Развод. Я тоже беременна

Глава 1. До десерта

– Я ухожу к Ксении. Она ждет от меня ребенка.

Антон сказал это до десерта.

Я как раз опустила руку к сумке возле ножки стула и нащупала через кожу плотный угол конверта. Еще минут десять, думала я по дороге сюда. Галина Петровна принесет медовик, все нальют чай, и тогда я положу снимок рядом с чашкой мужа.

Всю дорогу я перебирала первые слова. «У нас будет ребенок» звучало слишком торжественно. «В мае нас станет трое» – глупо, потому что срок пока был слишком маленьким для такой уверенности. Сегодня утром врач показала мне крошечное пятнышко на экране и включила звук, после которого я полчаса сидела в машине, улыбалась и не могла вставить ключ в замок зажигания.

Теперь напротив меня сидел человек, которому я собиралась сообщить лучшую новость нашей жизни.

Никто за столом не переспросил, кто такая Ксения.

Я тоже знала. Ксения Мельник несколько месяцев назад работала маркетологом на проекте одного из клиентов «Меры». Дважды приезжала к нам в офис, пила кофе без сахара и однажды попросила мою зарядку перед презентацией. Странно, что первой мне вспомнилась именно зарядка, а не ее лицо.

Галина Петровна аккуратно поставила салатницу. Отец Антона перестал резать мясо и принялся поправлять вилку возле тарелки, пока она не легла точно параллельно ножу.

Я ждала нормальной реакции – возмущения, недоверия, хотя бы вопроса. Вместо этого свекор произнес тем спокойным голосом, которым обычно предлагал не спорить за праздничным столом:

– Давайте постараемся поговорить без крика. Сейчас всем тяжело, и скандал ничего не исправит.

В ту секунду я поняла: они знали.

– Значит, этот ужин устроили не для того, чтобы Антон сообщил новость семье, – сказала я, чувствуя, как пальцы под столом сжимают ремешок сумки. – Семья уже в курсе. Сообщить собирались только мне.

– Марина, не делай сразу самых тяжелых выводов, – попросила Галина Петровна, поджав губы. – Антон хотел поговорить сам, а мы решили, что здесь будет спокойнее. У вас дома все могло пройти гораздо хуже.

– Хуже для кого именно?

– Для всех нас. Ты сейчас потрясена и слышишь в каждом слове что-то враждебное.

Антон повернулся к матери раньше, чем посмотрел на меня.

– Мам, пожалуйста, не вмешивайся. Я сам все объясню.

Вот за кого он сумел заступиться сразу.

На манжете его синей рубашки торчала белая нитка. Утром я гладила эту рубашку, пока он был в душе, и не заметила ее. Сейчас пальцы сами потянулись через стол, чтобы убрать нитку. Я остановила руку и спрятала под скатерть.

– Тогда объясни нормально, – попросила я. – Ты уже снял квартиру и собрал вещи? Ксения знает, что сегодня ты сообщишь мне об уходе?

Антон помолчал, словно я нарушила порядок вопросов, к которому он готовился.

– Квартиру я снял. Мы с Ксенией должны были переехать туда в конце недели. Она знает, что сегодня я собирался с тобой поговорить. Вещи я пока не собирал, потому что не хотел, чтобы ты нашла сумку или пустой шкаф раньше времени.

Он говорил почти по-деловому. Так же объяснял заказчикам перенос поставки: проблема уже есть, но мы все предусмотрели и сделаем переход максимально безболезненным.

– Значит, ты продолжал возвращаться домой, складывать рубашки в наш шкаф и обсуждать со мной выходные, пока ждал подходящего дня для переезда.

– Я ждал первого скрининга Ксении. Нужно было убедиться, что с ребенком все в порядке, прежде чем принимать окончательные решения.

– То есть сегодня ты пришел не потому, что больше не мог лгать. Ты просто получил хороший медицинский результат.

Антон раздраженно потер подбородок.

– Ты специально формулируешь все так, чтобы это звучало хуже.

– Мне пока не приходится особенно стараться.

Галина Петровна придвинула ко мне стакан.

– Выпей воды, пожалуйста. У тебя руки холодные.

Я накрыла стакан ладонью.

– Не надо за мной ухаживать. Лучше скажите, когда вы узнали, что ваш сын собирается уйти от меня.

Свекровь отвела глаза.

– Позавчера. Антон приехал один и все рассказал. Мы не одобряем того, как он поступил, но ребенок уже есть. Делать вид, что ничего не случилось, тоже нельзя.

Слово «ребенок» она произнесла мягко, почти ласково. Так, будто речь шла о человеке, которого уже нужно защищать. Меня в ее фразе защищать было не обязательно.

– И вы решили помочь ему сообщить мне новость. Посадили за стол, приготовили ужин и заранее договорились, что никто не будет кричать.

– Мы ни о чем таком не договаривались, – возразил отец Антона, нахмурившись. – Ты для нас не чужая, Марина. Именно поэтому мы хотели быть рядом.

– Рядом со мной или рядом с ним?

Он снова посмотрел на вилку, и ответ стал не нужен.

Я повернулась к мужу.

– Как давно вы вместе? Не когда она сообщила о беременности, а когда ты впервые решил, что можешь возвращаться ко мне домой после другой женщины.

– Подробности сейчас ничего не изменят. Я понимаю, что тебе больно, но если мы начнем разбирать каждую встречу, станет только хуже.

– Ты разобрал нашу жизнь на две части, а теперь просишь меня не интересоваться, где прошел разрез.

– Я прошу не мучить себя тем, что уже нельзя исправить.

– Нельзя исправить измену или то, что ты выбрал уйти?

Он поджал губы. Галина Петровна тихо произнесла мое имя, но я не посмотрела в ее сторону.

– Я не хочу врать еще больше, – сказал Антон. – У нас с Ксенией не случайная связь. Я давно понимаю, что наши с тобой отношения изменились. Мы живем работой, возвращаемся домой без сил и откладываем любой разговор, который может что-то нарушить.

– Поэтому ты нашел женщину, с которой разговоры ничего не нарушали.

– Я не сваливаю вину на тебя. Просто между нами давно было плохо.

– Настолько плохо, что позавчера ты прислал мне фотографию светильника в будущую детскую и спросил, не слишком ли он желтый?

Антон поморщился.

– Мы обсуждали комнату. Это не было обещанием, что у нас обязательно появится ребенок.

– Мы называли ее детской девять лет.

– Последние три года там лежат образцы плитки и старые каталоги. Одно название ничего не меняет.

Он был прав, и именно поэтому мне стало трудно дышать. В той комнате действительно стояли коробки и рулоны обоев, но мы ни разу не назвали ее складом. Каждый раз говорили: «Пока поставим в детской». Будто достаточно сохранить название, чтобы жизнь все еще двигалась в нужную сторону.

Я взяла салфетку и медленно сложила ее пополам.

– Какой у Ксении срок?

– Тринадцать недель. В начале недели был первый скрининг, все развивается нормально.

Он знал формулировку врача. Наверное, сидел рядом с ней в кабинете, смотрел на экран и слушал сердцебиение ее ребенка.

Утром я слушала сердцебиение одна.

– Ты был с ней на обследовании?

– Был. Она просила приехать, и я считал, что должен присутствовать.

– А потом вернулся домой и спросил, почему я не купила кофе.

– При чем здесь кофе, Марина?

– Я его купила. Две пачки, твой обычный сорт. Одна стоит в шкафу, вторая в кладовой, потому что была скидка. И я пытаюсь понять, к какой жизни они теперь относятся.

Антон отодвинул тарелку.

– Я понимал, что ты разозлишься, но не ожидал, что ты начнешь унижать всех вокруг.

– Тебе неприятно, что родители оказались в этом разговоре? Тогда не следовало приглашать их присутствовать при моем унижении.

– Никто тебя не унижает. Я честно сказал, что происходит.

– После нескольких месяцев лжи.

– Я мог продолжать молчать и ездить между двумя домами, пока все не открылось бы само. Но я выбрал сказать тебе правду.

Он действительно считал это доводом в свою пользу. Ждал, что я замечу разницу между плохим поступком и еще более плохим и хотя бы за это признаю его порядочность.

– Ты ее любишь? – спросила я.

Антон наконец посмотрел прямо на меня.

– Я хочу быть с ней. Если тебе обязательно нужно назвать это любовью, значит, да.

Мне захотелось встать, но ноги не слушались. Хотелось ударить его, облить водой, потребовать объяснений. Вместо этого я наклонилась к сумке и долго не могла расстегнуть замок. Бегунок зацепился за подкладку, внутри звякнули ключи.

Кремовый конверт лежал сверху.

Утром я держала его обеими руками, боялась согнуть. Теперь угол задел тарелку Антона и лег прямо в соус. На бумаге расплылось темное пятно. Я вытерла его салфеткой, только размазав сильнее, и положила конверт перед мужем.

– Я тоже беременна.

Антон не сразу понял. Сначала посмотрел на конверт, потом на меня, словно ждал продолжения.

Я открыла клапан и достала снимок.

– Сегодня утром было УЗИ. Срок восемь недель. Врач сказала, что пока все соответствует норме, и дала послушать сердцебиение. Я собиралась рассказать после десерта.

На последних словах голос сорвался. Я ненавидела себя за это, словно ровная речь могла оставить мне хотя бы часть достоинства.

Антон взял снимок слишком осторожно, кончиками пальцев.

– Почему ты не сказала мне сразу? Ты знала несколько дней и все это время молчала?

Я смотрела на него и не понимала, как он сумел так быстро сделать виноватой меня.

– Я ждала УЗИ. Хотела убедиться, что беременность развивается. А еще мне казалось, что такая новость заслуживает вечера, который мы оба запомним.

Галина Петровна закрыла рот ладонью. В ее глазах выступили слезы.

– Господи, Марина… Почему ты ничего не сказала мне? Я бы приготовила совсем другой ужин.

Другой салат, другое мясо, другой порядок предательства.

Антон перевернул снимок, словно на обороте могла быть инструкция, что теперь делать.

– Ты хорошо себя чувствуешь, тебе назначили анализы? Когда будет следующий прием?

В его голосе появилась знакомая деловая собранность. Так он реагировал на любую проблему, которую можно было разложить по пунктам: сроки, ответственный, следующий шаг.

– Я чувствую себя нормально. Все назначения у меня записаны, и до сегодняшнего вечера я справлялась.

– Ты не должна была справляться одна. Я отец и имел право знать.

– Ты пришел сообщить, что через несколько дней будешь жить с другой женщиной. В какой момент мне следовало вставить новость?

– Я не знал о нашей беременности.

– Ты уже называешь эту беременность нашей?

– Конечно, это наш ребенок, и теперь все изменилось. Я никуда не уйду, пока мы не разберемся.

Еще утром эти слова сделали бы меня счастливой. Я представляла, как Антон зайдет в ту комнату, отодвинет коробки и скажет, что пора наконец освободить детскую.

Теперь он говорил, что никуда не уйдет, с выражением человека, которому пришлось отменить заранее согласованный переезд.

– Что именно изменилось? Несколько минут назад ты хотел быть с Ксенией. Теперь ты хочешь быть со мной или просто считаешь, что обязан остаться возле беременной жены?

– Не заставляй меня отвечать на такие вопросы сразу. Я только что узнал, что стану отцом еще одного ребенка.

– Завтра ты уже составишь расписание, договоришься со всеми и объяснишь себе, что поступил правильно. Поэтому я спрашиваю сейчас.

– Марина, я говорю, что не брошу тебя.

– Но ты уже бросил.

Его задело не обвинение, а глагол в прошедшем времени. Пока он сидел за этим столом, ему казалось, что ничего окончательного не произошло.

На столе завибрировал телефон.

Экран загорелся рядом со снимком. Имя Ксении появилось так близко к моей ладони, что я увидела фотографию: темные волосы, светлый шарф, прищур от солнца.

Антон не сразу потянулся к телефону. Несколько секунд он смотрел на экран, а я – на него.

– Не отвечай ей сейчас, – попросила я. – Хотя бы не при мне и не сразу после того, как узнал о нашем ребенке.

Он провел ладонью по лицу.

– Она ждет звонка и понимает, что разговор затянулся. Я должен объяснить, что произошло.

– Пусть подождет полчаса. Я ждала несколько месяцев, даже не зная, чего именно жду.

– Ты предлагаешь заставить беременную женщину нервничать только для того, чтобы я доказал тебе свою сторону?

– Я прошу мужа досидеть со мной за одним столом после того, как он разрушил наш брак. Не превращай это в наказание Ксении.

Телефон замолчал, но почти сразу завибрировал снова.

Галина Петровна тихо сказала:

– Антон, наверное, лучше ответить. В ее положении неизвестность действительно вредна.

Я повернулась к свекрови. Ксения находилась где-то далеко, но ее покой оказался важнее моего прямо за этим столом. Антон взял телефон.

– Я выйду и быстро все объясню.

– Если ты сейчас уйдешь к ней, не называй это разговором, который ничего не значит.

– Я пока никуда не ухожу. Я просто отвечу.

Он отошел к окну, хотя квартира была небольшой и каждое слово оставалось с нами.

– Ксюш, я сказал ей. Да, только что… Нет, послушай меня, пожалуйста. Все оказалось сложнее.

Он говорил ее имя мягко и привычно. Меня последние полчаса называл полным именем, словно мы уже перешли на деловую переписку.

В трубке отвечали быстро и громко. Слов я не разбирала, но Антон нахмурился и понизил голос.

– Не плачь. Я прошу тебя успокоиться. Я приеду и все объясню лично.

– Ты только что сказал, что остаешься, – напомнила я. – Теперь уже собираешься ехать к ней?

Антон прикрыл микрофон ладонью.

– Она одна и в истерике. Я не могу бросить ее в таком состоянии. Ты здесь с родителями, а потом мы вместе поедем домой. Я поговорю с Ксенией, вернусь, и мы спокойно решим, что делать дальше.

– Я тоже одна, Антон. Просто вокруг меня сидят люди, которые заранее знали, что ты собираешься уйти.

Он отвернулся.

– Ксюш, я еду. Дай мне полчаса и, пожалуйста, ничего не решай одна.

Отключив телефон, Антон взял со спинки стула пиджак и наклонился ко мне. На мгновение я решила, что он хочет поцеловать меня в висок. Я бы, наверное, не успела отстраниться. Но он только коснулся моего плеча.

– Я вернусь домой после разговора. Пожалуйста, не садись за руль сама. Отец тебя отвезет или вызовет машину.

– Не прикасайся ко мне так, будто ты уже выбрал меня.

Он убрал руку, и по его лицу прошло раздражение.

– Я пытаюсь позаботиться о тебе.

– Тогда останься.

Просьба вырвалась раньше, чем я успела ее остановить. За столом стало тихо. Галина Петровна отвела взгляд, и это было больнее любого отказа.

Антон посмотрел на телефон, потом на дверь.

– Я должен сначала поговорить с ней. После этого приеду домой, и мы решим все вместе.

Он не сказал, что хочет остаться. Не сказал даже, что сожалеет. Просто еще раз выбрал порядок, который казался ему правильным.

Дверь закрылась за ним через несколько секунд. Отец Антона начал говорить, что сейчас всем нужно время, но я уже не слышала слов. Перед пустой тарелкой мужа лежал снимок, который он забыл забрать. На кремовом конверте темнело пятно от соуса.

Я прижала снимок к ладони и продолжала смотреть на дверь. Не потому, что Антон мог вернуться за забытой бумажкой. Какая-то унизительно упрямая часть меня все еще ждала, что он вернется за мной.

Глава 2. Не повод остаться

Ключ повернулся в замке в половине второго ночи.

Я сидела на полу в комнате, которую мы девять лет называли детской, хотя в ней давно стояли коробки с образцами, старый принтер и два рулона обоев, оставшихся после проекта загородного дома. Верхний свет я не включала. Из коридора падала узкая полоса, и в ней белел кремовый конверт со снимком.

Телефон лежал рядом. В переписке с Антоном оставалось ненаписанное сообщение: «Ты скоро?»

Я набрала его десять минут назад, потом стерла и снова набрала. Отправить не успела.

Антон вошел тихо, словно боялся разбудить меня. Разулся, поставил туфли на обычное место, повесил пиджак на крючок и только после этого заметил свет в дальней комнате.

– Почему ты сидишь здесь на полу? – Он остановился в дверях и нахмурился. – Ты могла хотя бы включить свет. И вообще, пол холодный, тебе сейчас нельзя так сидеть.

Мне хотелось спросить, откуда он уже знает, что мне можно, а что нельзя. Утром он не подозревал о беременности, вечером собирался переехать к другой женщине, а ночью вернулся специалистом по моему здоровью.

– Я не знала, придешь ли ты домой, – сказала я. – Ты обещал вернуться, но сегодня выяснилось, что твои обещания имеют очень гибкий срок действия.

Антон снял часы и сунул их в карман брюк. Раньше он всегда клал их на комод возле двери, чтобы утром не искать. Сейчас, похоже, не был уверен, имеет ли право оставить здесь хоть что-нибудь.

– Я сказал, что вернусь, и вернулся. Разговор с Ксенией затянулся, потому что она узнала новость не в лучших обстоятельствах.

– Она узнала от тебя сразу после того, как ты ушел от родителей?

– Мне пришлось объяснить, почему я не могу сегодня приехать с вещами и начать нашу общую жизнь так, как мы планировали.

Наша общая жизнь. Он говорил о своей жизни с Ксенией в комнате, которую мы когда-то собирались освободить для ребенка. Даже не оговорился. Просто произнес то, что уже давно было для него настоящим.

Я поднялась слишком резко и ухватилась за край стола. Антон шагнул ко мне, но я выпрямилась раньше, чем он успел коснуться руки.

– Ты сказал ей о моей беременности?

– Разумеется. После сегодняшнего вечера скрывать это было бы еще большей ложью.

– Моя беременность не твоя новость, которую можно разнести по всем заинтересованным сторонам.

– Ксения не посторонний человек. Ее жизнь тоже меняется из-за того, что случилось.

– То, что случилось, – это твое решение спать с нами обеими. Беременность здесь ничего не создала, она только показала результат.

Антон устало прикрыл глаза. На подбородке проступила темная щетина, рубашка помялась, верхняя пуговица была расстегнута. Мне хотелось думать, что разговор с Ксенией дался ему тяжело. Эта мысль приносила мелкое, неприятное удовлетворение, которого я тут же устыдилась.

– Я не собираюсь сейчас оправдываться, – сказал он. – Нам обоим нужно немного прийти в себя. Я переночую на диване, а утром мы спокойно поговорим и решим, что делать дальше.

– Ты уже все решил. Снял квартиру, выбрал день переезда и устроил семейный ужин, чтобы сообщить мне готовый результат.

– До того, как узнал о ребенке. Теперь обстоятельства изменились, и было бы безответственно делать вид, что это ничего не значит.

– Я пытаюсь понять одну простую вещь. Ты вернулся ко мне или только решил отложить переезд?

Антон посмотрел на конверт, лежавший на коробке с каталогами.

– Я вернулся домой. Сегодня этого достаточно.

Слово «сегодня» он произнес негромко, но я услышала его отчетливее всего остального.

Он не выбрал меня. Он взял паузу.

В прихожей зазвонил телефон. Антон не пошевелился, пока звонок не оборвался. Через несколько секунд пришло сообщение. Экран вспыхнул, но отсюда я не видела имени.

– Она? – спросила я.

– Да. Ксения не понимает, что теперь будет, и я не могу требовать от нее спокойствия.

– От меня, значит, можешь.

– Я не требую от тебя спокойствия. Я всего лишь прошу не принимать окончательных решений посреди ночи.

Он говорил мягче, чем за столом у родителей. Без свидетелей ему уже не приходилось защищаться перед семьей и сохранять лицо. Он подошел к окну, отодвинул рулон обоев и освободил мне место на низком подоконнике.

– Когда ты ела в последний раз?

– У твоей мамы. До того, как ужин потерял всякий смысл.

– Ты почти ничего не съела. Давай я сделаю тебе чай или разогрею суп.

– Не надо превращать продукты в доказательство, что ты все еще хороший муж.

Антон поморщился.

– Я не доказываю, что я хороший. Я вижу, что ты беременна, не спала, не ела и сидишь на холодном полу. Мне не нужно заслуживать разрешение, чтобы волноваться.

– А мне теперь каждый раз придется угадывать, о ком ты волнуешься сильнее?

– Не начинай снова это соревнование. Дети не виноваты в том, что взрослые все испортили.

Он сказал «дети», и я впервые представила их вместе. Два младенца с разницей в несколько недель. Два приема у врачей, две кроватки, два набора первых фотографий. Один мужчина, который будет приезжать то в один дом, то в другой и объяснять всем, что поступает ответственно. Меня затошнило.

Я успела дойти до ванной и закрыть дверь, но Антон все равно услышал. Он не вошел сразу. Постучал, подождал и только потом спросил:

– Марин, тебе открыть воду? Там в шкафу должны быть таблетки от тошноты.

– У меня нет таблеток. До сегодняшнего дня меня почти не тошнило.

– Открой дверь, пожалуйста. Я не стану ничего спрашивать.

Я сидела на краю ванны, прижимая к губам мокрое полотенце. Сил спорить не осталось. Я повернула защелку, и Антон вошел с бутылкой воды. Не стал гладить по голове и суетиться. Просто сел на корточки возле двери и протянул бутылку.

– Врач знает, что тебе бывает плохо?

– Сегодня я сказала, что иногда мутит по утрам. Она ответила, что на моем сроке это нормально.

– Мне не нравится слово «нормально», когда ты сидишь в ванной белая, как стена.

– Тебе вообще теперь многое не понравится. Беременность плохо приспосабливается к расписанию.

Он опустил взгляд.

– Я понимаю, что не имею права просить тебя забыть сегодняшний вечер. Но ребенок мой не меньше, чем твой. Я хочу участвовать с самого начала.

– У тебя уже есть один ребенок, ради которого ты сегодня ушел из-за стола.

– И я буду участвовать в его жизни тоже. Одно не отменяет другое.

Антон произнес это уверенно. Наверное, уже успел повторить себе несколько раз и привык к мысли, что можно ничего не отменять. Не нужно выбирать женщину, дом или жизнь. Достаточно правильно распределить обязанности.

Я сделала несколько глотков и прислонилась затылком к холодной плитке.

– Ты действительно хочешь спать на диване?

Он не ответил сразу.

– Я буду там, где ты разрешишь. Если тебе неприятно видеть меня в спальне, я не стану заходить.

Мне следовало отправить его в гостиницу или в ту квартиру, которую он приготовил для Ксении. Следовало напомнить, что несколько часов назад он собирался навсегда уйти из нашего дома.

Вместо этого я услышала собственный голос:

– Не уходи сегодня. И не уходи от меня на диван.

После этих слов мне стало стыдно. Не за него – за себя. За то, что после признания, после звонка Ксении и семейного ужина мне все еще требовалось его знакомое тепло.

Антон не показал ни облегчения, ни победы. Помог мне встать, довел до спальни и подождал, пока я переоденусь в ванной. Когда вернулась, он уже снял рубашку и лежал поверх одеяла в футболке, оставив между нами расстояние.

Я легла на край. Несколько минут мы молчали и слушали, как за стеной кто-то включил воду.

– Она знала, что ты продолжаешь жить со мной? – спросила я.

– Ксения знала, что мы пока не разъехались. Я говорил ей, что нас связывают работа, квартира и привычка.

– Про супружескую постель ты, видимо, забыл упомянуть.

Антон повернулся ко мне.

– Мы с тобой почти не были близки последние месяцы.

– «Почти» оказалось достаточно, чтобы я забеременела.

– Я не отрицаю свою ответственность. Не нужно каждый раз говорить так, будто я пытаюсь представить ребенка случайностью.

– А чем ты его представляешь?

Он провел ладонью по лицу.

– Я пока ничего не представляю. Несколько часов назад у меня был план, который я считал честным, насколько это вообще возможно после измены. Сейчас этого плана нет. Я не способен за одну ночь придумать новую жизнь для четырех человек и убедить всех, что она правильная.

Впервые за вечер Антон не притворился, что знает решение. Эта честность подействовала на меня сильнее обещаний.

– Мне страшно, – призналась я. – Я утром была счастлива. Думала только о том, как покажу тебе снимок и куда мы переставим рабочий стол. А теперь я даже не понимаю, кто будет рядом со мной через неделю.

Антон придвинулся осторожно, оставляя возможность отстраниться. Я не воспользовалась ею.

Он обнял меня, положил ладонь между лопаток и прижал к груди. Его сердце билось быстро. Значит, он тоже не был спокойным, несмотря на ровный голос и готовность раздавать решения.

– Я буду рядом, – сказал он. – Что бы ни произошло между нами, ты не останешься одна.

Я закрыла глаза. Мне хотелось услышать совсем другое: «Я люблю тебя. Я ошибся. Я выбираю наш дом». Но даже эти неполные слова легли на больное место, как теплая ладонь.

Ночью я несколько раз просыпалась. Антон лежал рядом, держал руку у меня на талии и дышал в волосы. В один из таких моментов он сонно притянул меня ближе, как делал все девять лет. Тело узнало его раньше, чем память успела напомнить о Ксении.