- -
- 100%
- +
© Кулаков С. Ф., 2023
© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2023
Пролог
Все районные города в нашей стране похожи тем, что имеют памятник Ленину. Также они имеют типовое здание исполкома, парк и главную улицу, названную именем опять же Владимира Ильича Ленина. Ну, или Карла Маркса. Допускается еще кое-где Советская. И даже, представьте, Молодежная! Но это – крайний вариант, уже попахивающий вольнодумством.
Обязательно есть памятник героям войны, иногда не один, – насколько позволяют средства города и воинская слава.
Все. На этом сходства заканчиваются. Далее начинаются отличия, а это уже гораздо интереснее.
Наш город имеет две реки, две тюрьмы и два десятка предприятий, одно из которых считается крупным. Как говорили раньше, союзного значения.
Кстати, именно на нем работает мой друг Саныч, главный герой этой поэмы. Но о Саныче и о его головокружительных, пикантных и местами комичных приключениях чуть позже. А пока продолжим краткое, но поучительное знакомство с городом.
Так вот, упомянутые выше две реки, меньшая из которых дала название городу, а большую воспевали классики с Н. В. Гоголем во главе, подарили стране немалое количество поэтов и писателей. Лучший из них, веселый бражник, прославил город и получил за это персональный музей, – за что честь и хвала им.
Романтическое слияние двух рек производит поэтов и поныне, причем количество их с годами ничуть не убывает. Куда! Стихи здесь пишут если не все, то почти все, а те, что не пишут, собираются их писать.
Саныч, кстати, балуется ими тоже, но об этом – ниже.
А так, любой слесарь или любая медсестра, не прояви ты вовремя бдительности, осчастливит тебя толстенной тетрадью – или книгой, благо времена позволяют, – и отдувайся потом: хвали и принимай новые порции.
Впрочем, это, конечно, облагораживает жителей, а что стихи плохи – ну, это же не все знают. А мы хоть и знаем, но помолчим, как культурные люди.
Да, о культуре. Самое время.
Две тюрьмы за долгие годы дали щедрые всходы. Кроме того, что немалое число сидельцев оставалось здесь на дожитие, так еще и язык этих сидельцев намертво вплелся в жизнь горожан, и без того щедро природой одаренных, – это я снова о поэтах, если кто не понял.
На матерном языке, как на родном и главном, говорят не только честные работяги и брутальные ветераны дворов. На нем свободно и полноголосо изъясняются дородные матери семейств и юноши с застенчивыми прыщами. Старики с палочками и шустрые дошколята. На нем, не стесняясь окружающих, молодые родители воспитывают детей, и часто можно слышать посреди улицы, как юная мамаша – нежнейшее на вид создание – отделывает непослушного карапуза такими фразами, от которых у непривычного человека цепенеет походка и голова вздергивается в изумлении: «Не может этого быть!»
Но это – у непривычного человека. Наши же привыкли и ничего необычного в этом не видят. Когда все так говорят, когда это первые слова, которые ты слышишь с рождения, – какие уж тут изумления? Главное, что все понятно. А уж как доходчиво – ну.
Обилие застрявших в городе зэков породило и знаменитые на всю страну межрайонные драки. Они кипели десятилетиями, яростные и нескончаемые, и каждый год относилась на кладбище парочка гробов с погибшими в бескомпромиссной стычке бойцами. Понятно, что почти все молодое поколение в большей или меньшей степени прошло через эти баталии, – и это также формировало довольно-таки неподражаемый облик жителя, неуступчивый и не признающий ничьей правоты, кроме своей собственной.
Также надо упомянуть массу предприятий, где человек закалялся трудом и железом, имел весомый профразряд и знал себе цену – как всякий человек при деле. Можно только представить, какие характеры ковались в этом городе!
Это что касается мужчин.
Что же касается женщин… А чем, собственно, они отличаются от мужчин, кроме того, что дают им жизнь и отдают свое сердце? Вот именно, ничем.
Правда, они у нас очень красивы. О, как они красивы! И это тоже – одна из причин, едва не погубившая моего друга Саныча.
Но это – позже…
А пока закончу уж вступительную часть.
К сказанному выше необходимо, на мой взгляд, добавить, что и выпить мой земляк умеет на славу и что этому искусству он, как и всему прочему, обучается с младых ногтей. Если не на практике, то в теории минимум, – как оно, по-хорошему говоря, и положено.
Вот краткий диалог, подслушанный мной недавно на улице. За достоверность ручаюсь, иначе не писал бы.
Малыш лет четырех шагал рядом с папой, держа его за руку и серьезно с ним разговаривая.
– А ты мне тогда жвачку купи, – говорил он солидно и убедительно, как и вообще говорят жители нашего города.
– И на жвачку не хватит, – отвечал так же серьезно папа, за которым тянулся устойчивый шлейф знакомого аромата.
– Это если большую брать, – возражал малыш.
– А я и хочу большую.
– А ты купи маленькую. Тогда на жвачку хватит.
– Маленькую мало будет, – хмуро говорил отец. – Надо большую.
– Большую ты уже брал, – не сдавался сын. – Теперь маленькую купи. И на жвачку хватит.
– Если маленькую, то на жвачку хватит… – заколебался отец и даже замедлил шаг. – Но мало же будет?
И озадаченно посмотрел сверху вниз на сына.
– Будет нормально, – глядя на него снизу вверх, твердо пообещал сын. – А ты говорил, что тоже мне что-нибудь купишь, помнишь?
– Помню, – кивнул отец.
– Ну вот…
Чем закончился диалог, я не дослушал. Но и так было ясно, что сия кроха разбирается в делах взрослых не хуже самих взрослых. И с этим знанием пойдет дальше по жизни, а что из него выйдет, один Бог знает. Будем надеяться, не худший папаша, чем его собственный. Этот хотя бы разговаривал спокойно. А есть…
Ну, да что о них. Разговор совсем о другом.
Да, о городе.
Так вот город у нас замечательный! Очень красивый, очень старинный – тысяча лет без малого. Церкви, леса, две реки – о них я уже говорил. И люди у нас замечательные! Накормят, напоят и спать в свою постель, если надо, уложат – лишь бы гостю было хорошо.
Душевные, одним словом, люди.
И вообще, жить в нашем городе – одно удовольствие.
Я вырос в нем, я знаю. Я все знаю в нем. У меня тут лучшие друзья и любимые места. У меня тут главный человек на земле – мама. И двор, и площадь, и памятник Ленину, который, – да-да! – я тоже люблю. А большая река почти под окном – это вообще моя первая любовь.
Но в молодом возрасте я родному городу изменил: долгое время жил в столице, лишь наездами навещая маму, реку и друзей. Однако некоторая вольность профессии давала мне возможность в последние годы пожить тут чуть дольше, чем это позволил бы, скажем, обычный отпуск. И именно благодаря такой возможности я и принял участие во всех приключениях Саныча, моего старинного друга, о которых хочу рассказать вам честно и во всех смыслах положительно.
А началось все с того, что Саныч, человек женатый и степенный, вдруг оказался волей обстоятельств без жены на долгий, долгий срок…
Опасная, опасная ситуация.
А к чему это привело – читайте сами.
Глава 1. Искушение младенца
С Санычем мы дружим с детства, хотя люди во многом разные. Я человек нервный, таинственный. Саныч широк и прост, на первый, конечно, взгляд.
Я утянут, как бильярдный кий. Саныч рослый, плечистый, в ладном мужском теле полных девяноста восьми килограммов.
Как он ходит – это песня! Такой задумчивый крейсер. Когда у него еще были обе ноги целы, он натурально плыл себе средним ходом.
Сейчас появился легкий крен вправо, но все равно смотрится внушительно. Плюс лысая загорелая башка, которую он, заботясь о своей красоте, неустанно и собственноручно бреет каждую неделю. Я эту лампочку издалека вижу, ого!
А моя прическа скучна, как старая газета.
Но сразу успокою: речь не обо мне. Если я и вставлю свою персону, то на пару строк, не больше. Главный герой здесь – Саныч, и все, что произойдет, связано с ним, и только с ним. Я используюсь в качестве знаков препинания, не более. Но без них, как вы знаете, не обойтись, поэтому – терпите.
Несчастье настигло Саныча, когда его жену посадили на четыре года.
За что столько влепили? Тащила баба помаленьку из казны – была не права. Деньги никакие не бешеные, так, на жизнь не нищебродскую. Главный бухгалтер в строительном управлении – много ли там возьмешь?
Слишком хорошая была хозяйка, вот. Все в дом. Ну, и перестаралась.
А Санычу страдай.
Но начну по порядку.
Сидели мы как-то с ним, еще до Ларисиной посадки, в гараже, пили «Толочинское». В его гараже, и «Форд» темно-синий рядом стоял. «Федя», как называл его любовно Саныч.
Посторонних не было, угрелись мы хорошо, и на правах старого друга я спросил его о том, о чем при посторонних мужчину спрашивать не полагается. Можно, конечно, спросить, но ответ вряд ли понравится. А тут – полная открытость и теплое желание помочь друг другу, узнать получше.
Бежать, бежать надо от таких желаний! Добра от них не жди. И греха вроде не совершаешь, тайны свои заветные выбалтывая, другу тем более. Для того и собираемся в гаражах и где придется, – по деньгам и ситуации.
И все же, все же…
Ну вот спрашиваю я Саныча после много чего уже спрошенного:
– А с сексом как сейчас, брат?
– Да никак, – ответил Саныч, не задумываясь.
И печаль в голосе. Как отзвук понимания некоторой ущербности в жизни – незаслуженной.
Ответ меня удивил. Хоть и понравился тем, что сулил разные замысловатые продолжения. Скажи «отлично», и не о чем дальше говорить. Скучно, когда отлично. А тут вдруг лопата звякнула: клад!
Но я искатель кладов опытный, спешить не стал.
Сделал смысловую паузу.
Саныч взял мягкой лапой бутылку, поднес горлышко к моему пластиковому стакану, к своему, мы бесшумно чокнулись, выпили, и беседа потекла дальше.
– Что, совсем никак? – воткнул я лопату в умягченный грунт.
– Почти, – несколько изменил показания Саныч. – Когда-никогда ногу перекину, и все дела. Забыл уже, когда последний раз…
Вот те на! А Лариса так расписывала моей жене сколько-то лет назад, какая она в постели умелица. И так повернется, и так, мужу сплошные эротические восторги. Я еще тогда не совсем поверил. Склад характера у Ларисы Петровны несколько чугунный для такого рода акробатики. Да и формы тела, прямо сказать, не воздушные. Заливала, подшофе пребывая, – мы тогда какой-то праздник отмечали.
Что ж, цели ее понятны. Внедрить свою мнимую крутость в другого, как вирус чесотки. Пусть ему тоже почешется. Чтоб завидовал и собой меньше гордился. Старо, как мир, и все мы с удовольствием этим приемом пользуемся.
Но Санычу-то от этого не легче.
Я, жалея друга, посмотрел на него – как первый раз увидел.
Он темнолиц, с коричневыми подглазьями и широкими, слегка вывернутыми губами. Не то индус, не то мулат в сотом поколении. Но глаза голубые, и брови белесые, куцые, невидно по коже размазанные.
Когда он в печали, губы у него надуваются разваренными пельмешками, а глаза набрякают темной синью и похожи на переспелые сливы. Ну, обиженный ребенок, да и только. Как сейчас.
Я и про свои раскопки позабыл.
– А разнообразить как-то? – бросился я на помощь. – Ну, там, побаловать немножко друг друга, поиграть…
– С Ларисой? – изумился Саныч и лишь покачал головой. – Нет.
– Ясно, – затух и я, вспомнив кремневые губы Ларисы и прищуренные в прицеле вечной иронии глаза.
Помолчали. Сделали смысловую паузу.
Я после нее на воздух вышел, зашел за гаражи, вжикнул ширинкой и поднял глаза к солнцу, отвлекаясь на вечное.
Солнце сияло, как ему и положено. Поливало жиденьким золотом землю, сочилось сквозь парящие в небе шалаши тополей, лежало ослепительной дугой на сгибе железнодорожной ветки. Запахи усохших трав и палой листвы дурманили голову, и ветер лениво боролся с тишиной, шурша под ногами и вея в уши дальними звуками.
Стоять бы так и стоять, дыша и слушая, и плыть в неизвестное вместе с бродячими паутинками. Но меня ждал друг, и еще оставалась бутылка, и про клад, недовыкопанный, я помнил, – такая вот сложная натура. Поэтому, вжикнув ширинкой обратно, я вернулся к Санычу и «Феде», к нарезанной и уже подсыхающей колбасе, к селедке и пластиковым стаканчикам, радостным от налитой в них ярко-розовой гадости.
– А женились когда? – закусив и обсудив что-то другое, несущественное, вернулся я минут через двадцать к своим раскопкам. – Тоже было никак? В смысле личной жизни?
– Ты что! – оживился Саныч. – Тогда это было тогда… Я хоть круглые сутки готов был!
– Ты ж вообще в молодости был любителем этого дела, – поднажал я на лопату, чуя, что вот-вот увижу заветную крышку.
Лицо Саныча стало красивым и вдохновенным, словно освещенное костром.
– Знаешь, как меня в общаге прозвали, когда я в Астрахани учился?
Он торжествующе смотрел на меня.
Я знал, ясное дело. Мы ведь сто лет друзья. И поэтому я честно спросил:
– Как?
– Бударом! – с благоговейной любовью к этому слову признался Саныч.
Я значительно помолчал, ценя признание. Главное же, старался, чтобы лицо мое не отразило досады от бесплодно потраченных усилий. Тут не то что клада, ржавой копейки не добудешь. Вдоль и поперек все ископано мной же.
– А знаешь, что такое будар? – продолжал торжествовать Саныч.
– Догадываюсь… – пробормотал я.
Саныч, не дожидаясь моей версии, выдал энергичное слово на букву «ё», сходное по звучанию с оригиналом.
Я выразил свои восторги и продолжал их выражать дальше, пока Саныч описывал свои сексуальные подвиги мавзолейных еще времен. И хоть я знал их наизусть, почему не послушать снова, не дать другу возможность лишний раз себя поуважать? Тем более что смысловые паузы участились – «Толочинского», оказывается, было две бутылки.
Вспомнив про немолодую комендантшу, совратившую его сразу по приезде в астраханское училище, Саныч из закоулков своей цепкой на людей памяти извлек двух однокурсниц, с которыми одновременно крутил шумную любовь, давшую ему упомянутое им прозвище.
«Забавно, – думал я, – теперь они взрослые, стареющие тетеньки. Если живы, конечно. А в нашей памяти, как в морозильной камере, сохраняются молодыми и свежими навсегда».
После однокурсниц было еще что-то, менее значимое. Потом три года в местах, как говорила одна моя знакомая, «не столько отдаленных». По глупости, как у всех в этом возрасте. Потом был возврат домой, короткий, но мощный алкогольный пробел, – и ранняя спасительная женитьба.
На этом донжуанский опыт Саныча в общем и целом исчерпывался. Были попытки супружеских измен, но за редкостью эпизодов серьезного веса они не имели. Правда, он подробно задержался на матрасике, расстеленном в этом же гараже, под колесами «Феди», в честь одной доброй женщины. И матрасик, как улику, показал: да, лежит на старом шкафу, свидетельствует. Но больше к матрасику добавить было нечего, откуда и печаль в глазах, и надутые пельмешками губы.
– А ты жену любил? – зачем-то спросил я.
Саныч пожал плечами:
– Не знаю.
– Как это не знаешь? – удивился я. – Или любил, или не любил – чего тут не знать?
– Не знаю, – снова ответил Саныч.
При этом серьезно смотрел перед собой, будто хотел что-то прочитать на бетонной гаражной стене. Подсказку или другое что, сказать не могу: в нашем состоянии уже многое можно было на стене прочитать. Но был очень почему-то серьезен.
Тут бы мне и отстать – и оно ушло бы, забылось, как забывалось почти все, сказанное под парами «толочинки». Но я снова черенок лопаты в руке почуял и ретиво взялся за старое.
– Ну а когда уже встречались? Первое время? Не было у тебя, что умирал – ждал встречи?
Саныч покачал головой, почему-то потупясь.
– Не-ет…
Я начал понимать, что сейчас что-то узнаю про своего друга новое. И, боясь потерять направление, осторожно щупал почву самым кончиком лопаты.
– А как же… Ты вроде говорил, что по любви женился.
– По любви.
– Ну! А сам говоришь, что не знаешь, любил или не любил?
Саныч вздохнул, мимолетно глянув на меня, и снова опустил глаза.
– Ну, если так…
– Если так, то любил, – подсказал я.
Саныч покачал головой:
– Не знаю.
Он человек дико упрямый, надо сказать. И если в нем сидит какая-то мысль, изменить ее невозможно. Проще заменить ее новой, как деталь в машине. В машинах я ничего не смыслю, но поковыряться в мозгах обожаю, в чем грешен и каюсь.
К чести моей, с привычкой этой я неустанно борюсь, и есть уже успехи. Но… «Привычка свыше нам дана», – и так далее. Да еще под парами гадкого, но вкусного винца. В общем, грешен. И в том, что не смолчал тогда, опасности не учуял. И в том, что хвастаться начал – тоже манера не из благородных. Но что сделал, то сделал.
И дел наворотил, как оказалось, гору.
– Как этого можно не знать? – начал свой полет я. – Когда любишь, только этим и живешь. Ничего больше не интересно. Весь мир сжимается до размеров одного человека. Ешь, пьешь, что-то делаешь, напиваешься в хлам – а сам только про нее думаешь. Вот тут, – показал я на грудь, – как паяльная лампа круглые сутки сидит. Все время жжет.
Я говорил и вспоминал свой период любви.
Была такая же золотистая, прохладная осень, и она носила бирюзовый плащик, яркий, как оргазм. И я за этим плащиком по всему городу вскачь… Как увижу, мелькнет бирюзовым вдали, – я со всех ног туда. Даже подумать не успевал. Натурально, сумасшедший.
– Сижу, – Санычу вещаю, – в комнате, в общаге. Жду. Вечер, ее нет. Думаю, не дождусь. А мы ругались тогда все время, расставались каждый день. Но все равно жду. В голове все плывет. Хоть в окно с восьмого этажа. Кожа от тела отстает. И вдруг – цок, цок, цок ее каблуки по коридору. Идет. Ближе, ближе – коридор длинный, я в самом конце жил… У меня сердце останавливалось от этих каблуков. Как сознание не терял, не знаю. Убил бы кого, и не заметил… Настоящая болезнь. Врагу не пожелаешь.
Я сделал паузу.
Саныч не шевелился.
– Хотя… – я усмехнулся, – если бы я этого не испытал, жизнь точно прожил бы зря.
Саныч выслушал меня молча, потом долго же молчал. Мы курили, я остывал от рассказа.
Мой друг все молчал.
– Ну, было у тебя такое? – чтобы закончить тему, спросил я.
– Ничего такого я совсем не знаю! – проговорил Саныч, вывернув на меня свои совсем почерневшие глаза.
И пойми, с какой интонацией он это сказал! Тут и десять профессиональных мозгоправов не разобрались бы. И я не разобрался, а просто подумал, насколько я все-таки богаче его. Жалко стало мне друга, и, нарушив правило не менять руку наливающего, я налил сам – по полной.
– Давай, – говорю, – за любовь.
И хоть тост этот женский, и не двум суровым мужикам его пить, но есть она, любовь настоящая. И сам я был тому свидетелем и жертвой в одном лице.
– Давай, – без интонации согласился Саныч.
Чем именно закончился тот вечер, в какой день недели он был, я уж не помню. Всяко мы заканчивали подобные вечера: то песни пели, а то, бывало, сцепившись, катались на полу под опрокинутой лавкой, выворачивая друг другу руки и шеи. Дружба – она странные порой оттенки приобретает. И все, если подумать, нужны, как цвета в радуге. Но как мы разошлись тогда, в памяти моей не задержалось.
И если уж признаваться до конца, то и разговора этого я не запомнил. Мало ли чего и когда наговоришь в застольном-то вдохновении?
Но он сам ко мне вернулся, шлепнул бумерангом по лбу – и глаза мои раскрылись растерянно. Но было уже поздно что-то менять: потрудился я на славу.
А может, напрасно виню я себя одного? Ведь не закрой государство Ларису за железной дверью, всего того, что случилось, и близко не произошло бы. Да и Саныч, в общем, не юноша, зубов половины нет.
Но поскольку брать государство к себе в подельники – заведомо проигрышное дело, а с Саныча, как с пострадавшего, спроса нет, то ответственным за все остаюсь я один – и нечего тут выдумывать.
Глава 2. Беда не приходит одна
А в мае, через полгода после этого разговора, Саныч остался без жены. Был суд, надежд на оставлявший, и румяная, выгнутая от избытка принципиальности судья, огласила дикий, ошеломивший всех приговор. Четыре года с конфискацией! Конвойные увели Ларису в боковую дверь, где она уже вряд ли слышала плач дочерей.
Саныч – сам по себе человек выдержанный. Ему заснуть под грохот соседского перфоратора ничего не стоит, было бы желание. Ну, и так к своим сорока повидал кое-чего, была возможность закалить характер. Но после суда домой он вернулся сам не свой. Хотел почистить картошку – и вместо этого взялся почему-то за ботинки. Пошел в магазин взять вина – купил по привычке пива и для Ларисы. Немецкого, баночного, как она любит.
Дома увидел, что пиво принес, ком горячий встал в горле. Хорошо, старшая дочка, на шестом уже месяце беременная Аля, рядом топталась, носом шмыгала. При ней Саныч все-таки постеснялся рыдать, завесил глаза сигаретным дымом и налег на вино старательно. А к пиву Ларисиному не притронулся, рука не поднялась.
Утром проснулся первым, как всегда, – рядом место пустое, гладкое, как могильная плита. Притрагиваться страшно.
Начал завтрак готовить – ветчинку там жарить, яйца бить, – задумался: а что она сейчас там ест? И руки опустились, и кусок в горло не полез. Так, впихнул что-то насильно в пищевод и потопал на работу, глаза от людей пряча.
Для женщины семья там, где ее дети. Для мужчины – там, где его женщина.
Саныч был человеком семейным по призванию, ему без женщины жить не то что трудно – невозможно. И хоть дочки оставались рядом, и забот семейных меньше не стало, прибавилось даже, с посылками и свиданиями, – он весь как-то разладился, все пошло косо и неуставно.
Бывало, очередное сборище в гараже. Компания самая отборная, запас взят с таким расчетом, чтобы снова не ходить. Раскатится гульбище – запорожские казаки умерли бы от зависти. Но в определенный час, как бы не тянули, не уговаривали, Саныч поднимался, запирал гараж, всех безжалостно выгоняя, и шел домой, к жене. Лариса, хоть и отпускала побегать на лужок к братцам-кроликам, за порядком следила строго, не забалуешь.
Теперь же привычный ритуал сбился начисто. Время идти домой подходит – а идти-то не к кому. Гуляй, хоть загуляйся, никому ты не нужен. Я сам видел, отъезжая на автобусе: стоит Саныч у дороги, с места не сдвинется. Стоит ровно, красиво, не шатается. Но и куда идти, не знает. Завис между небом и землей, как шарик воздушный. Ему бы домой, а ноги не идут.
Вдруг увидел кого-то из знакомых, махнул рукой, крикнул, рванул через перекресток, в противоположную от дома сторону. Отчаянно, словно убегая от кого-то.
Назавтра звоню сообщиться:
– Как дела?
– Нормально, – грубым от сильного похмелья голосом.
– На работе?
– А где же еще?
Голос раздраженный, непривычный. Вроде в шутку отвечает, а чувствую – злится. Ничего подобного до этого не было, чтобы без причины злился. И на работу шел уже отошедши, свою меру всегда помнил.
Новая жизнь – новые привычки. Неутешительные.
– Продолжал?
– Ну.
– Компания хорошая была?
– Ну.
– До утра гуляли?
– Ну.
– Ладно, – сдался я, – береги себя…
– Давай, – как зубилом отрубил.
Я друг, я понимаю и не обижаюсь. Ломает человека. Себя не чувствует, как в ночной реке. Ни воды не видит, ни берегов. И уцепиться не за что.
Раньше занятий разных сколько хочешь было!
«Федя», например, под рукой. Гони в любую сторону, наслаждайся. Первое, на дачу. Там огород, теплица, речка, птички, тишина. Попотеешь, конечно, на грядках, но потом и отдохнешь в теньке, выпьешь под теплый, в колючих пупырышках, тобой же выращенный, огурец. И порадуешься тому, что все вокруг твое, и все идет, как надо, и дальше будет еще лучше.
А поездки в столицу всей семьей! Это вообще любимое. По магазинам, сначала знакомым, – дочкам и жене купить нужное. Потом на рынок, оптовый, безбрежный, сказочно дешевый, а там вкуснятину сумками, сумками, так что «Федя» после трех заходов на задние колеса приседать начинает. Но ничего, до дома все равно с ветерком, с настроением, с планами на будущее – прекраснейшими.
А ужины по вечерам под пиво и телевизор, обильные, долгие? А ремонт, затеянный с размахом, с выдумкой, на зависть знакомым и родственникам? А покупки, любовно размеченные на годы вперед…
Все пропало. Ничего не стало. Ни Ларисы, ни денег. Ни «Феди», конфискованного, как и гаража, и прочего совместно нажитого. И ремонт забуксовал, и покупки забылись. Была ровная дорога, и вдруг оборвалась глухой стеной. И живи теперь возле нее, как хочешь, потому как и назад хода нет – поздно.