Герцогство Венниратское. Трилогия

6

После коротких заморозков на землю вновь навалилась тяжёлая, угрюмая хмарь. Дни съежились, как переживший себя осенний лист; впрочем, ни это, ни тревожные слухи о вспыхивающих то там, то здесь очагах чумы не мешали окрестной знати вовсю готовиться к традиционному балу-маскараду в замке великого герцога.

Я собиралась на этот бал с особым тщанием: он был последней моей надеждой. Я знала, что Исварк непременно будет там; что же до Шианы Татианской, то я не была в этом так уверена. Но, если она все же появится, это даст мне шанс окончательно убедиться в реальности видений, которые — у меня ещё оставалась робкая на это надежда — могли быть всего лишь чарами, наведёнными Лаготт.

Но если это правда, с ужасом думала я, то всё пропало. Татианская лардесса была именно той женщиной, которую я не хотела бы видеть рядом со своим возлюбленным ни за что на свете. Кажется, я надеялась, что любовь в моём сердце перерастёт в презрение?..

Ха, как бы не так! Теперь, с участием этой дамы, она грозила уничтожить меня полностью! И стать окончательно безнадёжной…

Ибо я сама втайне восхищалась госпожой Шианой, которая по праву считалась самой экстравагантной и загадочной дамой Веннирата. Была ли она красива? Трудно сказать. Она могла быть уродлива, незаметна, просто мила или прекрасна — как лягут карты, как встанут звёзды. Была ли она добра? До смешного — но лишь к тем, кто удостоился вызвать её расположение. Была ли умна? О, безгранично!..

Род её покойного супруга был столь древним, что любой знатный барон почел бы за честь принять её в своём замке; и всё же далеко не все отваживались на это. Только сильные духом, которые смело шагали через светские условности — или, наоборот, очень глупые, которым было море по колено. Остальным была хорошо известна власть лардессы в одночасье вознести их или погубить — и мало у кого хватало азарта сыграть в эту игру.

Даже те, кто всё же рисковал, потом с особым вниманием и страхом осматривали стены своих покоев. Ибо все знали об одной из самых экстравагантных и озорных привычек дамы Шианы — оставлять на стенах и дверях свои дерзкие двустишия. Это могла быть хлесткая эпиграмма на того, кто имел несчастье ей не угодить, а мог быть и полный нежности мадригал. К несчастью для многих, лардесса Татианская славилась не только незаурядным поэтическим даром, но и опасной точностью формулировок.

Угадать, где и что именно появится на этот раз, было невозможно. Иной, бывало, много лет числил себя в её злейших врагах — и вдруг находил (случайно и не всегда у себя дома) бурный дифирамб в свой адрес, исполненный к тому же с удивительной тонкостью. Иногда адресат даже оказывался настолько этого достоин, что не позволял прочитанному в дальнейшем влиять на свою тактику в обращении с лардессой.

Бывало и наоборот. Все хорошо помнят историю одного самонадеянного рыцаря, которому хватило ума не только решить, что госпожа Шиана делает ему авансы, но и похваляться этим в чужих гостиных. В итоге, после того, как кто-то из знатных гостей нашёл очень изящную характеристику этого рыцаря не где-нибудь, а в отхожем месте, ему ничего не осталось, как спешно покинуть общество и в тот же вечер тихо удавиться в подвале собственного замка.

Впрочем, нельзя сказать, что она никогда не делала мужчинам авансов. Бывало и такое, об этом знали все, поскольку она никогда и не думала этого скрывать. Даже наоборот — преувеличенно любовалась своими чувствами и выставляла их напоказ. Но мало кто из тех, кого она сама избрала, мог устоять перед её очарованием.

Тайная молва гласит, что такое случилось лишь раз в её жизни. Чем же всё закончилось? Нет, она не стала мстить, как этого ждали все знающие её. Не заперлась она и в своём замке, плача и рыдая, как надеялись, злорадствуя, её враги. Каким-то образом ей удалось сделать то, что, увы, не смогла (и никогда не смогу!) сделать я: несостоявшийся любовник стал её лучшим другом и покровителем её шалостей. Кто же это был? О, от людской молвы, как вы уже не раз убеждались, ничего не скроешь. То был сам властитель Веннирата — великий герцог.

7

К назначенному дню мой маскарадный наряд был готов.

Мне хотелось в одно и то же время быть незаметной — и поведать миру о своих страданиях. Поэтому на сей раз мой костюм назывался «Раненая Душа» — простое глухое серое платье с рваным багровым пятном на сердце, глубокий капюшон и полностью скрывающая лицо античная маска горя.

Прибыв на бал, я поняла, что мой костюм удался даже больше, чем я рассчитывала. В этом году многие знатные семьи пострадали от чумы, так что общее настроение было упадническим. Черные, серые и коричневые цвета преобладали; глухие маски явно одерживали верх над легкомысленными полумасками прошлых сезонов. Последнее имело и более прикладное объяснение: бытовало поверье, что полностью закрытая маска, особенно пропитанная благовониями, лучше предохраняет от заразы.

В этой тёмной колышащейся толпе, мучимой страхом и всё же пытающейся натужно веселиться, я сразу узнала её — не столько по экстравагантному бело-розовому костюму и смелой кружевной полумаске, сколько по гордой посадке головы, абсолютно исключающей любой намёк на страх и уныние. Райская Птица, такой она и была; высокий плюмаж из разноцветных перьев задорно покачивался в танце.

Я следила за ней с надеждой и страхом; ревность и опустошающее сознание её абсолютной власти над моей судьбой превращали в моих глазах эту и без того необычную женщину в нечто демоническое. Я с завистью и восторгом смотрела, как она бездумно меняет партнёров — одного за другим, в танце так же легко, как и в жизни.

И тут моё сердце рухнуло куда-то вниз: в окружающей толпе я увидела Исварка.

Я узнала бы его где и в чём угодно, даже если бы он натянул себе на голову холщовый мешок; но сейчас он даже и не думал скрываться. Он был в костюме Чёрного Козла; на железном обруче между рогами сверкал огромный рубин. Он не озирался, не смотрел по сторонам, но двигался сквозь толпу уверенно и целенаправленно, как будто заведомо знал, что найдёт то, что ищет. И так оно и вышло.

На моих глазах эти двое безошибочно отыскали друг друга в гомонящей массе и соединились в танце, как в любовной игре. Моментально они оказались будто бы наедине в этой огромной набитой потными телами зале. И я, глядя на них, поняла, что надежды больше нет — ибо даже в своих нелепых маскарадных костюмах они, оказавшись вместе, составили собою нечто цельное и гармонически прекрасное.

Я отпрянула назад: шаг, ещё шаг. Моё тело будто само ввинчивалось в толпу, стараясь спрятаться, скрыться, хоть я и понимала, что никто не собирается за мной гнаться. Меня тут же подхватил в танце один кавалер, затем другой. К счастью, я была неузнаваема. Это было ясно хотя бы по тому признаку, что Пиорок, ещё более похожий на себя в костюме Смерти, проплясал со мной несколько фигур, так и не успев угадать, спали мы с ним когда-нибудь или нет.

В иное время я всласть посмеялась бы над этим. Но сейчас даже комичное казалось мне важной, неотъемлемой частью жизни — и оттого страшно серьёзной. Впервые на своей памяти я танцевала, ведомая не чувственностью, а страхом: остановлюсь — встанет и моё сердце. Пока длилось это кружение, я была по крайней мере отвлечена — чем-то, почти не имевшим отношения к тем двоим.

Вот только ноги уже почти не держали меня. Может быть, поэтому в один прекрасный момент я не просто позволила очередному кавалеру вести, а повисла на нём всей своей тяжестью. К моему приятному удивлению, он не оттолкнул меня, не попятился в ужасе, а поддержал и почти понёс по зале, — что заставило меня, наконец-то, прийти в себя и обратить внимание на то, с кем же я, собственно, танцую.

Мой партнёр щеголял в костюме Аптекаря; лицо его, как и моё, было надёжно скрыто под маской. Зато он был довольно плотного телосложения, и я начала перебирать в уме всех своих знакомых, которые подпадали под эту характеристику. Тщетно: по здравом размышлении, это мог быть кто угодно.

Но оставался ещё голос, интонации, и, пока я перебирала в голове весь известный мне набор принятых в обществе тем для беседы, он вдруг заговорил сам:

— Кажется, вы понемногу приходите в себя. Не могу передать, как я этому рад.

Голос был мягкий, с бархатными нотками, как будто очень знакомый; и всё же я не узнавала.

— О да, — ответила я. — И благодарить за это я могу только вас, Аптекарь.

Он негромко рассмеялся.

— Как называется этот костюм? Дайте-ка я угадаю. Раненая Любовь?

— Раненая Душа. Но ваш вариант даже точнее.

— О, все мы в своё время страдали от несчастной любви. Поверьте, это не навсегда, даже если сейчас вам кажется иначе.

Его вкрадчивый голос приятно обволакивал меня, и мне вдруг показалось, что это и впрямь не так уж страшно.

— Если бы я мог предложить вам утешение…

— Но вы же не знаете, кто я, — с изумлением услышала я в своем голосе невесть когда проснувшееся кокетство. — А вдруг я безобразна?

— Я и впрямь не уверен, что знаю, кто вы; зато более чем уверен, что вы далеко не безобразны, Раненая Душа.

Я хотела возразить, что я-то в этом не могу быть уверена касательно его самого — но вдруг поняла, что это совершенно неважно.

— Да, — шепнула я, склонив голову на его плечо, — мне и вправду нужно утешение.

Он взял мою руку и прижал к губам — вернее, к тому месту, где были бы его губы, если б их не скрывала маска. Очевидно, он попросту забыл о ней; но прикосновение жёстких искусственных губ внезапно обожгло меня такой необычностью чувственного ощущения, что, вместо того, чтобы рассмеяться, я испугалась.

Впрочем, пугаться было поздно. Он вёл меня всё дальше и дальше, прочь от веселящейся хмельной толпы и музыкантов, по мрачному лабиринту тёмных и пустынных коридоров герцогского замка. Кое-где они внезапно переставали быть пустынными. Осклизлые отпечатки на стенах, капельки крови и оторванные лоскуты, всхипы и стоны, фоном идущие откуда-то издали — больше всего на свете я боялась, как бы в одном из этих потайных уголков случайно не натолкнуться на тех двоих. Но моего спутника, видимо, вело то же наитие, что помогло ему так остро почувствовать меня; много раз мы проходили сквозь обилие признаков чужеродной жизни, но лицом к лицу так ни с кем и не встретились.

Наконец, он толкнул одну из дверей, и я поняла: мы пришли. То была крохотная комната неизвестного назначения, вся устланная коврами и гобеленами, но почти без мебели — только вдоль стены под крохотным овальным окном стояло длинное жёсткое ложе. И вновь Аптекарь повёл меня в танце, всё так же нежно, осторожно и вкрадчиво, но теперь нашей общей целью была кровать, на ней-то мы в результате и оказались.

Он тут же попытался стащить с меня платье, но я жёстко остановила его на полпути. На это я пойти не могла, хорошо помня страшную историю, которая случилась с одной моей подругой. Однажды вот так, веселясь на бале-маскараде, она позволила излишне любопытному кавалеру приподнять край её платья. И он увидел и запомнил родинку на внутренней стороне её бедра, в уютной ложбинке. Год спустя она вышла замуж за одного владетельного барона, а ещё спустя полгода муж удавил её поясным шнуром. А всему виною была та родинка, ну, и ещё болтливый кавалер.

К счастью, Аптекарь не настаивал. Не торопился он и сам снимать с себя маску и прочие детали своего туалета: как видно, его мучили схожие опасения. Впрочем, тут же оказалось, что досадные препятствия в виде одежды только вдвое… нет, вдесятеро обостряют наше обоюдное желание…

В эту минуту мне было абсолютно всё равно, кто скрывается под маской Аптекаря. Всё, о чём я молила — это чтобы никогда не выпутаться из нежной паутины его ласк, так и раствориться в ней звенящей, медленно затихающей мошкой, чтобы никогда больше не приходить в себя. Но увы, всё на свете однажды кончается. Закончился и мой сладостный сон без сновидений, и, в свете едва народившегося утра приподнявшись на локте, я увидела, что с моего мирно похрапывающего утешителя чуть-чуть сползла маска.

Естественно, я — очень осторожно и деликатно — помогла ей сползти ещё больше. Но ракурс, в котором я могла видеть его лицо, был так неудачен, что смысла в моих стараниях не оказалось никакого. В досаде я ещё сильнее потянула за край маски и, видимо, переборщила: Аптекарь пробормотал что-то, повернул голову и чуть приоткрыл один глаз. Усилие оказалось для него роковым, ибо сон тут же сморил его снова; но этого краткого мгновения хватило мне, чтобы уже безо всяких сомнений понять, кто был со мной нынче ночью.

Я тут же пожалела об этом. Загадочный Аптекарь, мой всемогущий утешитель внезапно исчез; вместо него рядом со мной лежал живой человек, пусть незаурядный, но всё же просто человек со своими слабостями и милыми недостатками — словом, человек, которого я к тому же прекрасно знала. Это последнее обстоятельство и заставило меня немедленно подхватиться и спастись бегством — пока он и вправду не проснулся и, в свою очередь, не узнал меня.

А-я-яй, Раненая Душа. Опухшая, нечёсаная, в местами продранном платье. Другие гости, попадавшиеся на пути, были ничуть не лучше, и перед ними я ни капельки не стеснялась. Но в памяти сира Виттора Астурка, одного из самых изысканных и просвещённых кавалеров Веннирата, мне всё же хотелось остаться чем-то приятным и немного загадочным.

Только вновь оказавшись в стенах собственного замка, в безопасности, на которую никто и не думал посягать, я поняла, какую огромную глупость совершила. Но было уже поздно. Даже если бы я прямо сейчас вернулась в замок великого герцога, я, скорее всего, уже не нашла бы там своего Аптекаря. Бал-маскарад закончился.

8

Выпавший наконец-то снег принёс умиротворение, спрятал недавнюю грязь и слякоть под ровным белым покровом. Утром я поднялась наверх, в свою самую высокую башню, чтобы оттуда посмотреть на недоступную прежде моему пониманию красоту обновлённого мира.

«Так спокойно… хорошо и спокойно…»

Но спокойствие редко бывает долгим. Вот и сейчас где-то на краю белого, чистого полотна я вдруг заметила чёрную точку, которая очень быстро и, я бы сказала, целеустремлённо куда-то двигалась. Сердце моё, которое невесть зачем хранило в себе память о подобных зрелищах, по старой привычке подпрыгнуло.

«Исварк?..»

Да, это был он и его чёрный конь. Я горько усмехнулась, вспомнив, сколько долгих, пустых часов провела на этой башне, надеясь увидеть то, что вижу сейчас. Впрочем, возможно, он направлялся и не ко мне: на пути его лежала развилка, где у него ещё был шанс выбрать иное направление.

«А если всё же сюда? Зачем? Что-то мне не верится, что после танца с Райской Птицей он внезапно воспылал ко мне ответной страстью. Или Шиана турнула его, как всех, кто имел несчастье ей не угодить? Но при чём здесь я?..»

Черная точка приближалась к развилке. Я не могла дать себе отчёт, хочу ли я, чтобы он повернул к моему замку, или проехал мимо. Знала одно: с каждым шагом его коня в сердце моём нарастает новое чувство, которого я в себе раньше и не подозревала. Это чувство было столь же сильным, как некогда — любовь. Но теперь оно называлось по-другому.

«Что ты везёшь мне, незваный гость? Не вести ли от сира Астурка? О, какое это было бы счастье! Но нет, этого не может быть. Ведь мой недавний любовник даже не знает, кто я! И не сможет узнать, даже если сейчас тоскует по мне с той же силой, что и я — по нему. Ах, какую же глупость я сделала!..»

Вид неумолимо приближающегося всадника вовремя отвлёк меня от слёз и запоздалых сожалений. Он уже одолел роковую развилку. Я не ошиблась: путь Исварка лежал в мой замок. У меня было на всё про всё минут десять; я отпрянула от окна и бросилась по лестнице вниз, чтобы успеть привести себя в порядок.

«Скачи, Исварк, скачи резвее. Ты ещё не знаешь, что власть твоя надо мною закончилась. Плоть моя ныне алчет утончённых ласк сира Виттора Астурка. О, мой Аптекарь знал толк в лекарствах, жаль что он не предупредил меня, что и от них бывают побочные эффекты. Но противоядие — всё же не яд, и та сладостная боль, что разбудило во мне его желание, не убьёт меня, а лишь подкрепит. Она и сейчас заставляет меня громко стонать в ночи, пугая бессонных слуг, но никогда не причинит мне такого зла, как причинил ты, Исварк, хладнокровно высосав душу и за ненадобностью выплюнув прочь. И ты за это поплатишься!..»

С этими словами я приблизилась к двери, которую уже сотрясал грубый, настойчивый стук, и с лицемерно-слащавой улыбкой на устах отворила её.

Тут же мне пришлось отскочить назад, ибо Исварк шагнул ко мне через порог с таким хозяйским видом, будто и не было многодневной разлуки. Секунда — и я оказалась в его грубых объятиях; видят Небеса, я совсем не хотела с ним ссоры, но запах розового масла от его бороды внезапно вызвал во мне такое дикое отвращение, что я инстинктивно оттолкнула его и вырвалась, сама не поняв, как мне это удалось.

Только тут, на небольшом расстоянии я смогла разглядеть гостя — и невольно затрепетала. Исварк был страшен. Волосы были всклокочены, борода стояла дыбом, глаза помутнели, но всё лицо имело выражение какой-то угрюмой решимости. — В чём дело? — злобно осведомился он.

Ещё недавно я мечтала о том, как однажды смогу сообщить ему, насколько он мне безразличен; но теперь, когда это стало святой правдой, мне было жалко выкладывать сразу все козыри — кто знает, где и когда они мне ещё пригодятся. К счастью, мне не пришлось ничего изображать — я и впрямь была напугана:

— Что случилось, дорогой?..

— Так-то ты меня встречаешь, — брезгливо буркнул Исварк, хлопая меня по заднице и снова пытаясь облапать; я еле успела отскочить. — А сколько клятв было, сколько истерик… Бабы…

«Интересно, что ему нужно?..»

— О, любимый, прости, у меня нечистые дни, — машинально сказала я то, что всегда говорят женщины в таких случаях. К моему приятному удивлению, Исварка это вполне устроило — и даже, как мне показалось, обрадовало:

— Нечистые дни, хорошо. Так пригласи гостя в дом, налей ему вина. Или оно у тебя тоже нечистое?

Что ж, может, у него развяжется язык и он, наконец, сообщит мне, с чем пожаловал. Я кликнула слугу. Исварк залпом опрокинул целый кубок, лицо его покраснело, глаза нехорошо заблестели, но смотрел он почему-то не на меня, а куда-то чуть ниже, в сторону. Я не сразу поняла, что он смотрит на мою левую руку.

— Где твой браслет? — вдруг спросил он. От неожиданности я растерялась:

— Какой браслет, дорогой?

— Когда-то я подарил тебе золотой браслет. Где он?

Хороший вопрос. Браслета на руке и вправду не было, хотя я отлично помнила, что не снимала его даже в мыльной. Видимо, отстегнулся; ещё недавно это было бы для меня целой трагедией, но сейчас я только пожала плечами:

— Я… не знаю…

В тот же миг я чуть не взвизгнула от испуга: Исварк хряснул по столу кулаком так, что древесная пыль брызнула во все стороны:

— Где браслет, тварь?!!

— Да что ты… как ты…

— Так-то ты меня любишь! Так хранишь мои подарки!.. Где мой браслет?!!

Он весь трясся от ярости, сиплое дыхание с шумом выходило через расширенные ноздри. Спятил он, что ли?.. Я с ужасом поняла, что ещё немного — и он кинется на меня. А то, чего доброго, и придушит.

Дрожащим голосом я кликнула людей. Это немного охладило его пыл, хоть в голосе ещё звенели истерические нотки:

— Послушай, Софийя, мне нужен этот браслет. Он дорог мне… дорог как память о нашей встрече. Где он? Не бойся, я заплачу тебе за него втридорога…

Честно говоря, я и так с удовольствием отдала бы ему этот вшивый браслет — без обид, совершенно забесплатно и даже не спрашивая, зачем он ему понадобился. Проблема была в том, что я и в этот раз нисколько не лгала: я и вправду знать не знала, куда он подевался.

— Я… кажется, потеряла его…

Лицо Исварка неожиданно исказилось в жалкой, фальшиво-добродушной улыбке, которая показалась мне страшнее, чем самые злобные ругательства. Теперь его голос звучал тихо, вкрадчиво и почти нежно:

— Милая… где ты могла его потерять? Подумай. Может быть, мы с тобой вместе его поищем…

Я честно попыталась вспомнить, когда и где видела на себе эту дурацкую цацку в последний раз. Когда собиралась на бал?.. Да — кажется, я ещё тогда подумала, что у платья Раненой Души длинноваты рукава…