Князь Мышкин и граф Кошкин

Я увидела его. Он шел рядом с Наташкой и каким–то парнем.

Высокий, красивый, в светлых джинсах и черной кожанке. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, он абсолютно счастлив, и меньшее, что ему сейчас нужно–это увидеть меня. Мне, впрочем, тоже, быстренько свернула в переулок и спряталась за угол дома. Они прошли мимо. Подождав немного, я вылезла из своего укрытия и пошла следом.

Я знала, куда они направляются. Этим маршрутом мы ходили тысячу раз. Сейчас на «Манежную», потом в «Александровский», обойти Кремль и на «Красную». Подгадать надо так, чтобы поспеть к бою курантов, а лучше прийти минут за пять. Встать напротив «Спасской», у ограды «Покровского» собора и внимательно наблюдать, как минутная стрелка медленно подбирается к двенадцати. А потом, схватившись за руки, прослушать перезвон курантов, мысленно отсчитывая каждый удар, и когда отзвучит последний, развернуться и направиться вниз, к Китай–городу.

Этот ритуал выполнялся свято. Когда–то свято…..

***

Они появились одновременно. Правда, сам момент я пропустила.

В тот день был юбилей шефа и нас с Кузиной сначала отправили в магазин, а потом заставили резать всякую снедь. Короче, только за столом я заметила рядом с Г.А. двух новых парней.

Тот, что сидел, справа от Г.А. был худой и, судя по всему, высокий шатен. Он в основном молчал, и, казалось, внимательно приглядывался к окружающим. Второй, тот, что слева, наоборот, был коренастый, слегка упитанный русый блондин с ямочками на щеках. Он сразу же разговорился с сидевшим напротив Юркой Гусевым, а потом с Любаней. Эта тормозная красавица даже проснулась. Редкий случай!

Я толкнула Кузину локтем: «Хто такие? Не знаешь?»

Та посмотрела на меня своим знаменитым коровьим взглядом и отрицательно покачала головой.

«Прошу, минуту внимания,–шеф выразительно постучал вилкой по стакану. Народ за столом перестал жевать и, предав физиономиям умильный вид, с готовностью повернулся в его сторону,–Я хочу искренне поблагодарить всех собравшихся за теплые слова, сказанные в мой адрес. Наверное, для того и существуют юбилеи, чтобы человек ощутил свою значимость, почувствовал, что не зря все эти годы топтал землю–матушку. Правда, есть еще такое мероприятие как похороны, но там виновник «торжества» присутствует уже в качестве реквизита,–народ довольно захихикал,–Но не будем о грустном. А пока я с превеликим удовольствием буду и дальше трудиться в нашем замечательном коллективе».

Раздались дружные подхалимские аплодисменты.

Шеф снисходительно переждал трогательный момент народного ликования, потом продолжил: «Пользуясь, случаем, хочу представить новых сотрудников. Это студенты четвертого курса, правда, разных вузов. Трудиться они будут под руководством Галины Александровны. Уж она–то их талантам найдет достойное применение. Прошу любить и жаловать. Это Сергей Котов,–он сделал дружественный жест в направлении шатена,–и Максим Князев»–тот же жест, но уже в сторону блондина.

Шатен слегка привстал, чуть наклонил голову и сел на место. Блондин же вытянулся в полный рост, заявил, что он очень, очень рад быть членом нашего замечательного коллектива, после чего одарил всех лучезарной улыбкой и неуклюже плюхнулся на место, попутно опрокинув стакан с соком.

–А мужички ничего. Симпатичные,–Кузина явно проявляла к новеньким интерес.

–Смотри, Пашка узнает, мало не покажется,–ее заинтересованность в мои планы не входила.

Наташка притворно вздохнула и томно опустила глазки. Порядок, одна конкурентка нейтрализована.

Гулянка, между тем, набирала обороты, градус прилично повысился, а народ впал в расслабленное состояние и потянулся к общению.

Шеф скинул пиджак, закатал рукава рубашки и развалился на стуле, подчеркивая тем самым свою демократичность. Его зам, вечно суетящийся затравленный мужичонка, которого мы между собой звали просто Бориком, уже сидел в обнимку с бутылкой, и периодически выплескивал ее содержимое в стоящую рядом тару. Андрюха Палей что–то нашептывал Маришке, та, в свою очередь, заливалась на всю комнату. Хохотала она постоянно, неважно был повод или нет, просто ей это очень шло. Стоило Маришке улыбнуться, и ее рядовая физиономия кардинально менялась, чтобы заставить ее захихикать, было достаточно показать палец или послать сообщение, типа: «Мушик, ку–ку!», и готово дело.

На другом конце стола компания сильно грамотных челов чего–то оживленно перемалывала. Оттуда то и дело слышалось: «… браузер, php, НТ–Docs….». Ясно. Тема сугубо производственная. Солировала, как всегда, Фонарева. Ее высокий, со стальным оттенком, голос перекрывал всех участников дискуссии октавы на две. Тоска! Я повернулась в сторону новеньких. Оба внимательно слушали Г.А. и согласно кивали, словно два китайских болванчика. Опять тоска!

Наконец, кто–то догадался включить музыку.

–Танцевать, танцевать…! Давайте танцевать,–загомонили девчонки.

–И–то, правда,–поддержала их Г.А.

Только она это произнесла, как блондин моментально протянул ей руку и галантно произнес,–Разрешите, Галина Александровна, пригласить Вас на танец?

–Ну, разумеется, Максим.

Так. Пора действовать! Я моментально оказалась рядом с шатеном.

–А, Вас, можно пригласить?–шатен улыбнулся и положил мне руку на талию,–Я слышала, тебя Сергеем зовут?–молчаливый кивок и улыбка. Тоже мне, загадка природы!–А меня Майя. Нет, я не в мае родилась, в июле. Просто матушка мечтала из меня вторую Майю Плисецкую сделать. Даже в балетное училище отдала, правда, меня оттуда через полтора года выперли, как бесперспективную. А тебя чем в детстве мучили?

–Почему мучили? Я сам. Спортом занимался.

–Долго?

–Прилично. С десяти лет. Два года назад бросил.

–Чего так?

–Надо было выбирать, либо спорт, либо профессия. Любым делом надо заниматься профессионально, а иначе ничего в жизни не добьешься.

–А каким спортом–то?

–Восточными единоборствами.

–Ух, ты! И не жалко, что бросил?

–Жалко. Но надо было принять правильное решение, и я его принял.

Он мне все больше и больше нравился. Теперь, когда мы были почти вплотную друг к дугу, я смогла рассмотреть его как следует. Глаза темно–коричневого цвета, даже скорее, цвета гречишного меда. На лбу глубокие залысины, но они его абсолютно не портили, скорее наоборот, придавали лицу какую–то взрослую основательность. Широченные плечи, длинные руки с широкими, по–настоящему, мужскими ладонями и тонкая девичья шея.

–А то, чем ты сейчас занимаешься, тебе нравится?

–Конечно, иначе бы я этим не занимался. Если я чего–то не хочу, то по любому делать не буду, и никто меня не заставит. А тебе нравиться, что ты делаешь?

–Да я, вообще–то, здесь случайно.

–Серьезно? Так неправильно.

Обсуждать это мне не хотелось, и я быстренько перевела разговор на другую тему. Потом мы опять сидели за столом, только теперь уже рядом. Опять танцевали, на этот раз уже каждый с другим партнером. Я сама подвела Сергея к девчонкам и намерено со всеми перезнакомила. Верный способ дать девицам понять, что мужик уже, в принципе, занят, и разевать на него рот не имеет смысла. Куролесили мы долго, на улицу выбрались только в одиннадцатом часу, и шумной толпой направились в метро. В вестибюле наша компания разделилась. Вот тут–то и выяснилось, что мне, Сергею, Максиму и Андрюхе Палею на Таганскую линию, а остальным на Замоскворецкую. Начали прощаться, это заняло еще полчаса. Словом, когда наша четверка оказалась на платформе, часы показывали уже половина двенадцатого. Мы стояли посреди пустого зала и ждали, чей поезд придет раньше. Андрюха, как всегда, хохмил и прикалывался, остальные умирали со смеху. Мне повезло первой. Ребята посадили меня в вагон и стали прощально махать руками, а состав почему–то никак не отправлялся, и это вызвало у нас новый приступ веселья. Наконец, двери закрылись и последнее, что я тогда запомнила, был Сережкин жест рукой: «ну, типа, увидимся».

***

Да, я действительно оказалась в этой организации случайно.

Родители мои поженились очень рано. Матери едва исполнилось восемнадцать, а отцу девятнадцать, я появилась на свет через четыре месяца после их бракосочетания. Вместе они продержались пять лет. Это был рекорд, учитывая абсолютную противоположность натур и взглядов на жизнь. На меня их развод не оказал никакого влияния, поскольку все это время я жила, в основном, у бабушки и родителей воспринимала чисто номинально. Сразу после развода мать вышла замуж второй раз за мужчину вдвое старше.

Он был директором музыкального театра. Матушке его солидность очень нравилась, и она с энтузиазмом стала вести жизнь заботливой жены и радушной хозяйки, а я оказалась в балетном училище. В доме у нас постоянно толпилась куча народу, и велись разговоры о репетициях, концертах, гастролях. Так продолжалось три года, потом матери это надоело, и она ушла от музыканта к физику.

Мой второй отчим мне нравился. Он был добрым, веселым человеком и, если у него выдавался свободный денек, а это бывало, весьма, не часто, мы обязательно куда–нибудь шли. В цирк, в зоопарк, на аттракционы или просто бродили по улицам. Дядю Славу я любила, а вот физико–математическую школу, в которую меня насильно засунули, терпеть не могла. Я люто ненавидела математику. Кроме того, меня зверски угнетало общество одноклассников, состоящее сплошь из занудных «ботаников». Мучения мои продолжались четыре года. На этот раз я испытала все прелести родительского развода. Многомесячные скандалы с битьем посуды, выяснение отношений с криком и истериками. Зрелище незабываемое! Когда всё, наконец, закончилось, я вздохнула с облегчением.

Рано радовалась! Не прошло и недели, как в доме появился очередной кандидат на должность мужа, художник. Мне было позволено перейти в обычную школу, но теперь я должна была учиться рисовать. До сих пор не понимаю, как им удалось уговорить преподавателей принять меня в художественную студию. Способностей моих едва хватало, чтобы кое–как изобразить рахитичный домик, который скорее был похож на заячью нору, чем на человеческое жилище. Но посещать студию мне нравилось. Ребята там были просто супер, постоянно что–нибудь придумывали, в общем, жили весело и прикольно. И даже, когда через десять месяцев мамаша выставила художника за дверь, (она застала его в мастерской с двумя натурщицами, все трое были абсолютно пьяны и, мягко выражаясь, неодеты) я из «художки» не ушла. Тем более что, матушка через пару месяцев нашла себе новую любовь и отвалила с ним на Ближний Восток, то ли строить чего–то, то ли продавать. А незадолго до этого, она определила меня к своей знакомой, профессиональной переводчице, учить иностранный язык, причем, сразу два немецкий и почему–то итальянский.

После отъезда матери мне пришлось переехать к отцу и его второй жене. Честно говоря, я побаивалась этого переезда. Отцовскую жену я совсем не знала и в голове все время крутились страшилки про злобную мачеху, но тетя Катя оказалась мировой теткой. Родом она была из–под Тамбова, в Москву приехала сразу после школы, а к тому моменту, как мы встретились, они прожили с отцом уже почти шесть лет.

Где они могли познакомиться? Ума не приложу. Настолько это были разные люди. Отец интеллигентный, образованный, театрал, обожающий литературу и живопись, и тетя Катя вся такая домашняя, с особым деревенским выговором и неправильной речью. Вместо «купила» она говорила «взяла», вместо «последний»–«крайний». Обожала индийские фильмы и ничего не читала, но доброты была необычайной. Она никогда не отмахивалась от меня, как от назойливой мухи, какую бы я чушь не несла, садилась и внимательно слушала, а еще она замечательно пекла. По субботам я просыпалась от запаха свежих, только что вынутых из духовки, пирожков.

У тети Кати был сын Дмитрий, старше меня всего на полгода. Родного отца он не знал, поскольку родила его тетя Катя, как она сама говорила, от собственной дурости, и, поэтому, считал моего отца «своим». Впрочем, мой отец тоже так считал. Мы с Димкой здорово подружились, хотя и дрались постоянно. Взрослые никогда не вмешивались в наши разборки, только иногда за ужином отец пристально смотрел каждому из нас в глаза, а потом переводил взгляд на жену. Та обычно махала рукой, как бы говоря, сами, мол, разберутся. Так, в конечном счете, и было. Но дрались мы с Димкой только дома, на улице и в школе я находилась под его постоянной защитой. Это было счастливое время, целых три с половиной года. А потом тетя Катя сильно простудилась и заболела. Болезнь прогрессировала, а мачеха не обращала внимания, в результате ее увезли в больницу, когда уже начался отек легких и через неделю она умерла. Это было первое большое горе в моей жизни. Хотелось орать и биться головой о стену, а я лишний раз даже поплакать себе не могла позволить, рядом были отец и Димка. Такие несчастные и раздавленные, что, глядя на них, у меня сердце останавливалась. Если бы не бабуля, кстати, бывшая папина теща, я даже не знаю, что было бы. В день похорон неожиданно явилась матушка и заявила, что забирает меня к себе. Я пыталась возражать, говорила, что отцу сейчас трудно, что ему нужна поддержка, но она настаивала, и мне пришлось подчиниться. Я вернулась на старое место жительства, а бабуля переехала на мое место к отцу.

То, что у матери был новый муж, меня ни сколько не удивило. Дядька оказался довольно странный. По паспорту он значился Евгением, но именовал себя исключительно Евпатием. Имел длинные до плеч волосы и бороду. Носил широченные брюки странного покроя, рубаху навыпуск, а поверх нее надевал плюшевый жилет неопределенного цвета. И все время говорил о попранной русской идее, об утрате народом своих корней, о православии, о том, что всем нам следует покаяться и очистить душу. Окна в квартире теперь были всегда зашторены, в комнатах стоял сумрак. Пищу Евпатий с матушкой потребляли исключительно растительную, истово соблюдали все посты и благоговейно отмечали церковные праздники. Первый раз в жизни я по–настоящему струхнула. Памятуя прошлые матушкины любови и, следовавшие за этим, причудливые зигзаги моей биографии, я понимала, что при таком раскладе, меня запросто могут упечь в монастырь. Но все обошлось. Евгения, то бишь, Евпатия, кроме собственной персоны ничего не интересовало и мамулю, кстати, тоже. Короче, меня, наконец, оставили в покое.

В то время я уже заканчивала девятый класс и вовсю крутила «любовь» с противоположным полом. Свидания, дискотеки, вечеринки–это основное, чем я занималась два последних школьных года. Незаметно подошло время выпускных экзаменов. Все кругом только и говорили об аттестатах, репетиторах, куда будут поступать, где какой конкурс, какой проходной балл…. Димка, мой сводный братец, почему–то решил стать адвокатом, а соседка по парте видела себя исключительно дизайнером. Мне же было абсолютно всё по барабану. Я, наверное, так никуда бы и не собралась, если бы не дядя Володя. Разница у них с матушкой была почти астрономическая, пятнадцать лет. Сестру он любил, правда, считал абсолютной дурой, но в её жизнь предпочитал не вмешиваться.

Другое дело я. Он почему–то решил, что несет за меня ответственность, и велел поступать в Текстильную академию, в которой сам занимал должность проректора. Я послушно собрала документы и отнесла их в приемную комиссию, факультет выбрала первый, из стоящих в списке. Экзамены сдала легко, видимо сказалось разнообразие учебных заведений, в которых я периодически обучалась. По сумме четырех экзаменов набрала девятнадцать баллов, на два балла больше проходного, да и в аттестате у меня было больше пятерок, чем четверок. Так я стала студенткой первого курса факультета стандартизации и сертификации. А через месяц мне исполнилось восемнадцать лет.

Достигнув заветного совершеннолетия, я решила, что пора сматываться из дома, к тому же, он все больше и больше напоминал филиал мормонской секты. Бабушка, добровольно взвалив на себя заботы о бывшем зяте, все еще жила в его квартире, а ее двухкомнатная пустовала. Понимая, что одной мне вряд ли разрешат там обосноваться, я предложила Димке переехать вместе. Вдвоем мы быстро обработали родственников и обрели свободу.

Начало самостоятельной жизни я отметила тем, что первый раз влюбилась.

Собрались мы тогда по случаю «ноябрьских», хотя повод особого значения не имел, просто решили оторваться. Компания получилась довольно–таки разношерстная. Кто его с собой привел, понятия не имею. Гуляли мы круто, три дня. Потом все расползлись, а он остался на целых полгода.

Первое время мы вообще не расставались. В институт я не ходила. Зачетную сессию кое–как сдала, а в экзаменационную из четырех экзаменов завалила два. После этого я полностью забила на учебу и занималась только личной жизнью. А страсти кипели нешуточные. Приступы запойной любви чередовались грандиозными скандалами. Потом все разом закончилось. В один прекрасный день он просто ушел и больше не вернулся. Мир рухнул. Я, с грехом пополам, сдала «хвосты» и впала в беспробудную тоску. Целыми днями лежала в постели и пялилась в потолок. Есть отказывалась, на вопросы не отвечала. Так продолжалось довольно долго, потом Димке все это надоело, и он пригрозил призвать на помощь родственников. Его угрозы возымели успех.

На календаре был конец апреля, а в институте кипела жизнь. Это подействовало на меня отрезвляюще. А из–за чего, собственно, я себя извожу? Подумаешь, проба пера! И сразу всю тоску как рукой сняло. Экзамены за второй семестр сдала так, что у преподов от изумления глаза на лоб повылезали. Еще бы! Три из пяти досрочно и вся сессия на «пять». Потом три с половиной недели проболталась на практике. Занималась, в основном, тем, что впаривала лохам, желающим поступить в наше заведение, какое это замечательное место, а затем укатила на юг к родственникам. В институте появилась только двадцатого сентября. Бодрая, загорелая и готовая к новым «военным» действиям.

На сей раз объектом был дядин аспирант. Талантливый, интеллигентный и глубоко женатый. Это меня не остановило, и результат не заставил себя долго ждать. Вели мы себя крайне безрассудно. Отношений своих не скрывали и при каждом удобном случае висли друг на друге. Общественность была возмущена, к тому же, супруга моего аспиранта работала на соседней кафедре. В воздухе запахло скандалом. Терпение у дядюшки лопнуло, и он устроил мне капитальную выволочку. К этому моменту я опять успела завалить сессию и, вдобавок, нажить кучу недругов. Надо было срочно принимать меры. Малость поразмыслив, решили, что я переведусь на вечернее отделение и пойду работать. Дядя Володя позвонил своей давней знакомой и попросил взять меня, как он выразился, «под свое крыло». А сам потом долго читал наставления и рассказывал, какой Галина Александровна замечательный человек. По всему было видно, что дядька очень дорожит этим знакомством, и мне, ни в коем случае, нельзя его позорить. Так я и оказалась в нашей организации.

***

Первый же разговор с Г.А. поверг меня в уныние. Отдел занимался компьютерными технологиями, а у меня отношения с компьютером были так себе. Нет, конечно, я им пользовалась, а вот в отношении «технологий», старалась держаться как можно дальше. Но все оказалось не так страшно. Наставником ко мне прикрепили Андрюху Палея, и уже через пару месяцев я бодро вколачивала информацию в различные базы данных.

Моя новая жизнь мне нравилась. Работа получалась, ребята были отличные, а с Наташкой мы вообще стали неразлейвода.

Надо сказать, что Кузина, по своей природе, была из тех девок, которым по жизни необходимо к кому–нибудь «прилипнуть». Такие обычно жить не могут без того, чтобы не загрузить других своими проблемами. Утро начиналось с того, что Наташка подробно пересказывала все, что случилось за те восемь–двенадцать часов, которые мы не виделись. В девяноста девяти случаев из ста, рассказ представлял собой мелодраматическую сагу, повествующую об отношениях Кузиной со своим парнем. По ее рассказам это был романтичный мальчик без недостатков и вредных привычек. Каково же было мое удивление, когда я с ним познакомилась. Здоровенный квадрат размером два на два, практичный, деловой, он всегда точно знал, что ему надо и сколько это будет ему стоить.

В общем, все было легко и спокойно, пока не появились эти двое….

Парни оказались грамотные, с хорошей подготовкой, быстро заняли достойное место среди наших программистов и уверенно выбивались в лидеры. Г.А. на них нарадоваться не могла. Еще бы! Любое задание выполнялось моментально, а все ее идеи встречали в лице новеньких активную поддержку и тут же воплощались в жизнь, то бишь, в программный продукт. Довольно скоро стало ясно, что они не только внешне разные, но и характеры у них прямо противоположные.

Котов был обстоятельный, методичный, предпочитал все заранее планировать, а не надеяться на случай. У него просто мания была держать все под контролем. Иногда казалось, что и жизнь свою он расписал вперед лет так на тридцать. Работоспособен Котов был до чрезвычайности и, при этом, никогда не тянул одеяло на себя, не премьерствовал, но как–то так получилось, что ребята сами безоговорочно признавали его превосходство.

Другое дело Князев. Размеренность не его стиль существования. Макс изначально был настроен на благополучие и счастье сверх всякой меры, эмоции у него били через край. Очень общительный, шумный и, если по какой–то причине человек на него не реагировал, то Макс воспринимал это, почти как оскорбление. Он терпеть не мог, когда его не замечали. Что такое порядок Князев понимал весьма смутно, стол у него был вечно завален всякой всячиной. Книги, журналы, диски, карандаши, сломанные наушники, бумага с давно ненужной информацией, все это было свалено в огромную кучу и постепенно перемещалось на чужие столы. Особенно страдала Любаня, ее стол стоял ближе всех. Бедная девка каждый день, прежде чем включить компьютер, была вынуждена перекидывать весь скопившийся хлам обратно. Еще у Макса была удивительная способность попадать в нелепые ситуации. Если он садился за чужую тачку, то хозяин ее потом не узнавал. Настройки изменены, на рабочем столе черте что накидано, половина программ не грузятся. Ясное дело, что радости от этого никто не испытывал. Кроме того, у Князева постоянно все ломалось, особенно быстро выходили из строя «мыши». Он их «душил» с такой скоростью, словно работал на тайную организацию «компьютерной гигиены». Когда у Макса по непонятным причинам за неделю сдохли три штуки, «железячники» невзлюбили его навечно, даже прозвище дали «Князь Мышкин».

***

После юбилея шефа у нас косяком пошли праздники.

Сначала был день рождения у Андрюхи Палея. Отмечали мы его за городом. Приехали на какую–то турбазу. Дощатые сараюшки, умывальник общий, удобства во дворе. Народа там практически не было. Дали три сотни сторожу и получили ключи от четырех сараев и столовой. Шашлыки жарили, костер жгли, Юрка на гитаре играл. Поет он классно!

Я старалась держаться поближе к Котову, но все время что–то мешало. То он за дровами ушел, то я с шашлыками увязла, в общем, фигня всякая. Так вечер и прошел. А ночью, когда у костра сидели, заметила, что он на меня смотрит. Но как только Котов это понял, сразу же отвернулся. Мне неловко стало, неуютно. Чтобы дурой не выглядеть, поднялась и отошла в сторону.

–Эй, ты куда?–Макс взял меня за локоть.

–За курткой. Холод собачий.

–Пошли вместе, я тоже замерз.

В темноте мы кое–как добрались до домика и на ощупь начали искать свои вещи.

–Ты, что–нибудь видишь,–голос Макса доносился, как из колодца.

–Не–а

–И я тоже. А–а–а –а!!!!!! Черт!

Бац!! Что–то упало.

–Ты живой?

–Ага. Это твой рюкзак с пауком на кармане?

–Мой.

–Прикольный. Сейчас принесу.

–Не надо. Ты из него куртку достань. Я ее сверху пихала. Не промахнешься.

–Ок!

Минуты три была тишина, потом послышалось сосредоточенное сопение.

–Нашел?!

Молчание.

–Але?! Ты где?!!!

–Порядок.

–А чего молчишь?

–С молнией борюсь. Не закрывается, зараза. Вот все. Ай!!!!!

Я сорвалась с места и, натыкаясь в темноте на какие–то предметы, энергично двинулась на голос.

Макс у окна разглядывал свою руку.

–Покажи. Поранился?

–Немного.

Я достала носовой платок и кое–как замотала ему ладонь,–Больно?

–Пустяки. Пошли отсюда.

С грехом пополам мы выбрались на воздух. Платок к тому времени был уже весь мокрый. Неизвестно почему, но наше появление вызвало бурный восторг. Посыпались разнообразные шуточки. Под общее веселье я посадила Макса на бревно и стала промывать водкой пораненную руку. Запасливая Кузина принесла бинт. Закрутив вокруг руки половину, я стала искать, чем бы отрезать остальное. «Держи,–Котов протянул мне охотничий нож,–У тебя куртка в крови»,–а взгляд внимательный, долгий. Я кое–как закончила перевязку, и прочь от Князева.