- -
- 100%
- +
От этих слов у Вани прямо икота началась. Он, Ваня, с риском для жизни воровавший это самое мороженое, вдруг узнает, что все лавры приписал себе кто-то другой! А Курочкин знай себе меня нахваливает: какой же, мол, Фил щедрый молодчина и все такое.
Тут сам не свой от возмущения, буквально задыхаясь, Ваня ка-а-а-к завопит:
– Сын у него родился?! Х-х-х-у-уй у него родился!!!
Когда все обстоятельства «дела о мороженом» прояснились окончательно, настал черед Виктора Карловича выражать бурные эмоции. Как мне рассказывали, он бегал по дежурке с корытцем в руке и гневно вопрошал присутствующих:
– Что я ему мальчишка, что ли! Как он посмел, подонок! Сколько же можно издеваться!
Сотрудник Курочкин пребывал в крайнем волнении по крайней мере полчаса, в течение которого не раз порывался срочно проследовать на пост № 15 с целью высказать без обиняков накопившиеся у него ко мне претензии
Я же вдруг задумался. Как-то все это вдруг показалось слишком перченым, как-то даже чересчур резким на поворотах. Негоже так шутить над человеком по сути своей безобидным, мало того, годящимся тебе в отцы – вот что я подумал, ощутив неожиданный прилив совестливости. В общем, решил я как-нибудь, но загладить вину свою перед Витей. И вот что из этого вышло. Недаром так часто поминает народный фольклор благие намерения и дороги ими выстланные.
Все началось с Гены. Вернее с моего неожиданного отпуска прямо под Новый год. Подошел ко мне как-то Андрюха Кузнецов и предложил сходить за него в отпуск. То есть я гуляю, а он получает и мою зарплату и свои отпускные. Я тут же согласился.
И вот незадолго до отпуска сидим мы с Геной в туалете. Не непосредственно на толчках, разумеется. У нас был просторный, светлый туалет с умывальной комнатой и двумя санузлами за дверкой. С Геной мы сидели там, где раковины. Он курил, а я просто так, за компанию. Между делом Гена у меня спрашивает:
– Фил, что это ты в отпуск-то собрался?
Ну я ему и отвечаю первое, что в голову взбрело:
– В Австрию еду. На горных лыжах покататься.
Естественно Гена удивлен, и даже очень. Как так в Австрию? Почему в Австрию?
Не промедля ни секунды, что вообще говоря, не стыдно себе и в актив занести, я стремительно канаю Гендосу следующую историю.
– Это, – говорю, – Гена, мне непросто вспоминать.
– А что такое?
Я вздохнул потяжелее и начал врать:
– Между прочим, Гена, я в далеком прошлом самый молодой в СССР мастер спорта по горным лыжам. В пятнадцать лет получил. Даже нет, и пятнадцати-то не было. Ну да. Приписал, понимаешь, год в расчетной книжке…
Начало было хорошее. Гена только варежку и раскрыл. Тут главное не дать засохнуть первому, самому сочному впечатлению клиента. Тут не тушуйся, смело рази, и бей через дымоход!
– Да, – говорю, мрачно усмехаясь, – трудно представить, но это так. Были у меня спортивные победы, было блестящее будущее, а теперь сижу тут с тобой, с козлёнком и дрянной кофеишко пью.
И взгляд мой затуманился якобы воспоминаниями о прекрасном горнолыжном прошлом.
– Эх, Гена! Да я, если позволишь… Только это сугубо по-мужски, между нами. Ну ты меня понимаешь! – сластолюбец Гендос плотоядно оскалился. – Варьку Зеленскую иной раз прямо на трассе прижимал. Камчатка, Авачинская сопка и мы вдвоем на леднике в красивых комбинезонах…
– Это какую Зеленскую? – Гена не верил своим ушам. – Ту самую? Варвару Зеленскую?!
– Нет, блять, – фыркнул я, – второго тренера Мамыкина Петра Николаевича! Ошибся просто. Ту самую, Гена, ту самую…
Понимаешь, дружок, если уж взялся врать, то твоя стратегическая задача – не дать контрагенту заскучать. Не ленись, разверни перед ним картину сверкающую, переливающуюся всеми цветами радуги, но вместе с тем несомненную в своему величавом реализме.
Каким образом? Здесь готовых рецептов не жди от меня. Но общие рекомендации дать могу.
Если мысленно представить себе враньё, как наступательную военную операцию, то не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: первым делом потребуется артподготовка, линейный залп главного калибра, назначение которого – смять и расшатать оборону клиента. Посей в его рядах панику, ворвись на плечах отступающих частей в окопы неприятеля, руби и жги! Так или иначе, но всеми способами старайся воздействовать на сознание клиента, стремись подавить его волю к анализу поступающей от тебя информации. Это фаза во многом решающая, именно от нее зависит успех всего предприятия в целом. Тут не зевай. Будешь мямлить и сиськи мять – считай, пропало дело. Действуй отважно, решительно, бери нахрапом. Смелость города берет, так что не стесняйся, сыпь побольше!
Если первый удар оказался достаточно сокрушительным и точным, то добить клиента будет уже делом техники. Однако именно техника дает представление об истинном классе вруна. Как новогодняя елка не является таковой пока на ней нет игрушек, серпантина и гирлянд, так и вранье не будет иметь стройного и законченного вида без вроде бы маленьких, но на самом деле необходимых подробностей. Когда разум клиента почти что сломлен, когда он оглушен, ослеплен, сбит с толку и окончательно запутан, тут приходит время для трогательных деталей, сентиментальных мелочей. Ибо в них, именно в них и сокрыт дьявол вранья!
Проще простого сказать: «Меня в прошлом году на картошке совратила Клавдия Шиффер!». Но кто тебе поверит? Добавь красок, размашистых мазков и аккуратненьких штрихов в свой рассказ. Нужна правдоподобность и всамделишная, осязаемая атмосфера. А то ни хрена у нас с тобой не выйдет!
Надо сказать, например, так: «…Шел дождь… сквозь дырявую крышу сеновала на нас капала вода… Где-то рядом мычала корова…».
Нет, не так! Лажа, пошло, безвкусно.
Давай-ка, по другому: «На ней еще были такие белые гольфы с помпончиками… и голубая пижамка в розовых мишках, а в волосах серебряная заколка в виде стрекозы… она называла меня «майн гроссе руссиш партизанен»…».
Вот, уже получше. Тоже не фонтанарий, но определенно лучше. И шансы на победу уже вполне реальные. Придумывай, фантазируй, твори! И не экономь на подробностях, мой друг. Это окупается.
Я поддал скупой мужской слезы:
– И это, Ген, слышь, чего скажу…
Гена слушал, затаив дыхание. Он даже привстал с бордюрчика, на котором мы сидели, и жадно ловил каждое слово. Так и слушал дальше на полусогнутых.
– Щечки у нее, знаешь, в снегу, холодные. А остальная вся такая… Горячая… И трепещет.
Гендос истекал слюной как пожарный гидрант. Я опять этак мечтательно замолчал, давая ему время переварить все эти сенсационные сведения. Гене, ясный перец, было безумно интересно узнать подробности моего камчатского романа со знаменитой горнолыжницей, и он, не выдержав паузы, бестактно промычал:
– Ну?! А что дальше-то?
С явным неудовольствием вернувшись из своих замечательных воспоминаний в удручающе безобразную действительность, я залпом допил остывший кофе и коротко отрезал:
– Что-что… Дальше на сборах в Швейцарии упал в отеле с лестницы и сломал обе ноги. Восемь месяцев в гипсе, ну и, конечно, о спорте пришлось забыть.
Гена даже охнул как-то от этих слов:
– Как же так, Фил!
– Пьяный был. Распереживался дурак, что Варька тогда с Аликом спуталась.
– С Аликом?
Я презрительно сплюнул:
– Ну с этим, блять… С Альбертой Томбой.
У Гены рот уже не закрывался.
Я тем временем соображал, каким собственно боком вся эта романтическая история относится к моему предстоящему туру в Австрию. Гена-то он, конечно Гена, но и тот скумекает, что дело отчаянно нечисто. Получали мы крайне небольшие деньги, к тому же ве-е-есьма нерегулярно. Какие тут к едрене фене Альпы, когда на бутылку паршивой «Мордовской» всей сменой по рублику еле-еле набираем!
Может загнуть, мол, вспомнила старая любовь про своего Филиппка, да и пригласила прокатиться по памятным местам юности? Пожалуй, слишком. Тогда что? Друзья по сборной, вот что! Естественная жалость людей к погибшему таланту – хорошая причина для каких угодно чудес.
Но, знаете, что самое удивительное? Никаких объяснений вовсе не потребовалось. Гена и не подумал усомниться в достоверности этой истории. Хотя, если честно говорить… Да одного взгляда на меня достаточно для того, чтобы весело рассмеяться прямо в лицо любому толкующему про то, что будто бы я разрядный спортсмен! Если только, конечно, заранее уговориться шашки и подкидного за спорт не считать.
А вот сотрудник Горбунов был потрясен до основания своей светлой и наивной души. У него в чайнике никак не заваривалось, что он вот так запросто сидит и беседует с когда-то самым молодым мастером спорта Советского Союза, который еще вдобавок и ноги себе ломал в альпийских гостиницах. Больший шок Гена пережил бы только в случае встречи с живым зеленым марсианином. Разговор был, в сущности, закончен. Никаких последствий его не предвиделось. Но.
Ближе к вечеру, в лабиринте залов «третьей» зоны, я неожиданно наткнулся на Виктора Карловича. Памятуя о том, что я в некотором смысле виноват перед Витей, я решил впредь над ним не шутить и постараться по возможности скрасить тягостное впечатление от прошлых обид. Я также вознамерился доказать Виктору Карловичу, что не такой уж и подлец сотрудник Фил. Мол, за маской шута и пройдохи скрывается чуткое сердце, добрая душа и богатый внутренний мир.
Задача представлялась трудной, но вполне выполнимой. Витя в то время был еще словоохотлив, и никогда не отказывался поболтать. Так что если удастся его разговорить – дело будет почти гарантированно в шляпе, уж там-то я предстану в самом теплом и человечном обличье. Как и предполагалось, заминок не вышло. Виктор Карлович охотно пошел на контакт. То да се, разговорились в общем.
Больше часа мы неторопливо бродили по залам и беседовали на волновавшие моего контрагента темы. Тем этих было изрядное количество, инженер оказался неравнодушным очень ко многим вещам гражданином. Стремясь максимально расположить к себе собеседника, я с искренним вниманием выслушал его соображения по самым разнообразным вопросам. Витя начал со своего понимания абстрактной живописи, затем прошелся коротенько по истории государства Российского, потом устроил современным нравам суровый разнос минут на двадцать, и закончил, не снижая темпа: сравнительным анализом основных мировых религий.
Даже самый пристрастный наблюдатель не смог бы упрекнуть меня в невежливых проявлениях скуки или нетерпения. Я жадно ловил каждое Витино слово и даже поддакивал ему в нужных местах, восклицая по ситуации то «О-ё-ё-й», то «Ах, мать твою!», то «Как вы все-таки правы, Виктор Карлович!».
Обретя (наверняка весьма неожиданно!) в моем лице столь благодарного слушателя, Витя разошелся не на шутку. Покончив с критикой православия (в которой, к слову сказать, преобладали какие-то мелкие придирки и личные, опять же неприлично мелочные обиды) Курочкин внезапно перекинулся на свои хобби и увлечения.
Оказалось, что наипервейшим из них является катание на горных лыжах с царицынских холмов. Я немного приободрился. Горные лыжи, значит? Где-то я уже это слышал…
Неосторожно погрузившись в этот омут, я узнал чрезвычайно много занимательного и поучительного. На поверхность всплыло, что Витя сам кроит и шьет на машинке эффектные горнолыжные костюмы («Ничуть не хуже фирменных, Фил!»), рюкзаки для снаряжения и непромокающие рукавички с носочками. Сам же, эксплуатируя технические мощности института где раньше работал, гнет палки из какого-то «термофиброгласа». Кроме того, оправдывая свое звание инженера, он вносит различные усовершенствования в конструкцию креплений и ботинок, оперируя при этом такими неожиданными и неспортивными по своей сути предметами, как ножи от мясорубки. Магазинные лыжи также не угодили взыскательному Виктору Карловичу, он и с ними что-то там манипулировал! Я только округлял глаза и восхищенно разводил руками.
После экипировки Витя перешел непосредственно к катанию. Оказалось, у него есть свой собственный, годами отработанный стиль катания. И если овладеть им (стилем) в достаточной степени, то конфузы вроде постыдного кувыркания в снегу на глазах у красивых девушек просто исключены. Я, разумеется, чрезвычайно заинтересовался этим обстоятельством: «Ах, разъясните, дражайший Виктор Карлович, что же это за стиль такой и в чем он расходится с классическим?».
Витя тут же, не мешкая, продемонстрировал свое горнолыжное ноу-хау. Это надо было, конечно, видеть. Посреди зала Иванова, зависнув в глубоком присяде и оттопырив гузку, как солдат над парашей, Виктор Карлович принял боевую стойку горнолыжника. Усевшись как следует, он на секунду замер, а потом, звонко прикрикнув «Оп!» с прискока поехал вниз. Натурально поехал.
Проходя воображаемую трассу, Витя кособочился на виражах то вправо, то влево, махал руками, колотил себя локтями по бокам, и даже (вероятно для пущей наглядности) крайне комично подпрыгивал на невидимых трамплинах. Весь этот компот сопровождался поясняющими комментариями:
– Смотри, Фил внимательно! Тут главное не завалить колени вовнутрь! – вопил инженер, всклокоченный и возбужденный до совершенного неприличия.
Я принялся переспрашивать его, просить показать еще раз в рапиде технику прохождения правого поворота, пытался даже повторить, но всякий раз, нарочно терпя неудачу, только бормотал с восхищением:
– Ну Виктор Карлович… Едрёна макарона! Вы прямо эквилибрист! У меня нипочем так не выйдет.
Посетители шарахались от этой физкультуры как черт от ладана. Вид бородатого мужика с карточкой «Seсurity» на лацкане пиджака, который в самом сердце Третьяковки совершает какие-то энергичные и нелепые телодвижения разил их бедных наповал. Это было похоже на псевдоиндейскую пляску артистов-монголов в культовом гэдэровском вестерне «Вождь Соколиное перо – отличник боевой и политической» с Гойко Митичем и Дином Ридом.
Стремительно ворвавшийся в пределы «третьей» зоны во главе толпы экскурсантов, преданно глядящих ему в рот, искусствовед Галкин и тот застыл как вкопанный. А уж Галкин Альберт Ефимович был не таков, чтобы смущаться по пустякам. Однажды он, не моргнув глазом, отодвинул от «Аленушки» целую парламентскую делегацию из Японии вместе с охраной и Олегом Баранкиным впридачу. Незадачливые самураи вздумали изучать русскую живопись в одно время с группой школьников из Нарофоминска, в чем и состояла их несомненная промашка. Пес с ними с самураями, но Олега-то, так сказать, соплей не перешибешь! Олега двигать могли буквально единицы.
О, Альберт Ефимович Галкин!
Это, доложу я вам, фигура!
Даже нет, не так. ФИГУРА! Именно с большой буквы и никак иначе.
Пожалуй, к Вите и его лыжам мы еще вернемся, а пока уделим немного места этой третьяковской достопримечательности.
Альберт Ефимович служил, и, надеюсь, по сию пору благополучно продолжает служить экскурсоводом. Вернее, это всего лишь название его должности. Но язык не поворачивается называть Галкина таким затрапезным и даже пошлым словом.
Была в Третьяковке некая тетя, так вот она – действительно экскурсовод. Вызубрив однажды в далеких семидесятых свой текст, тетя долдонила его с удручающей монотонностью катушечного магнитофона «Весна». Посетителям, им-то что… Они один раз прослушивали этот потоковый бред и разбегались по домам. Я же в силу специфики своей охранной службы вынужден был наслаждаться им многократно. Иногда хотелось просто головой об стенку биться, честное слово! Особенного перцу добавляли какие-то цветасто-художественные, явно книжного происхождения обороты речи. Слышать их в устах вроде бы живого человека было жутко!
Галкин работал в абсолютно другом ключе. Ни разу я не слышал от него двух текстуально совпадающих экскурсий. Это был самый настоящий артист, виртуоз художественного свиста. К тому же и внешности Галкин был красочной, удивительным образом вобрав в себя черты Карла Маркса, цыганского барона и индийского факира одновременно.
Я не раз и не два, презрев служебный долг, таскался за ним по всей Галерее, слушал, раскрыв рот, и не уставал удивляться живости и нестандартности ума этого косматого карабаса-барабаса.
С первых минут экскурсии Альберт Ефимович крепко-накрепко сковывал внимание любой, даже самой отмороженной аудитории. Он чуть не бегом носился по залам, живо жестикулируя и патетически восклицая что-нибудь вроде:
– Даже здесь! (взмах рукой, все двадцать-тридцать экскурсантских морд послушно уставились на Александра Третьего в сверкающих ботфортах). Даже здесь, в откровенной халтуре и поденщине Репин подтвердил свой высокий класс!
И вся группа пэтэушников буквально рыдая от восторга, свидетельствовала: «Воистину! Репин жжот!».
А Галкин уже бежал в противоположный угол зала, где вдруг замирал на полушаге, будто бы налетев на невидимую стену. После чего оборачивался с глазами, полными слез, и делал неожиданно тихое, за душу берущее признание:
– Но это… Это моя самая любимая репинская вещь! Посмотрите только, сколько в ней воздуха!
И вот уже будущие слесари, разом позабыв про блестящие сапоги самодержца, с умилением рассматривают «На солнце» или «Стрекозу», так как Альберт Ефимович по настроению объявлял своим фаворитом разные картины. Однажды, водя по залам делегацию израильского Кнессета, он вообще заявил, мол, «Еврей на молитве» является по его, галкинскому мнению несомненной вершиной русского реализма. Парламентарии одобряюще цокали языками и перешептывались пронзительными фальцетами: «Ну, что я вам говорил! И здесь наши люди!».
Про экскурсии Альберта Ефимовича ходили легенды, весть о них передавалась из уст в уста, а чтобы попасть на его шоу (заметим, первоклассное шоу!), людям приходилось записываться за месяц. Особенно он бывал в ударе, если в группе вдруг обнаруживалась красивая взрослая дама. В этом случае Галкин был действительно неудержим. Например, останавливаясь в Брюлловском зале подле «Версавии», он рокотал густым, обволакивающим басом:
– «Карл!» – бывало говорили Брюллову друзья-физики. – «Твоя картина нарушает физические законы! Свет преломляется в воде, и ноги Версавии в нее погруженные должны выглядеть совсем не так!».
Тут Альберт Ефимович иронично разводил руками: мол, до чего же эти физики все-таки ослы! И продолжал дальше:
– «Ах!» – отвечал Брюллов. – «Оставьте вы меня с этой вашей физикой! Я художник и пишу прекрасное, а вовсе не кривые ноги!».
Вдохновению Альберта Ефимовича уже не было никакого предела. В конце экскурсии многократные овации сотрясали третьяковские своды.
Однажды Галкин явился в Третьяковку в джинсах, и все смотрители только и говорили о том, что «Галкин влюбился».
Собственно, Альберт Ефимович и поставил точку в разговоре про горные лыжи. Воспользовавшись моментом и всеобщей суматохой, я сослался на некие неотложные дела и поспешил прочь. Витя проводил меня до границ своей зоны, где мы расстались почти что уже друзьями. Наш чемпион, покоренный моим живейшим интересом к горнолыжному спорту, даже пообещал дать несколько уроков на местности. Я с энтузиазмом принял предложение.
Прошлые обиды были забыты, казалось, наступила новая прекрасная эра добра и взаимопонимания. Сорвалось все из-за пустяка, простого стечения неблагоприятных обстоятельств и лично из-за Е.Е. Барханова.
Е.Е. Барханов был утонченный в некотором смысле мужчина, имевшим свои устоявшиеся понятия об уюте и порядке. В его представлении убогие пальтишки и еще более убогие опорки сотрудников никак не красили интерьер дежурного помещения. Откровенно говоря, он был совершенно прав. Не всякий курантовский кржемелик одевался как Крыкс в куртки Барберри, или как бравый Горби в кашемировые польта, сконструированные по индивидуальному проекту. На некоторые одежки было больно смотреть, а рядом с некоторыми ботами даже просто стоять было тяжело.
Посему был издан указ: рядовому составу вешать свое тряпье в служебный гардероб, дабы не оскорблять непрезентабельным видом оного чистых взоров руководства.
А в гардеробе в этом чертовом был наш курантовский пост, так называемый «ноль-шестой», где постоянно околачивался Гена Горбунов – обладатель страшной тайны моего спортивно-горнолыжного прошлого. Он вообще крайне редко покидал пределы подвала, и даже, кажется, не совсем ясно представлял себе, как дойти, к примеру, до зала Врубеля. Как сел однажды на «ноль-номерах», так и торчал там всю дорогу.
И вот на «ноль-шестом» сталкиваются все персонажи драмы: я, компетентный Гендос, и трогательно доверчивый инженер Виктор Карлович Курочкин. Вернее, я пришел чуть раньше. Одеваюсь не торопясь, а Гена мне и говорит, плохо скрывая в голосе черную как антрацит зависть:
– Ну, давай, Фил, до свидания! Счастливо тебе в Австрию съездить!
– Чего-чего? – строго переспросил я. – Мы заболемши, милочка? У нас видения?
– Так это… – Гена сконфузился. – Ты же собирался в Австрию поехать. На лыжах кататься…
Блин, а ведь я, признаться, совсем позабыл про наш недавний разговор в туалете. Невинная шутка, каприз художника, набросок углем на салфетке, подобных историй я ежедневно рассказывал сотрудникам «Куранта» не менее пяти. Гене, однако, моя новогодняя рассказка крепко запала в душу.
Тронутый этой непосредственностью, я решил упрочить легкий успех и освежевать тушку Гендоса немедленно, не сходя с этого места. Это, знаете ли, признак класса и дело чести – доводить каждый такой пустяк до логического конца.
– А-а-а, – проворчал я, – в Австрию… Ну да, в Австрию. Самолет в одиннадцать. Из Шереметьева-2. Там это… чартер, ага.
Затем я дал Гене распоряжение получить за меня мою зарплату. Дескать, в связи с отъездом за рубеж сам я забрать свои кровные никак не смогу. Весть о грядущей зарплате будоражила слабые умы курантовцев уже несколько недель подряд, и являлась тогда самой популярной темой для салонных разговоров. Сотруднички дни напролет оживленнно дискутировали: дадут нам деньги до Нового года, или, как обычно, «через хер прокинут».
Гена выразил робкие сомнения по поводу законности этой операции. Я успокоил его, заверив, что положенная в таких случаях доверенность уже выписана и лежит в сейфе у Е.Е. И даже великодушно разрешил ему пропить всю мою зарплату до копейки на паритетных началах с сотрудником Горобцом, которого, повинуясь внезапной прихоти, также объявил своим законным наследником.
Гена от таких известий заметно повеселел и расцвел как майский гладиолус. Радостно хлопая меня по плечам, он пожелал счастья в наступающем году и, разумеется, удачи в предстоящей альпийской экспедиции. И вот как раз при этих его словах на «ноль-шестом» появился Виктор Карлович. Тщательно прилаживая мохнатый мохеровый шарф к костистой шее, Витя дружелюбно (мы же теперь с ним друзья!) спросил:
– Фил, ты что, в Австрию едешь? А зачем?
Я пробормотал что-то неразборчивое, и проворно завязав шнурки, поспешил было раскланяться. Но тут несчастный Гендос, не к месту решив щегольнуть своей осведомленностью, гордо заявил:
– Фил едет на сбор российской национальной команды!
Конечно, это было эффектно. Витя, казалось бы, уже должен был перестать удивляться всяким новостям, исходящими из такого ненадежного источника, но… Он опять так откровенно изумился, что мне даже неловко стало. Витя присел, хлопнул себя по коленям, так ладно намотанный шарф при этом опять размотался.
– Да-а-а!? Так что же ты молчал? – воскликнул он.
– Ну, – говорю, скромно потупившись, – не люблю лишней шумихи.
Смутно запахло керосином, какая-то невнятная угроза витала в воздухе, прямо над моей головой. В таких случаях надо смываться настолько быстро, насколько это вообще возможно. Но смываться было поздно. Витя, цепко схватив меня за локоть, восторженно завопил:
– Сборная? Ничего себе! А по какому виду спорта?
Вид спорта?
Ну конечно, вид спорта!
Мать твою…
Ужом вывернувшись из объятий инженера, я схватил куртку и стремглав выскочил за дверь. В коридоре, еле переведя дух, стал прислушиваться к происходящему на «ноль-шестом», от души надеясь, что, может быть, все еще обойдется. Ничего, конечно же, не обошлось…
Сначала было слышно лишь как бубнит Гендос, должно быть вводя Курочкина в курс дела про мои спортивные подвиги, потом все стихло. Когда тишина стала прямо-таки уже осязаемой, невыносимой ее разорвал вопль, в котором смешались гнев, обида и разочарование. Кричал, естественно, Витя.
Очаровательный Гендос что-то еще пытался вставлять про Варвару Зеленскую и моих мнимых товарищей по сборной, но его слова утонули в новой волне проклятий, извергаемых преподобным Виктором Карловичем. Помню, я даже немного удивился тому количеству и качеству матерных выражений, которые использовал в своем выступлении такой интеллигентный и смиренный с виду Витя.
Справедливо рассудив, что сейчас мне совсем необязательно с ним встречаться, я поспешно укрылся в общественном туалете, благо тот очень кстати находится прямо напротив «ноль-шестого». Ну его, думаю, к едрене фене, в самом деле! Еще бабахнет меня этот инженер по башке табуреткой – Новый год считай коту под хвост! В томительном ожидании прошли несколько минут. Но вот вдалеке шарахнула об стену настежь распахнутая дверь, и кто-то (нетрудно догадаться кто!) с неразборчивыми криками шумно удалился прочь по коридору.