- -
- 100%
- +
Только выждав еще какое-то время, я решился осторожно выйти. У «ноль-шестого» стоял растерянный Гена и беззвучно шевелил губами. Я подошел к нему сзади, ткнул пальцем под ребра и с нарочитой радостью воскликнул:
– Пу!
Гена вздрогнул, схватился рукой за бок, но промолчал. Вид у него был испуганный.
Мне совсем не понравилась такая реакция. Игра с Иваном Ивановичем в «Пу!» была одним из любимейших гениных занятий в Третьяковке. Не отказывался он играть в эту глупую репризу и со всяким другим сотрудником. Обычно при этом Гена заливался счастливым румянцем и томно гундосил «Фи-и-и-л!», а тут стоял грустный и пялил зенки, как овца на новые ворота.
Я ткнул его еще раз:
– Пу! Тю… В чем дело, Гена?
Гена по-прежнему молчал и пугливо хлопал длинными ресницами.
– Гендос, тебя что, Витя обидел? – как бы догадался я.
Гена с тоской поглядел поверх моей головы.
– Фил, – сказал он, наконец, – Витя пообещал тебя убить. Сразу, как только ты вернешься из Австрии.
Так-с… Как все скверно. В иностранных сериалах в таких случаях говорят: «У нас проблемы». Скажем, когда привозят во «вторую хирургию» простреленного в шестнадцати местах негра, то доктора на это только деловито замечают: «У нас проблемы, Майк! Готовь электрошок.».
– Меня?! – в притворном удивлении воскликнул я, заламывая руки. – Убить?! Но почему?!
Так прямо и воскликнул «Но почему?!». Собственно коротко стриженному ежу понятно «почему», однако узнать подробности не мешало в любом случае. В конце концов, я ведь совсем не знаю этого Витю. Мало ли, что взбредет ему в голову, честное слово! Особенно если принимать во внимание эти его размышления о душе, о Заратустре, о всякой оккультной всячине. А теперь еще какие-то туманные намеки на самосуд. Чего доброго принесет меня в ритуальную жертву какому-нибудь Яриле Бородатому – вот будет смеху-то в «Куранте»… Я прислонил сотрудника Горбунова к стенке и выпотрошил его как суровый монгол степного суслика.
С его слов картина получалась следующая.
Гена добросовестно и очень подробно поведал Виктору Карловичу про то, что я раньше всех в СССР выполнил норматив Мастера спорта по горным лыжам; что я являлся призером союзных первенств; входил в сборную; считался восходящей звездой; что только неприятность на гостиничной лестнице остановила мою победную поступь в Кубке мира. Ну и про то, что я не раз «прижимал прямо на трассе Варьку Зеленскую» Гена тоже не забыл рассказать. Полагаю, последнее обстоятельство раззадорило Виктора Карловича особенным образом.
Вообще же Витя был страшно, сверх всякой меры разозлен. Он ругал меня самыми гадкими словами и, не стесняясь пожилой гардеробщицы, матерился как последний грузчик. Он топал ногами, колотил кулаками по гардеробной стойке, и в ярости драл волосы на бороде. А в финале он клятвенно пообещал разорвать меня на куски и скормить мою печень тем самым уткам, которых разводит Илюша Кропачев. Гена, добрая душа в надежде переменить неприятную тему еще догадался переспросить:
– Илюша Кропачев разводит уток? Ни фига себе!
От этих слов Витя впал в совершенное помешательство и, схватив ни в чем не повинного Гендоса за грудки, яростно проорал ему прямо в лицо:
– ИЛЮША НИКОГДА НЕ РАЗВОДИЛ УТОК!!! ЭТО ВСЕ ФИЛОВСКАЯ БРЕХНЯ!!!
Бедный Гена, пришлось ему претерпеть за други своя. Робкий и застенчивый, он, надо думать, был до глубины души шокирован этим жутким представлением.
Милый Виктор Карлович Курочкин – самодеятельный горнолыжник-любитель битый час разъяснял мастеру спорта и профессиональному гонщику детали катания на лыжах. Показывал технику правого поворота, прыжки с трамплина, и даже обещал дать несколько уроков на местности. А мастер спорта еще выспрашивал, выведывал, чуть ли в тетрадку не конспектировал. Солидный человек, отец взрослых детей валял при всем честном народе ваньку перед аморальной сволочью, которая без раздумий папу родного на ремешки распустит. Наверное, при одном только воспоминании о моей масленой роже и елейно-подобострастных расспросах Витю бросало в жар.
Было понятно, что теперь мне ни за что не переубедить его в том, что я мерзавец, каких поискать. Витя никогда не поверит, что Гене я про швейцарии гнал совершенно бескорыстно, параллельно и без какой-либо задней мысли. И что горнолыжник из меня как из говна – пуля.
Вот так, совершенно того сам не желая, я довел до белого каления человека кроткого и тишайшего – Виктора Карловича Курочкина. Вполне возможно он бы действительно меня укокошил, да тут очень кстати пришелся отпуск. За три недели, что я отсутствовал в Галерее, Витя немного остыл и первые, самые сильные впечатления как-то поистерлись в его душе. Но с тех пор он упрямо не верил ни одному моему слову.
8. Малыш Креков и другие недоразумения природы
Чем же был хорош «Курант»? Странный вопрос. На первый взгляд, ничем. Зарплата маленькая, работа скучная, звание твое ничтожно, а мнение твое никому неинтересно. Стоишь себе день-деньской на каком-нибудь посту, образно выражаясь, в жопе, и сопишь в две дырочки – жалкий, никчемный. Часы считаешь. Сначала до обеда, потом до подмены, потом до закрытия Галереи. Часов этих всего двенадцать, а это очень много.
«Курант» был хорош людьми, коллективом, так сказать. Причем далеко не в том смысле, мол, что ни человек то личность, сверкающий самородок и гигант духа. Скорее даже, наоборот. Это разномастное сборище было натуральным зоопарком, магазинчиком смешных ужасов. Большинство личного состава без вопросов подпадало под меткое определение, которое придумал Вовка Рашин, старший сотрудник первой смены. Он называл их по отдельности «сказочные персонажи», а всю эту теплую гоп-компанию совокупно: «в гостях у сказки». Очень тонко подмечено, между прочим.
Нашей смене особенно везло на подобных субчиков. Чем же это хорошо? – возможно спросите вы. А тем, что посмотришь на такого Вахмурку и нет-нет, да подумаешь: «Э, брат, у тебя лично еще не все так плохо!» Все относительно, все познается в сравнении.
Скажем, был такой Дима Слюсаренко – человек, лицо и рассудок которого крепко попортило прямое попадание в лоб грузового автомобиля «КАМАЗ». По причине этого инцидента выглядел он весьма колоритно. Отчаянно, прямо скажем, выглядел, свирепо до ужаса. Познакомился я с ним при следующих обстоятельствах. Диму на целый день приставили ко мне, чтобы я, как старый охранный волчара передал ему секреты нашей нелегкой службы.
Оглядев рекрута, я особо отметил моднявые темно-желтые ботинки на высоком каблуке. Когда мой папа был молодой у него были такие же, только выглядели получше и поновее. Костюмец на новобранце был тоже тот еще – серый в полосочку, с каким-то подозрительным нефтяным переливом. Ну и мордашка, конечно… Дима приветливо улыбнулся, и я совершенно непроизвольно отшатнулся.
В дальнейшем у меня так и не получилось привыкнуть к его нетривиальной мимике. Я всякий раз пугался. Ну так, будешь тут пугаться: к тебе приближается человек и у него настолько неопределенное выражения лица, что хочется сразу убежать! Потом, правда, выясняется, что ему просто интересно знать какая завтра будет погода, и не случится ли дождя.
С некоторой опаской я повел его в залы на рекогносцировку и принюхивание. Побродив там какое-то время, мы присели на банкетку. И вот в самом интересном месте инструктажа, когда я с жаром разъяснял Диме его действия при обнаружении в Галерее пьяного гада, он вдруг ни с того ни с сего спросил:
– Фил, а ты это… с бабой живешь, или как?
Я опешил.
– Милый ты мой, – говорю, – какая связь?!
– Ну, – отвечает, – интересно же…
Он рассказывал та-а-акие истории, что даже я, признанный авторитет в этом вопросе невольно крякал от изумления!
Однажды, например, он поведал, что третьего дня потерпел кораблекрушение, проезжая на автобусе по родным Химкам-Ховрино. То ли автобус заехал в огромную лужу, то ли пришел цунами с водохранилища, то ли яростный тропический ливень обрушился на беззаботно катающегося в автобусе Диму – этого так никто и не понял. Нет, он не врал. Он даже, кажется, сам верил в свои видения.
Что уж говорить, если прозвище этому Слюсаренко придумал Сережа Рогаткин – человек тоже далеко не оксфордского типа. Сережа как-то в обед задумчиво посмотрел на Диму и сказал:
– Какой-то ты прямо Ящур, блин!
Прошу заметить, что эти люди допускались до охраны сокровищницы русского искусства.
А еще была такая щемящая, надрывная история.
Ранней весной неведомые мне слюсаренкины друганы собрались идти за МКАД в туристический поход. Уже само по себе это было странным намерением, учитывая погодные условия, метровый снежный покров, минус пятнадцать по ночам, и вообще «несезон» для загородных пикников. Но это только на первый взгляд. Кое-кто из туристов со слов Ящура нырял рыбкой с унитаза в ванну полную воды, пил жидкость для протирки магнитофонных головок, колол головой кирпичи, и совершал прочие несуразные перформансы. Так что на этом впечатляющем фоне смелая вылазка в шатурское редколесье хотя и являлась примером критического идиотизма, однако, все-таки укладывалась в известные рамки. От такой веселой компашки можно было ожидать и гораздо более экстравагантных поступков. Понимаете, к друзьям Слюсаренки нельзя подходить с позиций традиционных общечеловеческих ценностей и формальной логики. Судя по всему, это были исключительно самобытные, креативные и богатые духом человеки.
Диму, впрочем, в предстоящей экспедиции особенно привлекало следующее обстоятельство. Оказалось, что верные друзья нашли ему некую женщину, согласившуюся разделить с ним тяготы ночевок в подмосковных сугробах. Что уж это была за женщина такая и где ей подобных разыскивают – ума не приложу! Даже мысленно я был не в состоянии представить себе это существо. Нет, правда… Я пытался, я предпринимал попытку за попыткой, но всякий раз воображение мое было вынужденно расписываться в собственном бессилии. Виделось мне по преимуществу что-то неясное, бесформенное, но неизменно страшное.
Известие о намечающихся бивуачных утехах сотрудника Слюсаренко взбудоражило коллектив. Это была вполне себе полноценная информационная бомба в масштабах «Куранта»! Та часть смены, которая находилась в более-менее здравом уме и твердой памяти погрузилась в жаркие дебаты по этому поводу.
Одни, холодные бишь пессимисты, находились в полной уверенности, что Ящур опять что-то наплел, или в крайнем случае это у него было такое красочное видение после употребления стеклоочистителя. Мол, женская душа она, конечно, загадка и потемки, но не до такой же степени, чтобы ночью лезть в палатку к Слюсаренке! Они (холодные пессимисты) при всем к нему уважении отказываются признавать сие правдоподобным.
Да и вообще, говорят, хорошо бы Ящурку на всякий случай стерилизовать, чтобы исключить в будущем подобные ему курьезы мироздания. А то еще натворит дел своей бойкой пипиской! Лучше, говорят, никакого прироста населения, чем такой прирост. Тут холодные пессимисты, справедливости ради, немного перегибали.
Здоровые же оптимисты, напротив, требовали, скрипя сердцем, признать в Ящуре такого же человека, как и любой из нас. А коли так, то и пресловутая женщина теоретически (теоретически!) вполне может существовать – утверждали они.
Полемические страсти накалялись. Дело дошло до того, что целая делегация сотрудников приперлась к Диме на пост с суровым требованием предъявить в натуре объект дискуссии. То есть ту самую прекрасную незнакомку.
Слюсаренко попытался было юлить и отпираться, и превратить все в шутку. Тогда ему пригрозили вторым (и вероятно уже последним) в его карьере лобовым столкновением с грузовым автомобилем КАМАЗ, если только очная ставка не состоится в самое ближайшее время. Тут он скис и поник живописной мордой. Ящерица честно признался, что пока не имел чести быть представленным своей суженой. Фракция холодных пессимистов набрала на этом факте некоторое количество вистов, но дело не прояснилось окончательно.
Я же, оставаясь над схваткой, всячески подбадривал Слюсаренку и желал ему сверкающих успехов. Не вести, однако, двойной игры я (в силу некоторых черт характера) не мог. Не по злобе, прошу заметить, а так… Скорее, от нечего делать.
Игра была тактически проста, но психологически безупречна. График работы смены роковым образом совпал со сроками похода, в который так рвался наш Мальбрук. Получался, стало быть, следующий бином Ньютона: или Дима добивается у руководства отгула, или забывает навсегда о сладкой мечте побороться на лесной полянке в партере с чем-то живым и теплым.
Вообще говоря, отгул был абсолютно реальным делом. Тем более, что самая последняя собака в Третьяковке уже знала какой пикантный подтекст у этого туристического предприятия. Уж как-нибудь вошли бы в положение, отнеслись бы с пониманием! Но Ящур все равно волновался и лохматил бабушку.
Вот я возьми да и нашепчи ему, мол, руководство смены задумало злокозненное…
Мол, Е. Е. Барханов лично соизволил выразиться по столь волновавшему Диму вопросу следующим образом: «Х…й вашему Слюсаренко и морской якорь поперек жопы впридачу, а не отгул!». И, мол, все старшие сотрудники подобострастно рукоплескали этим словам. И особенно, говорю, Олег Баранкин!
Ящур был прямо-таки поражен таким известием. Рот его раскрылся в немом отчаянии, а перекошенное жизненными перипетиями лицо стало еще более перекошенным. При мысли, что вожделенный поход (его розовая мечта!) может сорваться Слюсаренке стало плохо и он позеленел.
Полностью удовлетворенный достигнутыми результатами, я оставил Ящура под наблюдением Валерьяна Кротова, а сам по долгу службы углубился в недра Административного корпуса. Не было никакого сомнения в том, что, будучи по природе своей живым и веселым человеком, Валерьян не применет добавить пару-тройку слов лично от себя. Уж он-то в самых ярких красках распишет Ящуру всю безвыходность и отчаянность положения, в котором тот оказался. Редко ошибаясь в людях, я не ошибся и на этот раз. Слюсаренко был доведен младшим из двух братьев Кротовых до белого каления, до натуральной истерики.
В обед Валерьян донес, что Ящур битый час топтал «пятую» зону в состоянии крайнего эмоционального возбуждения. Он, пугая редких посетителей, энергично размахивал руками и бормотал себе под нос нечто воинственное. Если отбросить все лишнее, то Слюсаренко яростно вопрошал судьбу: «Тварь я дрожащая, или право имею?!»
Накрутив себя, таким образом, до кондиции полного озверения, он помчался в дежурку и призвал ничего не подозревающего Е. Е. Барханова к ответу. К сожалению, я не ощущаю в себе достаточно таланта, чтобы передать все нюансы этого знаменитого разговора. На то есть объективные причины.
Речь Ящура являла собой причудливую смесь междометий, односложных гортанных звуков, выражений-паразитов, и матерных словоконструкций. Перенести ее на бумагу без существенных искажений и рефлекторного облагораживания совершенно невозможно. Плюс ко всему достопамятный КАМАЗ ощутимо попортил Диме прикус, что крайне пагубно сказалось на дикции и членораздельности. Беседовать с ним было примерно то же самое, что разговаривать с жующим, дурно воспитанным хомяком. А, ладно! Попробую что-нибудь реконструировать. Хотя, повторяю, описание будет заведомо проигрывать оригинальному тексту. К тому же, мат, как ни жаль, но придется купировать.
Итак, Ящур в клубах дыма и сполохах пламени ворвался в дежурное помещение и, нависая над Е.Е. (тот как раз надумал испить кофею), заклокотал на своем варварском ховринском наречии:
– Это, ну… Евгеньевгенич! Как бы мне значит это… так сказать… ну отгул-то мне почему нельзя?! – набросился на начальника объекта сотрудник Слюсаренко.
Е.Е., обескураженный таким напором, опешил. Любимая красная кружка Nescafe застыла в его левой руке, густые брови стремительно взлетели вверх, и, обогнув голову, приблизились к ушам. В дежурке повисло тяжелое молчание. Было слышно лишь как муха отчаянно жужжит и бьется в паутине за шкафом, набитым программными документами ЗАО ЧОП «Курант». Дима ошибочно принял всеобщее смятение за признаки скорой победы и продолжил с еще большим воодушевлением:
– Всем можно! Это… И Цекову можно! И Паше Тюрбанову на свои сраные, так сказать, концерты. А мне?! Я что это… рыжий, что ли?!
Е. Е. Барханов, бывший юнга рыболовной флотилии, при этих словах наконец-то опомнился. Придав светлым чертам привычно важное выражение, он со значением промолвил:
– Слюсаренко! Ты не рыжий…
Тишина стала прямо-таки звенящей.
– Ты не рыжий, – повторил Е.Е., аккуратно устанавливая кружку на стол.
Всеобщее напряжение достигло своего апогея («Здесь я чуть в штаны не наложил от волнения!» – признавался потом, вспоминая этот эпизод, бесстрашный Иван Иванович Чернов).
Наконец, Е.Е вдохнул побольше воздуха, крепко взялся руками за подлокотники кресла, и вдруг к-а-ак гаркнул:
– Ты мудак! Пш-ш-ш-ел на пост, дятел!!!
Казалось, что в дежурке разорвалась маленькая атомная бомба. Слюсаренка, подвывая от ужаса и роняя кал, скрылся рысцой.
Так правозащитное движение потерпело в России еще одно сокрушительное поражение. Ящур, абсолютно раздавленный навалившимся горем, понуро топтался в Шишкинском зале, и сердце его было разбито вдребезги, на тысячи маленьких кусочков. Е.Е. остался административно бушевать в дежурке, костеря на чем свет стоит дисциплину в смене и общий упадок нравов.
Но тут свое веское слово сказало общество. Несколько наиболее влиятельных сотрудников составили Диме коллективную протекцию и уговорили-таки строгого Е.Е. отпустить Слюсаренко к чертовой бабушке в его херово путешествие за триппером. Особенно старался, естественно я – теневой организатор всего произошедшего безобразия. Е.Е. немного поломался, но в конце концов уступил. Нам, правда, он объяснил свое великодушие вполне практическими соображениями. Они были таковы.
Как раз в воскресенье, в день, когда испрашивал отгула Ящур, Третьяковку намеревалась посетить супруга французского президента мадам Ширак. Какая связь между мадам Ширак и скромным туристом Димой Слюсаренко? – спросите вы. На первый взгляд косвенная, а в действительности весьма тесная.
Во время подобных посещений перед Е.Е. всегда вставал вопрос, что делать с несколькими особенно колоритными сотрудниками. Куда, проще говоря, их засунуть с глаз долой. Все-таки официальный визит, почетные гости, а тут этакие монстры рока пасутся, троглодиты хищные… Возможны всякие конфузы и неловкости.
Как-то раз делегация бундестага имела удовольствие любоваться на безмятежно ковыряющего в носу сотрудника Романычева. Упомянутый Романычев стоял на самом видном месте, небрежно облокотившись на скульптуру шубинского резца, и карточка с надписью «Security» болталась у него чуть ли не на лбу. Помню, Е.Е. густо покраснел, так как ему было крайне неудобно за бестактное поведение Романычева.
С Ящуром были проблемы другого рода. Обладая характерной, мужественной внешностью и пристальным взглядом бабуина, он привлекал к себе повышенное внимание сотрудников служб безопасности. Имеются в виду, конечно же, настоящие охранники, сопровождающие ВИП-посетителей. Нервировать этих злобных ребят с проводами в ушах и автоматическими пистолетами подмышками было неумно и просто опасно. Наши еще ничего, они ко всему привычные, они еще и не такое видали, а вот западные бодигарды прямо бледнели при виде Слюсаренко. Наверняка именно так в их представлении и должен был выглядеть настоящий чеченский террорист.
Ящур, который в свою очередь искренне ненавидел все иностранное, вел себя нарочито вызывающе и подчеркнуто не стеснялся в выражениях. Однажды он даже потолкался с крепышом из охраны польской президентши. Без всякого преувеличения ситуация была на волоске от международного конфликта, и перестрелки удалось избежать лишь чудом – крепыш до того разнервничался, что уже вытащил свой «Глок».
После этого случая Евгений Евгеньевич решил более судьбу не испытывать и впредь убирал Слюсаренко с маршрута официальных делегаций заблаговременно. Так что отгул был во всех смыслах очень даже кстати.
Что же касается непосредственно похода, то Ящурка пришел из него понурый. На все вопросы он отвечал крайне неохотно. Похоже было, что холодные пессимисты все таки оказались правы.
Подергал Ящур машинку в одиночестве – вот и весь сказ.
…………………………………………………………………….
Или вот еще юмореска была.
Сидим мы в дежурке, кофе пьем. Я, Кулагин, Иван Иваныч, Илюша Кропачев, кто-то еще. Вдруг звонок с «шестой» зоны, от Депозитария. Скрипучий голос Слюсаренко ворвался в наше тихое пристанище, обитель добродетели подобно кровожадному хищнику в овчарню…
– Аллё! Аллё! Центральная! – орал Ящур в немалом беспокойстве.
«Центральная»! О, так изящно могли изъясняться совсем немногие. Исключение составил один новообращенный сотрудник, как-то раз воззвавший в отчаянье: «Каптёрка! Мне очень надо попысать!!!». Расследование показало, что про беднягу забыли в суматохе и он простоял без подмены на «третьей» зоне чуть ли не восемь часов кряду! Фамилия его была Бубенцов. И долго тот Бубенцов в «Куранте» не продержался. В «Куранте» крепкий мочевой пузырь был отнюдь не роскошь.
– Что ты хочешь, ирод косомордый? – поинтересовался Иван Иваныч с только ему свойственным удивительным сочетанием душевного тепла и доброй иронии в голосе.
Слюсаренко явно был чем-то крайне взволнован:
– Тут эта… Две бабы… Эта, ну… забыли они!
Ваня насторожился. Две забывчивые бабы подле Депозитария, да плюс Ящур – это почти что гарантированное несчастье.
– Чего они забыли? – строго спросил старший сотрудник.
В SLO что-то заскрежетало и зачмокало:
– Ну они… эта… Они забыли, вот что… Как бабке звонить!
Ваня нахмурил косматые брови:
– Какой бабке? Ты пьяный, что ли?
Ящур возмущенно отверг подобные предположения и закурлыкал дальше:
– Иван! Эта… Иваныч! Им в дизпазитарий нада, а они номер забыли! Как бабке в дизпазитарие позвонить-то?!
Тут не помешает небольшое пояснение. Научным сотрудникам Галереи для того, чтобы войти из экспозиции в Депозитарий было необходимо: во-первых, иметь при себе специальный пропуск, а во-вторых, знать номер SLO по ту сторону двери. Курантовец снаружи проверял пропуска, а дверь изнутри открывала специально обученная бабуля-вахтер. Двойной контроль, а как вы думали!
Ящур все не унимался:
– Ну? Вы скажите или нет? Тута бабы! Они эта…
Ваня посерел лицом:
– Слышь, баран, ты хотя бы пропуска-то у них проверил?
Ящур тактично промолчал. Стало понятно, что этой частью своих должностных обязанностей он халатно пренебрег.
– Никого не пускать, я сейчас буду! – распорядился Ваня и, не отключив СЛО, побежал узнавать подробности.
Мы же, оставив все дела, сгрудились вокруг селектора. Было бы нечестно и как-то даже не по-товарищески бросить Слюсаренку в столь трудный для него час. У каждого нашлись теплые слова поддержки.
– Продержись, сынок! – кричал я.
– Мочи их всех! – ревел Кулагин. – Без разбора!
– И пусть улицы зальет кровь непокорных! – внес свой посильный вклад Илюха.
Слюсаренко от такого разнообразия советов пришел в совершенное замешательство:
– А?! Чего?! Чего мне делать-то, а?!
Я растолкал всех, и проникновенно сказал:
– Ты слышишь меня, сынок?
– Слышу…
– Это генерал Белобородов говорит.
– Кто?! – охуел Ящур.
– Повторяю, у аппарата генерал Белобородов! Продержись, сынок! Дорогой ты мой человечек, очень тебя прошу!
– Да, да! Помощь близка! – заорал Кулагин.
И после короткой паузы опять взялся за свое:
– Мочи их всех!
Затем послышался неясный шум борьбы, завершившийся коротким хрюканьем.
– О, это Ваня его настиг, – констатировал Илюха.
Мы напряженно прислушались к далеким голосам:
– Ты… (неразборчиво) проверил пропуск?!
– … (неразборчиво) так бабы же…
– Дима…(неразборчиво) пропуск!!!
– Генерал Белобородов мне звонил!
– Что?! (неразборчиво), (неразборчиво), (неразборчиво).
Вот так.
В конце концов Ящур переполнил собой все чаши терпения, какие только имелись в наличии. Пришла суровая пора, и надо было сократить по одной штатной единице из каждой смены. Почему и зачем – сейчас не будем об этом. Надо было и все. Круг кандидатов на отчисление был известен, но все-таки какой-то выбор у руководства был. Непросто же вот так взять и уволить человека. Нужно же помаруковать этот вопрос.
Не помню кого выбросили с броненосца за борт рыбам на корм из первой смены, а у нас Ящура. Но он сам же, осёл и дал жирный повод. Прогулял день, а потом стал врать, мол, «животом маялся».
……………………………………………………………………
Одним из самых ярких представителей сказочного мира в «Куранте» был малыш Креков. Большего несовпадения внешнего облика человека с его внутренней сутью я не встречал никогда. Хотя в мировой литературе такие случаи и описывались. Например, Джером К. Джером дал прекрасное описание характера фокстерьера – самой склочной и сволочной собаки на свете (если не считать таксы, конечно). Я пока еще (?) не классик, но задача передо мной стоит схожая – вывести малыша Крекова на чистую воду.