Уильям Питт. Вечно Младший

Введение

Уильям Питт Старший родился в 1708-м, за шесть лет до смерти королевы Анны, последней представительницы династии Стюартов на английском престоле. Уильям Питт Младший умер в 1806-м, когда страной уже почти сто лет правили короли из Ганноверской династии. Менялись порядковые номера, но сохранялись имена. Георг I, Георг II, Георг III…

Эпоху назовут Георгианской, она одна из самых важных в истории страны. Как раз к концу ее и появится Англия, которую историки называют современной. Что же касается королей…

Первый из Георгов плохо говорил по-английски и при первой же возможности уезжал домой, в Ганновер. Граф Честерфилд сказал о нем так: «Георг I был добропорядочным тупым немцем; он и не хотел и не мог играть роль короля, которая заключается в том, чтобы блистать и угнетать… Его взгляды и пристрастия ограничивались узким кругом курфюршества. Англия была для него чересчур велика».

Язвительный лорд слегка преувеличил. Георг I действительно «не мог», однако он все же пытался. Даже посещал заседания Тайного совета. И влияние на политику оказывал. В Ганновере ему нравилось больше, но он – король Англии.

Второй из Георгов изъяснялся в любви ко всему английскому с сильным немецким акцентом. Особенно комично выглядели его «выходы к народу», плохо понимавшему своего монарха. Но привычкам, которые называются популистскими, Георг II не изменял. Англичане знали его лучше, но был ли он для них лучшим королем, чем Георг I? Снова предоставим слово острослову Честерфилду.

Он считает Георга II «натурой мелкой, с такими же слабостями». «…Ни одной добродетели, и даже ни одного порока человека незаурядного. В короля он играть любил, но роль свою понимал плохо, а место королевского достоинства в этой игре занимала курфюршеская спесь. Так он был воспитан, и расширение сферы его влияний отнюдь не приводило к расширению кругозора».

Широким кругозором второй из Георгов не отличался, насчет «мелкости» Честерфилд прав. Слабый человек, находившийся под сильным влиянием жены. Однако как король он сделал для Англии больше, чем его предшественник.

Георг III. Он уже родился в Англии и был англичанином. Обойдемся без характеристик Честерфилда, хотя он, разумеется, и о третьем из Георгов говорил. О нем вы сможете составить и свое собственное мнение, ведь этот Георг будет одним из главных героев книги.

Георг III правил страной почти шестьдесят лет! Это при нем оба Питта, Старший и Младший, станут великими премьерами. Это было и их время, время Питтов. Они наблюдали за событиями, изменявшими страну, и со стороны, и принимали в них активное участие. Питт Старший в современной Англии пожил совсем немного, Младший – практически всю жизнь.

Короли и войны, блеск и нищета, привычки и традиции… Питты, Старший и Младший, отвечали на вызов времени, но и время делало их такими, какими мы их запомнили. Потому и начнем мы не с личностей, а с эпохи. Георгианской.

Глава первая. Общая картина

«Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, – век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, – словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем – будь то в хорошем или в дурном смысле – говорили не иначе, как в превосходной степени».

Так Чарльз Диккенс начинает знаменитую «Повесть о двух городах», свой самый популярный исторический роман. Диккенс в основном писал об эпохе Викторианской, но «Повесть о двух городах» о времени георгианском. Писатель не был современником событий, о которых он рассказывает, но дух времени он передал изумительно точно.

Для кого-то время было «прекрасным», для кого-то «злосчастным», но и тех, и других – все больше и больше. За столетие население Англии увеличилось почти вдвое, и в 1801 году его численность – 10 миллионов человек. Рождаемость росла, смертность снижалась. Сыграли свою роль успехи медицины, однако главное, конечно, самая важная из перемен. Промышленная революция. К ней мы вернемся еще не раз, пока отметим то, что не сразу оценили и современники событий.

Переворот в промышленности и сельском хозяйстве не гарантирует немедленного достижения «счастья», более того, значительная часть населения сталкивается с огромными трудностями, терпит лишения, но появляется и устойчивая тенденция. Всего – больше! Все – более разнообразное! Продукты, одежда, то, в чем человек нуждается постоянно. С распределением благ проблемы, однако качество жизни, бесспорно, улучшается, что имеет прямое отношение к увеличению численности населения.

«В этом городе легко подолгу не видеть друзей и близких», – писал известный политик Джордж Каннинг в начале XIX века. Очень легко, ведь Лондон – самый большой город Европы. Огромный! Население – почти миллион человек. В Париже чуть больше 500 тысяч, в Санкт-Петербурге примерно 220 тысяч.

И Лондон все время расширяется, тысячи людей стремятся попасть в столицу. В 1786 году некий Джон Траслер пишет очень полезную книгу. Практические советы для тех, кто хочет приобрести или снять жилье в Лондоне. Как сэкономить, не стать жертвой мошенников и т. д. Книгу! В конце XVIII века! Такое было возможно только в Англии.

К началу XIX столетия каждый седьмой житель Британии проживал в крупных городах. Для Европы – показатель невероятный. То есть большинство населения все равно обитало в сельской местности, но такого активного перемещения в мегаполисы не было еще нигде. И Лондон первым из европейских городов пережил неизбежное – его центр превращался в своего рода контору, средоточие государственных учреждений и торговых представительств.

Жить аристократы предпочитали в окрестностях города, ближе к природе. Неслучайно Уильям Питт Старший так радовался приобретению Хейс-Плейс в 1754 году, дома с большой прилегающей территорией, садом, лесом. Здесь появится на свет Уильям Питт Младший, и ему, по крайней мере, было где обучаться верховой езде. Рядом с обнесенными оградой поместьями селились те, кто был победнее. И беднее. И еще беднее.

Пропасть между бедными и богатыми – главная социальная проблема в эпоху перемен. Вдаваться в подробности особого смысла нет, проблема была, как были и есть историки, которых можно разделить на «пессимистов» и «оптимистов». Первые считают, что положение народа во время промышленной революции ухудшилось, вторые – думают ровно наоборот. Правы по-своему и те и другие.

Качество жизни – одно, а вот сама жизнь… Перемены означают и потерю чего-то привычного, и столкновение с новым, выглядевшим не очень-то привлекательно. Промышленная революция многим дала работу, но вместе с тем познакомила народ с тем, что справедливо называют «ужасами раннего капитализма». Чудовищной эксплуатацией во всех видах, низкой заработной платой, незащищенностью от произвола «новых хозяев жизни» и т. д.

Эпоха перемен – это и эпоха вопиющего неравенства, а значит – недовольства. Недовольство находило выход в самых разных формах протеста, от голодных бунтов до движения разрушителей машин (луддитов) и восстаний на флоте. Многие полагают, что в конце XVIII – начале XIX века Англия была «беременна революцией», но до родов дело так и не дошло. В чем немалая заслуга правящих классов и их умения использовать «палочку-выручалочку» английской истории, компромисс.

Нам же следует отметить очень важную вещь. Питту Старшему в меньшей степени, а Младшему – в полной мере приходилось считаться с фактором недовольства. Любой политик того времени обязан помнить, что за стенами парламента – довольно агрессивное большинство. Люди, которые примут Великую французскую революцию с восторгом. Могли повторить? Могли, но не сделали. Что сделал Питт Младший, мы узнаем.

Еще одна проблема, как оказалось – на века, национальный вопрос. В 1535–1542 годах Уэльс был фактически присоединен к Англии. В 1707-м, с заключением англо-шотландской унии, появилось единое союзное государство, Королевство Великобритания. Почувствовали себя валлийцы и шотландцы англичанами?

Непростой вопрос. По идее, назвать шотландца англичанином – значит смертельно оскорбить его. С другой стороны, знаменитый поэт и литературный критик Сэмюэл Джонсон писал, что «главная перспектива, которую видит шотландец, – это дорога в Англию». У самого Джонсона были довольно сложные отношения с шотландцами, но здесь он во многом прав. Где перспективы лучше, шотландцы понимали.

Но британские политики тоже прекрасно понимали, что шотландцы – особенные, а значит – к ним требуется свой подход. Не только в политике. Герцог Веллингтон, например, хорошо разбиравшийся в тонкостях британского национального вопроса, всегда учитывал особенности шотландцев даже в тактических построениях.

Впрочем, большой проблемой шотландцы, а тем более валлийцы, не являлись. В отличие от ирландцев. «Зеленый остров» – непрекращающаяся мигрень в головах английских политиков на протяжении многих веков. Самые сильные боли – уже в XIX-XX веках, но и в эпоху перемен они были довольно мучительными. Ирландия – постоянная угроза бунта, а то и чего похуже. Питту Младшему придется очень плотно заниматься «ирландским вопросом».

Наиважнейшая составляющая эпохи. С середины XVIII века Англия практически перманентно воевала. На ее территории боевых действий не было, но самих войн – более чем в избытке. Войны разные, и по масштабам, и по значимости, но это то, что оказывало огромное влияние на историю страны.

Авторитет Питта Старшего, например, вознесся почти до небес благодаря его действиям во время Семилетней войны (1756–1763). Один из самых серьезных политических кризисов в Англии того времени связан с неудачей в Войне за независимость в Северной Америке (1775–1783), войны с революционной Францией и Наполеоном в конце XVIII и начале XIX века – огромное испытание для страны. Эти войны как раз связаны с именем Питта Младшего, и, забегая вперед, скажем, что он далеко не сразу превратился в национального лидера. К войне непросто подготовиться, еще сложнее – предугадать развитие событий. Наконец, крайне трудно воевать, не будучи военной нацией.

Да, это обстоятельство нужно выделить особо и сразу. «Мы не военная нация» – так говорил самый известный британский полководец того времени, герцог Веллингтон. Так считал и Уильям Питт Младший. А что это значит – «не военная нация»? Как же им удавалось при этом воевать?

Во-первых, англичане практически всегда были уверены в том, что воевать на своей территории им не придется. В том числе и благодаря мощному флоту, который и обеспечивал существование мифа «голубой» или «чистой воды». Британия состоит из островов, водные преграды и корабли защитят ее. Наполеон попытается миф развенчать, не преуспеет, но заставит англичан понервничать.

Во-вторых, перестав формировать и содержать большие армии, Англия, что было неизбежно, потеряла в качестве. Речь идет не столько о потере боеспособности, сколько об отношении к армии со стороны власти и общества. Во второй половине XVIII века, по словам историка К. Барнетта, армию «…и не любили, и презирали». Армию практически исключили из системы традиций, а ведь традиционализм – одна из главных черт английского национального характера.

Победы Веллингтона на Пиренеях и, конечно, Ватерлоо, вернут армии популярность, но большую часть эпохи перемен отношение к армии оставляло желать лучшего. «Верхи» на ней экономили, «низы» в нее не стремились. Уильям Питт Младший окажется в непростой ситуации. От идеи насчет «невоенной нации» он не откажется, но войны вести придется. У него будет свое представление о том, как именно это делать. А британцы будут жить в странное время.

Их страна вроде воевала, но прочувствовать войну так, как жители континентальной Европы, они не могли. Недовольство вызывает неравенство, а так называемый налог кровью был распределен примерно поровну между всеми классами. В самой кровопролитной из всех войн, которые в те годы вела Англия, Пиренейской, она потеряла примерно 40 тысяч человек. С континентальной Европой даже не стоит сравнивать.

Увеличение налогов? Да, это ощутили на себе все. И, между прочим, это были как раз налоги Питта. Бедняки страдали больше других, но все же нация сохранила во время войны то, что поэт-романтик Уильям Вордсворт назвал «спокойствием души». Заслуга Питта Младшего в обеспечении этого «спокойствия» весьма немалая.

Нация – не военная. А какие они, жители георгианской Англии? Вполне оптимистичные и склонные к риску. Рисков много: потерять жизнь на тяжелой работе или от опасной болезни в колониях, работу, деньги… Им все время приходилось рисковать, они привыкли, они – не нация слабонервных. Так что если надо воевать – будут.

Были ли они религиозны? Очень по-своему. Как написал Вольтер: «Если бы в Англии была только одна религия, следовало бы опасаться ее деспотизма; если бы их было две, представители каждой перерезали бы друг другу горло; но их там тридцать, а потому они живут в благодатном мире». Наличие «тридцати» религий и позволяло им критически относиться к официальной церкви, и способствовало развитию рационализма.

Во Франции идеи Просвещения проникали в умы лишь незначительной части населения, в Англии даже бедные умели думать рационально. Здесь мысль и опыт уже одержали победу над суевериями, в этом смысле жители георгианской Англии – современные люди. Они «современнее» многих других и потому, что у них есть представление о демократической власти. Они при ней и живут, о недостатках мы сейчас не говорим.

Мужчины (и женщины) в Англии XVIII века очень ценят мысль. Они с большим интересом относятся ко всему новому и с удовольствием его принимают. У так называемых «низших классов» тоже есть своя философия. Неграмотных по-прежнему много, избирательные права не у многих, но про свободу они знают. А «почтительность» по отношению к правящим классам – совсем не про них.

В Англии XVIII века есть нечто удивительное. Карикатура! Важнейшая часть общественной жизни, для всех и для каждого. Самым «большим людям» приходилось остерегаться насмешек. Знаменитый Джеймс Гилрей не щадит никого, включая членов королевской семьи. Авторитет ставился под сомнение, смех уравнивал, и пусть равенства не было, но свободой жители георгианской Англии дышали глубоко.

Еще они понимали, что живут в стране возможностей. Эти возможности давал им постоянный прогресс. Пусть и не всем, но думать-то могли все. В общем, люди георгианского времени очень похожи на современных. И они любили и умели веселиться, чем отличались от более поздней Викторианской эпохи.

С таким народом приходилось иметь дело политикам. Они должны были не просто учитывать характер нации, они были обязаны соответствовать.

Глава вторая. Внешний вид

Перед поездкой в Англию в 1790 году Николай Михайлович Карамзин общался в Париже с одним французским эмигрантом. Тот сказал об англичанах: «Это вулкан, покрытый льдом». Уже в Лондоне Карамзин вспомнит эти слова. «Но я стою, гляжу, пламени не вижу, а между тем зябну. Русское мое сердце любит изливаться в искренних, живых разговорах, любит игру глаз, скорые перемены лица, выразительное движение руки. Англичанин молчалив, равнодушен, говорит, как читает, не обнаруживая никогда быстрых душевных стремлений, которые потрясают электрически всю нашу физическую систему. Говорят, что он глубокомысленнее других; не для того ли, что кажется глубокомысленным? Не потому ли, что густая кровь движется в нем медленнее и дает ему вид задумчивого, часто без всяких мыслей?»

Холодные… Так думали многие, включая Карамзина. Стереотип, до сегодняшнего дня дожил. Да никакие они не «холодные»! Сдержанные, чувства свои не демонстрируют, особенно перед незнакомцами. При этом повеселиться обожают, невероятно азартны. Меланхоличны, но способны на сумасбродство. Они необычны, и в «холодности» их обвинить можно, только суждение это поверхностное. Жизнь они любят во всех проявлениях, и ничто человеческое им не чуждо. Потому и начнем мы главу, для наглядности, с темы не очень обычной. А именно – с представлений жителей георгианской Англии о… красоте.

Ради красоты нужно страдать. Страдают сейчас, страдали и в XVIII веке. Английский историк Моника Холл отмечает, что «жители георгианской Англии, учитывая их склонность к риску и огромные траты в стремлении к привлекательности, стояли бы в очереди за ботоксом, услугами пластического хирурга… и абонементами в спортзал, если бы у них была такая возможность».

Образно, точно. Во времена Георгов люди проводили немало времени в погоне за модой и красотой, ведь выглядеть подобающим образом было крайне важно. Тогда не только встречали по внешнему виду, но и выводы делали незамедлительно. Сразу отметим – радикально менять несовершенства, скажем, фигуры в те времена было невозможно, а потому – не принято. Однако хорошо одеться и приукраситься – обязательно.

Для начала – ударимся в крайность. Макарони! Так называли модников второй половины XVIII века в Англии. Молодые люди из состоятельных семей совершали длительный вояж в Европу (Гран-тур), где приобретали разнообразный опыт. Согласно распространенной версии, им очень понравилась итальянская паста, появился Macaroni Club, а с ним и прозвище.

Макарони – ультрамодники. Предшественники денди XIX века, которым, пожалуй, немного не хватало меры. Слишком много вычурности. Однако свое дело макарони сделали: заметно повысили интерес общества к одежде, прическам, манерам. Они, как принято говорить сегодня, создали некий тренд.

Потом появился Красавчик Браммелл. Джордж Браммелл родился в 1778-м и приобрел известность, когда ему еще не было и двадцати. Оставим в стороне его дружбу с принцем-регентом, благодаря которой он сильно поднялся, и просто признаем, что мало кто сделал для мужской моды столько, сколько Красавчик Браммелл. Дальше мы узнаем, что именно. Пока же скажем, что с Браммеллом не раз встречался Уильям Питт Младший, человек, почти равнодушный к моде, но ценивший общество умных людей с тонким чувством юмора. Браммелл был как раз таким.

Итак, мода – это то, что сильно волновало людей Георгианской эпохи. Женщинам, как обычно, приходилось нелегко. При любой меняющейся моде их одежда оставалась многослойной. Корсеты, нижние юбки и т. д. Чем выше по социальной лестнице, тем меньше свободы в передвижениях. Сложность наряда – путь к общественному признанию.

Приведем лишь один пример. Разумеется, дамы Британии заимствовали французскую моду. Проще говоря, брали пример с Марии-Антуанетты и ее окружения. Так появилось «версальское скольжение». Дамы будто катились на колесиках. Сложно по исполнению, работу ног необходимо прикрыть. Огромной юбкой со специальным каркасом. Все эти ухищрения – для женщин из высшего общества. Социальное положение безошибочно определялось по простоте наряда. Отсутствие корсета сразу приводило к обвинению в «распущенности».

На моде мужской остановимся подробнее, просто потому, что она гораздо реже привлекает внимание историков. Большую часть XVIII века мужчинам одеваться было почти так же сложно, как женщинам. И да, многие из них тоже носили корсеты! Физическое несовершенство можно спрятать. Примерно до конца столетия мужская одежда была облегающей, хотя движение в сторону практичности усиливалось.

Здесь как раз нужно отметить особую роль Красавчика Браммелла. Считается, что именно он нанес решающий удар по прежней нелепой роскоши. Парикам, обилию украшений, да и по мужским корсетам тоже. Браммелл ввел моду на хорошо сшитую, удобную одежду из дорогой и практичной ткани. Минимум аксессуаров, но все – превосходного качества.

Уильям Питт Младший совсем не модник и одевался довольно скромно, но не выглядел белой вороной. Так уже можно было. А в качестве премьера он тоже внес вклад в борьбу со старыми привычками. Именно Питт ввел в 1795 году налог на пудру для париков. Отказались еще не все, но пример Браммелла – перед глазами. Он парики не носит. Стрижка, только стрижка.