачных своих фантазиях Ваня не рискнул бы предположить того, что произошло. Произошло же вот что.
Неугомонный коротыш, томимый жаждой приключений, изловил известного третьяковского персонажа – столяра, клошара и бывшего студента Филосовского факультета МГУ Витюню. Вступив с Витюней в преступный сговор, Креков снабдил его суммой денег достаточной для покупки фунфырика. Бывший студент исполнил все в лучшем виде. Как они с Крековым умудрились нализаться, буквально под носом у Ивана Ивановича – это так и останется тайной. Результаты же дружеской пирушки были зубодробительны…
Малыш Креков, наш кроткий мальчик стоял на «семнадцатом» посту только лишь благодаря тому, что обеими руками держался за чугунные ворота! Его тошнило прямо под ноги выходящим из Галереи гражданам. Худые крековские плечи под форменной курантовской курткой содрогались в такт рвотным спазмам. Это было ужасно, друзья мои… Это был самый настоящий пиздец!