Действующие лица: благотворительность в современной российской литературе

«Помни день субботний, чтобы святить его… Ибо в шесть дней Господе создал небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмой почил. Посему благословил Господе день субботний и освятил его» (Исх 20:8–11)

Звуки издавала собака. Топая то вправо, то влево, она скрежетала когтями по паркету в коридоре и будила не только Миру, ее мужа и детей, но и соседей сверху, снизу, сбоку и даже, кажется, из соседнего дома.

Еще толком не успев открыть глаза, Мира, как обычно, взяла телефон. Проверила рабочую почту – две заявки на оказание адресной помощи: ребенок с опухолью мозга из Дагестана, мать просит оплатить перелет, и вторая – непрофильная, ДЦП, нужна реабилитация. Личная почта была завалена рекламой и напоминаниями от банка о приближении даты выплаты кредита. Следом за почтой посмотрела мессенджеры – ничего важного. Теперь сайт фонда – закрылся ли сбор на Мишу? Нет.

Псина топала и часто дышала. Она засовывала нос в дверную щель и еле слышно поскуливала. Мира не хотела вставать и думала о том, что все же зря уговорила мужа взять собаку. Ей всегда казалось, что без собаки дом пустой, даже если в нем полно детей, или бабушек, или неважно кого. В доме должен быть пес. Эту рыжую морду она забрала у волонтера – щенок был похож на шерстяной мяч и пылал яростной любовью ко всему живому. Мира мечтала о собаке, потому что не хотела ощущать дом пустым. Муж согласился. Прошло два года, и сейчас, когда Мира пыталась утихомирить собаку, она думала, что теперь ей самой в этом доме мало места. Весь он был заполнен лишними звуками, запахами, чьими-то необходимостями.

– Мама!

Мира открыла дверь в детскую. Злата сидела на кровати, взъерошенная и немного опухшая.

– С днем рождения, зайка!

Злата обняла маму и бросилась к букету из воздушных шаров с цифрой семь, привязанных к большому подарочному пакету. Мира с Егором еще ночью все подготовили и украсили комнату.

– Вау! Кукла! Я о такой мечтала!

Мира думала о том, что Злата выросла слишком быстро. Последние три года она не успевала следить за этими изменениями: три года назад она открыла фонд.

– С днем рождения! – пробурчал Демид. В его подростковом возрасте совсем не хотелось разделять детские радости с младшей сестрой.

Пока Злата перебирала подарки, Мира думала, что нужно ответить той маме, у которой ребенок с ДЦП. Но профильных фондов по ДЦП она не знала – к кому ее направить?

– Мама, смотри, как у нее голова крутится! – Злата тыкала Мире новую куклу. Мира писала сообщение в рабочий чат фондов: «Коллеги, доброе утро! Извините за беспокойство в выходной…»

Проснулся Егор, Злата бросилась отцу на плечи.

– Ну что, готова к празднику?

– Да! Когда приедут бабушки?

«Лучше бы никогда», – подумала Мира.

– Я гулять с собакой пойду.

На улице она много курила. Псина никак не хотела писать, значит, жди лужу дома. А мыть пол сегодня – это уже слишком. Топтаться на одном месте надоело, Мира зашла в рабочую почту – надо ответить маме из Дагестана. «Добрый день! Пришлите, пожалуйста, документы…»

Оказавшись в кармане, телефон снова начал свой вибрирующий танец: звонила Наташа, мама подопечной девочки Лизы. Мира уже шла к подъезду, она торопилась, нервничала. Хотя бы сегодня она может не отвечать на рабочие звонки?

Лиза лечилась в их отделении, жила с Наташей в квартире фонда. А потом врачи сказали, что лечить Лизу больше не будут, потому что бесполезно. Наташа верить не хотела. Мира помнила тот день, когда зашла к ним в комнату: Лиза лежала у мамы на животе и смотрела мультик на экране телефона, а Наташа смотрела в стену. У Лизы сменялись на экране действия и персонажи, и у Наташи на стене тоже сменялись – врачи, разговоры, пресловутые вера с надеждой и слово «паллиатив». Наташа верить не хотела. Мира же понимала, что в ближайшее время Лизу нужно обеспечить всем необходимым – специальным аппаратом, чтобы дышать, обезболивающими и много чем еще. Лизе нужно встать на учет в хоспис.

– Наташа, вам нужно позвонить в хоспис.

У Наташи на стене мелькали картинки.

– Нам в Питер надо. Говорят, там в Песочном врач хороший есть.

Наташа позвонила в ту клинику в Песочном, потом в другую, потом еще в одну. Съездила в Питер, обкатала Москву.

– Наташа, вам нужно позвонить в хоспис! – уже настойчивее повторяла Мира.

Оставить их жить в квартире фонда Мира не могла: в этой квартире нельзя умирать. В ней живут те, у кого еще есть шанс.

В соседнем доме нашлась квартира, и Наташа сняла ее. Чтобы быть рядом с чем-то, что напоминало ей об относительно счастливой жизни. По крайней мере, жизни, где у нее еще не умирал ребенок.

– Я никуда не денусь, я с вами, – поддерживала ее Мира, – вы всегда можете мне позвонить.

И Наташа звонила. Звонила и звонила. Поговорить. Рассказать. Снова поговорить.

Дома Мира никак не могла сосредоточиться на делах. Злата плясала под детские дурацкие песни, они въедались в голову, разъедали мозг. Егор обнял жену:

– Ну чего ты так переживаешь? Приедут, поздравят, чай попьют и уедут.

Но Мира знала, что все будет не так.

Она любила свою маму, да и свекровь у нее тоже неплохая женщина. Только они другие. Обычные. Такие женщины, которые готовят на обед и первое, и второе, у которых поглажены простыни и вылизан кухонный кафельный фартук. У Миры же этот фартук был в разноцветную навсегда прилипшую крапинку – масло, мясо и бог знает что еще.

А еще у Миры была бабушка – любимая бабуля, которая все детство делала с ней уроки, на даче собирала малину и ходила далеко к пастухам за коровьим молоком. «Дети – это главное в жизни!» – говорила она Мире уже двенадцать лет, с первого дня после рождения Демида. Мира не спорила, но что-то в этих словах ее коробило, что-то мешало дышать. Для бабушки она, Мира, перестала быть чем-то законченным, полным. Мира стала мамой – приложением к детям. Она должна была кормить, одевать, лечить, обучать.

– Как дела? – спрашивала бабушка.

– У нас в фонде… – начинала было Мира, как бабушка ее перебивала:

– Это все понятно, а дети-то как?

А Мира хотела быть собой. Мирой. Мирой – директором фонда. Мирой – успешной женщиной, которая основала свое дело, полезное для других. Мирой – другом. Мирой – помощником.

– Мама, накрути мне волосы на ту штуку, чтобы кудри были!

– Злата, я не могу, мне надо готовить. Все, не мешайте мне.

– Мир, давай все же закажем еду. Ну чего сейчас мучиться? – Егор знал, что для Миры готовка – это пытка. Они давно пользовались сервисами доставки.

– Я хочу приготовить сама. Хотя бы на день рождения дочери я могу сделать сама? Только не отвлекайте меня, пожалуйста.

Егор поцеловал жену в висок, схватил Злату на руки и вышел. А Мира осталась одна с ощущением, что ей предстоит подъем на Эверест без страховки и теплой одежды.

Еще во время учебы в институте Мира стала работать на телевидении. Ей нравилось – чувствовалась причастность к богеме. Мира росла в однушке с отцом-тираном, бесхребетной, но очень любящей мамой и младшим братом. В этой квартире одна собака сменяла другую, иногда не сменяла, а дополняла, и в итоге их малогабаритка была похожа на бочку с солеными огурцами – такая же тесная, темная, но вкусно пахнувшая маминой стряпней. У Миры до сих пор хранился детский дневник, где в одной из записей она плакалась, что у нее только одни джинсы. И когда она стала достаточно зарабатывать, первое, что сделала, – купила себе сразу десять пар джинсов известного, хоть и дешевого, бренда. И с этим огромным пакетом она шла домой, к тогдашнему парню (который так и не стал мужем), с чувством победы, как казалось, над главным – бедностью.

А потом закрутилось: рождение сына, расставание, снова родительская однушка, только уже без папы (ему наконец-то хватило духу уйти к своей толстой любовнице)… Телевидение больше не приносило радости, а все заработанные деньги уходили на что угодно, кроме самой Миры. А потом Егор, свадьба, беременность. А потом рак. Узнав о нем, Мира выла за закрытыми окнами машины, думая, что умрет и маленькая дочь ее не запомнит. Но Мира не умерла. Она выздоровела и открыла фонд.

Было очень интересно и непривычно. Мира раньше ничего не создавала, не умела управлять, планировать, не знала, как работает НКО, из чего состоит вся эта кухня, где искать деньги и как потом за них отчитываться. Но Мира была упертой и ненавидела проигрывать, поэтому все, что нужно было узнать, она узнала; все, чему научиться, – научилась.

Три года фонд развивался и рос. Мира с командой курировали небольшую больницу с двумя онкоотделениями, где лечились дети. Маленькие, лысые, часто умирающие. Над первой смертью Мира рыдала навзрыд. Над второй – тихо в углу. После пятой стала просто выходить курить. После двадцатой ей стало казаться, что она не чувствует уже ничего.

Фонд стал ее третьим ребенком. Она сама не заметила, как он вытеснил из ее жизни встречи с друзьями, отпуски, выходные, прогулки с детьми, кино по вечерам, уборку в квартире и многое-многое другое. С каждым месяцем фонд занимал всю Миру – растекался по ее крови, заполнял собой все внутричерепное пространство.

Бабушки должны были явиться через три часа. Мира нервно взбивала сливки, чтобы сделать крем для торта, но они упорно не поднимались. Она обещала Злате красивый розовый торт и хотела быть хорошей мамой, которая сдерживает обещания.

В маленькой кастрюльке варились яйца, в большой кастрюле – картошка, в холодильнике лежали продукты, из которых должно было получиться что-то выдающееся, на столе – лист со списком этого выдающегося, а сливки все никак не хотели поддаваться миксеру.

У Миры зазвонил телефон. Наташа. Снова.

Наташа звонила настойчиво. Мира взяла телефон, но тут в кухню зашел Демид:

– Мам, а мы завтракать будем?

– Будем, – Мира положила телефон, – только не сейчас.

– Ну я есть хочу…

– И я хочу. Ты видишь, что ничего не готово? Я не успеваю.

Демид вернулся с отцом. Тот накормил сына бутербродами, параллельно разгадывая со Златой головоломки из нового журнала.

– А можете, пожалуйста, в комнату пойти? Вы меня отвлекаете!

Шампиньоны, фаршированные курицей с овощами, оливье, салат «Весенний», мясо в духовке, закуски, канапе… Мира пыталась успеть все – пока варилось одно, она резала другое и нервничала все больше, потому что кухня превратилась в чудовищное месиво: обрезки овощей, грязные миски, лопатки, венчики миксера, пятна крема…

Снова звонила Наташа.

Мира взглянула на телефон, а потом увидела свое отражение в зеркале: голова грязная, лоб в муке. У нее выходной, в конце концов. Она может не отвечать.

Когда наконец почти все было готово, позвонила Кристина.

– Мир, у нас с сайтом что-то – платежи не проходят.

– Господи, твою мать!

– Мне сестра сказала. Она попыталась нам на Мишу перевести, и не прошло.

Мира положила трубку.

– Егор!

Муж зашел в кухню с висящей на шее хохочущей Златой.

– Умоляю, размажь по коржам крем этот, там проблемы с сайтом, мне надо разобраться.

– Мама звонила, она уже едет. Может, в душ сходишь, а сайт потом? – Муж пытался стереть муку со лба Миры.

– Не могу я потом!

С тех пор как появился фонд, Мира почти перестала общаться со всеми давними друзьями. Во-первых, у нее совершенно не было на это времени. А во-вторых, они не понимали, чем она занимается. Помогать людям – замечательно, даже похвально. Но разве это работа? И за это еще и платят? Благотворительность – это же бесплатно!

Объяснять каждому одно и то же она не могла. Сначала обижалась, потом перестала. Она замкнулась на коллегах и знакомых из сектора НКО – вместе они варились в этом котле с бедами одних и деньгами других. Там не хватало места ничему другому.

– Мама! Порвалось! – В руках у Златы была оторванная пуговица от красивого праздничного платья. В нем она хотела быть похожей на Эльзу, но платье Эльзы Мира заказать забыла, поэтому в самый последний момент купила просто голубое.

– Черт. – Мира только выскочила из ванной, ей продолжала звонить Наташа, бабушки были на подходе, а стол еще не накрыт. – Егор!

– Давай я пришью, – сказал муж, и Мира почувствовала маленький спазм в груди. Все чаще ей казалось, что сердце будто качает пресс – раз-два, раз-два. И тренажер этот называется «чувство вины».

– Не хочешь отвечать? – Егор кивнул в сторону телефона.

– У меня выходной, у Златы день рождения. Я имею право сегодня не работать. – Мира дернулась. – Я забыла про мясо!

Пока Мира, обжигаясь, судорожно пыталась достать мясо из духовки, в коридоре началась суета: дети встречали ее маму и бабушку.

– Мир, у тебя что, вазы нет? – спросила бабушка, увидев букет китайских фонариков, подвешенных у входа вниз головой.

– Есть! Я не успела!

Бабушка засмеялась. Эти цветы Мира срезала на даче еще в августе, повесила сушиться у входа. Но за три месяца у нее и правда не было времени ими заняться. Она их даже не замечала.

Мира раскладывала приготовленную еду, Егор носил блюда в комнату и ставил на стол. Злата бегала по квартире с новыми игрушками. Мира чувствовала, что уже устала. Ей очень хотелось сделать все, чтобы праздник у дочери был веселым, но выдавливать из себя улыбку получалось с трудом. Интересно, зачем звонила Наташа.

– Мама, бабушка сказала, что я копия папы! А ты тоже копия папы?

Миру передернуло.

– Да, Злата, – ответила ее мать, – мама твоя очень похожа на своего отца.

– Мама! – зарычала Мира. – Я не хочу ничего о нем слышать в своем доме! Ты мне специально делаешь неприятно?!

– Ну ты же правда похожа… Это же гены…

Зазвонил телефон – незнакомый номер.

– Да пошел он к черту со своими генами вместе. Мне надо ответить. – Мира взяла трубку. – Алло!

Очередной запрос на помощь. Незнакомая мама. Нужно жилье. О выходном не подумала. Мира дала телефон Леры – коллеги, она отвечает за заселение в квартиру фонда, звонить только в понедельник! Хорошо, сказала женщина, спасибо.

Мира курила на лестничной клетке. Мясо оказалось сухое – передержала, и сейчас оно было квинтэссенцией провала всего ее материнства. Мира плакала. Сигарета закончилась быстро. На подоконнике лежала пачка соседа, Мира взяла – не заметит. А заметит, и ладно. Из лифта вышла свекровь, обнялись. Впереди был очень долгий вечер.

Мира сидела за столом со своей семьей. Смотрела на мужа, который тащил на себе дом: он умел любить не уставая. Умел заботиться, не ворчать, совмещать работу и все то, что как бы должно быть ее, Мириными, обязанностями. Смотрела на дочку, удивительно красивую в этом голубом платье (так жалко, что не в платье Эльзы), и на сына, который стал почти чужим (когда она его упустила?). Мире так хотелось схватить их, обнять всех сразу, кричать, как она их любит. И как же жалко, как больно, что она не делает этого никогда.

Но у них были гости. И Мира смотрела на свою маму, бабушку, свекровь. Ей так хотелось, чтобы сейчас их здесь не было. Не потому, что не любит, не ценит, а потому, что сейчас тот день, когда она не работает. Она хочет обнимать, целовать, хочет, чтобы вся Злата была с Мирой сегодня.

Мира ела. Она заедала усталость, работу, мысли, обиду на себя, чувство вины и такую кривую, недоделанную любовь. Мира клала в тарелку все, что видела на столе, съедала и наполняла ее снова. Она не чувствовала насыщения: еда проваливалась в дыру из завтра, новых рабочих задач, новых упущенных объятий, нового чувства вины.

С тракторным скрежетом по ушам Миры ездили бабушки: восхищались детьми, вспоминали маленькую Миру, обсуждали успехи Демида, спрашивали, почему его так и не записали в бассейн, почему картошка несоленая, почему Злата давно не была в зоопарке, почему Мира разрешила ей накраситься, почему Демид не умеет не огрызаться, почему в салате оливки, а не маслины, почему до сих пор не съездили проведать дачу, почему мясо сухое, почему Мира не варит супы, почему, почему, почему… К этим шести буквам вопроса они добавляли еще четыре – Н. А. Д. О. Надо заводить Злату в школу, а не высаживать из машины на дороге, надо учить Демида готовить, вон уже взрослый какой, надо отдать его в спортивную секцию, а Злату – играть на фортепиано. И обязательно надо варить детям суп, потому что это полезно для желудка.