Ночь расплетенных звезд

Глава 1

37% Кошмара и правило седьмого печенья

      Я как раз макала третье печенье в какао – и это важно, потому что третье печенье означает официальное начало вечера интроверта, – когда в окно постучали.

Моё левое ухо дёрнулось. Правое сделало вид, что ничего не слышало. Уши у меня, надо сказать, отдельная история: острые, покрытые серебристым пушком и обладающие собственным мнением по большинству вопросов.

Я – шепотница. Не ведьма, не фея, не русалка, а бабушка со стороны отца была на четверть туманом, но это другая история. Шепотницы – это такие существа, которые слышат то, что говорят предметы. Например, чайник ворчит, что его не протирают. Половицы сплетничают о том, кто куда ходил ночью. Дверные петли поют грустные баллады о смазке, которой никогда не будет.

Стук повторился. Настойчивый, но какой-то… извиняющийся?

Печенье четвёртое. Пятое. Шестое – потому что, если я встану и открою, придётся с кем-то разговаривать, а я только к среде закончила восстанавливаться после визита почтового ворона.

Седьмое.

– Я знаю, что вы там и что вас зовут Дара, – раздался робкий голос за окном. – Ваш дом мне подсказал.

Предатель. Я посмотрела на стену. Стена застенчиво скрипнула.

С максимально громким вздохом (надо же как-то донести до вселенной степень своего страдания) я подошла к окну и отодвинула занавеску. В тёмном стекле мелькнуло моё отражение: растрёпанные бледно-лиловые, как вересковый мёд на просвет волосы, торчали в разные стороны, похожие на гнездо рассерженной птицы. Впрочем, расчёска на тумбочке уже третий день ворчала, что я её игнорирую, так что результат был закономерен. Волосы у шепотниц всегда странных оттенков: у бабушки – цвета грозового неба, а мне досталась лаванда. В городе приходилось объяснять про «натуральный пигмент» и «нет, это не смывается».

На карнизе сидело… нечто. Представьте себе клубок серого дыма размером с кошку, если бы эта кошка была очень смущена своим существованием. Из клубка на меня смотрели два глаза – один чуть выше другого, что придавало существу вид вечно озадаченного философа. Под глазами угадывалось что-то вроде рта, а по бокам трепыхались то ли крылья, то ли просто намерение когда-нибудь обзавестись крыльями.

Я приоткрыла окно.

– Ты что? – спросила я.

Существо моргнуло (глаза, понятное дело, моргнули несинхронно).

– Это грубый вопрос, – заметило оно с достоинством, которое немедленно подорвало судорожным чихом. Его немного развеяло вбок.

– Ты буквально сидишь на моем карнизе, – я скрестила руки на груди. – Мне кажется, я имею право на какие-либо вопросы.

– Справедливо, – существо снова чихнуло и уменьшилось примерно на треть. – Я… эм. Это сложно.

– У меня какао стынет.

– Я – Незавершённый Кошмар.

Я с удивлением и бессовестно разглядывала говорящий комок пыли.

– Что?

Существо – Незавершённый Кошмар, видимо, попыталось принять горделивую позу, что было затруднительно, учитывая отсутствие видимого скелета.

– Меня начал создавать один чернокнижник для устрашения деревни. Три дня назад. Но потом ему пришло письмо от матери, он отвлёкся, расстроился – она написала, что он позор семьи, и забыл меня закончить.

Я моргнула.

– То есть ты – наполовину сделанный кошмар.

– На тридцать семь процентов, если точно, – существо шмыгнуло чем-то, что могло быть носом. – Недостаточно страшный, чтобы пугать, слишком реальный, чтобы развеяться. Застрял в экзистенциальном лимбо.

– И что ты делаешь на моём подоконнике?

– Замерзаю, – просто ответил Кошмар. – Видишь ли, у меня нет достаточной плотности, чтобы сохранять тепло. Он не успел добавить мне терморегуляцию. Или способность летать. Или, честно говоря, вообще что-либо полезное.

Порыв ветра ударил в окно. Существо сжалось в комок размером с апельсин.

– Я умею произносить «буууу», – добавило оно жалобно. – Но пока не очень убедительно, – виновато моргнул комок.

Я посмотрела на Незавершённый Кошмар. Незавершённый Кошмар посмотрел на меня. Один глаз – с надеждой, второй – с застарелой обидой на мироздание.

Где-то внутри меня социальная тревожность вступила в яростную схватку с жалостью. Жалость нанесла несколько точных ударов.

– У меня нет гостевой комнаты.

– Мне хватит угла! – существо оживилось. – Или коробки. Или особенно тёмной тени – это придаст мне немного массы.

– У меня свой режим. Я ложусь в девять.

– Я беззвучный! Почти. Иногда я издаю звуки забытых страхов, но это скорее лёгкий шелест…

– Я не разговариваю до полудня.

– Я тоже! – Кошмар просиял (буквально – на мгновение стал немного светлее). – То есть я разговариваю, но сама с собой, так что это как бы одно и то же.

Мы замолчали.

Метель выла за окном, как будто ей доплачивали за атмосферу ужаса. Где-то в глубине дома чайник пробормотал, что его давно не использовали для глинтвейна, а ведь он создан для большего, чем просто кипячение воды.

– Ладно, – я открыла окно шире. – Залезай.

Кошмар заструился внутрь – именно заструился, другого слова не подберёшь. В тепле он немедленно расправился и стал размером примерно с подушку. Очень нервную подушку.

– Благодарю! – он закружился на месте, осматриваясь. – О, у вас тут… мило.

Я вернулась к своему креслу. Какао, к сожалению, уже остыло. Кошмар завис у камина, впитывая тепло.

– Можно спросить? – произнёс он через минуту.

– Технически ты только что это сделал.

– Почему вы живёте так далеко от всех?

Я отхлебнула холодное какао. Кружка тихо пожаловалась, что её не ценят.

– Потому что я слышу вещи.

– О, – Кошмар задумался. – И вас отпустили? Одну? Сюда?

Я поморщилась. Зеркало над камином услужливо отразило, как мои янтарные глаза закатились так выразительно, что любой театральный критик аплодировал бы стоя.

– Мне шестнадцать, – сказала я тоном человека, который произносил это уже раз триста. – И технически я закончила школу экстерном в четырнадцать. Я слышу вещи. Буквально. Каждый предмет. В городе это… много. Представь себе торговый центр, где каждый товар на полке имеет мнение. О тебе. О твоём выборе. О том, что ты взяла не тот йогурт. Школьная парта, которая помнит всех двоечников за пятьдесят лет и считает своим долгом поделиться этим. Я закончила экстерном не потому, что гений – хотя это тоже, а потому что классная доска не затыкалась про реформу образования, а учебники подсказывали ответы.

– Но родители…

– Звоню каждый день, – я кивнула на мобильник, который тут же обиженно звякнул, что его используют только для скучных отчётов, а не для интересных сплетен. – «Да, мама, я жива. Нет, папа, я не забываю есть. Да, дом всё ещё стоит. Нет, я не завела кота. Нет, я не пускаю незнакомцев».

Кошмар моргнул.

– И они согласились? Просто так?

– Ну, не просто так, – я пожала плечами. – Они решили, что отдалённый остров – это компромисс между «наша дочь сойдёт с ума от какофонии городских вещей» и «наша дочь сойдёт с ума от одиночества». Пока что первый вариант выигрывает. Плюс логика и занудство, а это пострашнее любого кошмара.

Он подплыл ближе, остановившись на почтительном расстоянии.

– А что говорит ваше кресло?

Я прислушалась.

– Что ему нравится мой вес, но он скучает по коту, который раньше здесь спал.

– У вас был кот?

– Нет. Это кресло досталось мне от прабабушки. Вместе с домом.

– А, – Кошмар помолчал. – Вещи помнят больше, чем те, кто ими владеет.

Это было неожиданно глубоко для существа, состоящего на шестьдесят три процента из нереализованного потенциала.

Следующий час прошёл в относительном молчании. Я читала книгу, которая периодически шептала мне спойлеры – очень раздражающая привычка. Кошмар медленно дрейфовал по комнате, изучая обстановку. Иногда он пытался спрятаться в тени, но его немедленно выдувало обратно.

– Проблема с незавершённостью, – пояснил он, когда я подняла бровь, – я недостаточно плотный для темноты.

К девяти вечера я начала зевать. Кошмар деликатно отвернулся.

– Я устроюсь где-нибудь, – сказал он. – Не беспокойтесь. Я тихий. Почти.

– Угол у камина, – я указала. – Там теплее всего.

– Спасибо, – он помедлил. – Это странный вопрос, но… вы не боитесь?

– Чего?

– Меня. Я всё-таки кошмар. Пусть и незаконченный.

Я оглядела его: серый клубок с асимметричными глазами, не способный даже нормально сказать «бу».

– Я живу в доме, на острове, где знаю секрет каждого дерева и камня, – ответила я. – Мой уровень страха давно откалиброван.

Кошмар издал звук, похожий на смешок.

– Спокойной ночи.

– Спокойной.

Я ушла в спальню. Кровать проворчала, что я слишком долго не меняла постельное бельё. Подушка согласилась.

Уже засыпая, я услышала, как из угла у печи раздаётся тихое-тихое «буууу» – словно Кошмар практиковался во сне. Получалось, надо признать, не очень.

Но почему-то от этого звука стало немного теплее.

Глава 2

Сначала завтрак, потом апокалипсис

Я проснулась от того, что подушка жаловалась на мои растрепанные волосы. И судя по её тону, это были не жалобы, а полноценный обвинительный акт.

За окном занимался рассвет – серый, как мокрый пепел, как и полагается приличному зимнему утру на острове, где солнце появляется исключительно по предварительной записи.

Первая мысль: кофе. Вторая мысль: нет, сначала лежать. Третья мысль: почему в доме так тихо?

      Обычно к этому часу половицы уже начинали утреннюю перекличку, а камин – ворчать о качестве дров. Но сейчас тишина была какой-то… выжидающей. Как будто дом знал что-то, чего не знала я. Не люблю, когда мебель осведомлённее меня.

Я накинула халат, который тут же начал тихонько, по-старчески ворчать, но я не стала вслушиваться и вышла в гостиную.

      Кошмар обнаружился там же, где я его оставила – в углу камина. Только теперь он был размером с мелкую дыню и выглядел подозрительно довольным. Никогда не доверяйте довольным магическим существам. И недовольным тоже.

– Доброе утро! – сказал он с энтузиазмом, который в семь утра следовало бы считать уголовно наказуемым.

– Мхм, – ответила я, потому что до полудня это был мой максимум красноречия.

– Я приготовил тебе подарок! В знак благодарности за гостеприимство.

Вот тут я напряглась. Подарки от магических существ – это отдельная категория проблем. Однажды благодарный домовой оставил мне «удачу», которая выражалась в том, что две недели подряд ко мне стучались заблудившиеся путники. Удача для кого? Вопрос философский. И риторический.

– Какой подарок? – спросила я осторожно.

– Смотри!

Кошмар горделиво указал куда-то… вниз?

Я опустила взгляд.

      Мой пол – мой прекрасный, скрипучий, знающий все мои маршруты пол был покрыт тонким слоем чего-то серебристо-серого. Как будто очень аккуратная метель прошлась исключительно по моей гостиной.

– Это… – я склонилась ниже.

Пыль. Нет, не совсем пыль. Скорее… осадок от Кошмара. То, что осыпалось с него за ночь, пока он дрейфовал по комнате.

И этот осадок формировал узор. Нет. Не узор. Карту.

      Тончайшие серые линии вились по доскам, складываясь в очертания берегов, лесов, горных хребтов. Местами пепельная пыль сгущалась – там были отмечены какие-то точки. В других местах она была едва заметной, словно размытая туманом.

Я узнала контуры нашего архипелага. И ещё кусок материка. И несколько мест, о которых я читала, но предпочитала делать вид, что их не существует.

– Что это? – спросила я, уже подозревая, что ответ мне не понравится.

Кошмар смущённо поёжился, потеряв при этом ещё немного плотности.

– Понимаешь… Я же незавершённый. Недоделанный. И ночью, пока ты спала, я… как бы это сказать… резонировал.

– Резонировал, – моя левая бровь чуть приподнялась. Правая ещё спала.

– С другими недоделанными вещами! – он оживился, явно радуясь, что нашёл правильное слово. – С местами, где магия истончилась. Где она стала такой же незаконченной, как я. Такой же… серой.

Я посмотрела на карту. На карте было отмечено четырнадцать точек.

Четырнадцать.

– И зачем мне эта информация? – спросила я голосом человека, который уже знает ответ, но надеется, что ошибся.

Кошмар замялся. Его глаза – один выше другого – смотрели на меня с выражением, которое я научилась распознавать за годы избегания социальных обязательств. Это было выражение «сейчас я попрошу вас о чём-то». То самое выражение, после которого обычно рушится спокойная жизнь.

– Ты – шепотница, – начал он.

– Да, я в курсе.

– Ты слышишь вещи. Предметы. Места.

– Тоже в курсе. К чему ты ведёшь? – я уже чувствовала, что мне это не понравится.

– Эти места… – он указал на сгустки серой пыли, – они молчат. Магия там стала такой слабой, что они забыли, как говорить. Но если кто-то, кто слышит, придёт туда и… напомнит им…

Я закрыла глаза, выжидая паузу для драматизма.

– Нет, – сказала я.

– Но…

– Нет!

– Ты даже не дослушала!

– Мне не нужно дослушивать, – я скрестила руки на груди. – Ты предлагаешь мне путешествие. Путешествие означает дорогу. Дорога означает людей и прочих сущностей. Люди и сущности означают разговоры. Нет!

– Но магия умирает!

– Моя нервная система умрёт быстрее.

Кошмар обиженно сжался до размеров яблока. Свинцово-серого яблока с глазами. Отлично. Теперь у меня ещё и чувство вины. Именно то, чего мне не хватало в этом чудесном утре.

      Какое-то время мы молчали. За окном серый день становился чуть менее серым – где-то там, за облаками, солнце делало вид, что старается изо всех сил. Не очень убедительно, надо сказать.

Я посмотрела на карту снова. Одна из точек находилась совсем рядом – на соседнем острове. Там была отмечена старая мельница, которую, если верить осадку, давно покинула магия.

      Я помнила эту мельницу. В детстве она пела. Жернова гудели песни о пшенице и ветре, а флюгер рассказывал сплетни со всего архипелага. Лучший источник информации.

      Когда я в последний раз проплывала мимо на лодке, она молчала. Я решила, что мельница просто спит. Видимо, это был не сон. А я, вместо того чтобы узнать и помочь, благополучно уплыла домой пить чай. Молодец, отличный выбор.

– Если магия окончательно истончится, – тихо сказал Кошмар, – вещи замолчат навсегда. И ты… ты останешься совсем одна.

      Удар ниже пояса. Бесчестный. Но эффективный. Для незавершённого существа он подозрительно хорошо разбирается в моих слабых местах. Потому что даже интроверту иногда надо, чтобы его услышали.

      Люди, эльфы, гномы и прочая живность, да, утомляет. Они требуют энергии, внимания, социальных навыков, которых у меня ровно три с половиной. Это уже с учётом хорошего настроения и попутного ветра. Но вещи… вещи – это другое. Вещи никогда не спрашивают, почему я такая тихая. Не требуют смотреть в глаза. Не обижаются, если я не отвечаю неделю. Вещи – единственное общество, которое я могу выносить. И если они замолчат…

– Я хотя бы успею позавтракать? – спросила я.

Кошмар просветлел – буквально, перейдя в серо-жемчужный оттенок. Теперь он ещё и меняет цвет от радости. Эмоциональный хамелеон.

– Конечно! Я никуда не тороплюсь! То есть мир торопится, магия истончается с каждым днём, но…

– Я поняла.

      Я пошла на кухню. Чайник проворчал, что его снова проигнорировали в пользу кофе. Турка ехидно хихикнула. Типичное утро в моём доме – бытовая техника ведёт себя как склочные соседи.

      Пока я ждала, когда вода закипит, взгляд упал на окно. Пепельный иней на стекле складывался в странный узор.

Надпись.

«Спасибо за тепло», – было выведено кривоватыми буквами. А рядом – маленький кривобокий силуэт. То ли кошка, то ли облако. Видимо, автопортрет. Кажется, в эти тридцать семь процентов не входил талант художника.

Я вздохнула.

– Ты знаешь, – сказала я, вернувшись в гостиную, – «Избранные» обычно бывают молодые, красивые, с мечами и благородными конями. Не измотанные интроверты с социальной тревожностью. И уж точно не те, кто вместо меча предпочитает хорошую книгу и запертую дверь.

– Может, в этом и фишка? – предположил Кошмар. – Места, которые замолчали, – они тоже устали. Может, им не нужен герой с мечом. Может, им нужен кто-то, кто понимает, каково это – когда хочется просто побыть в тишине.

Это было… неожиданно мудро.

– Ты уверен, что тебя только на тридцать семь процентов доделали? – спросила я подозрительно.

– На тридцать семь и три десятых, если точно, – он смутился. – Я сам не знаю, откуда это взялось. Может, это эффект от какао.

Я допила кофе. Кружка благодарно вздохнула.

      Мысли в голове медленно выстраивались в подобие плана. Четырнадцать точек. Если двигаться быстро… нет, кого я обманываю. Если двигаться в моём темпе – с остановками на восстановление морального ресурса, запасами еды и минимумом контактов с живыми существами – это займёт… долго. Очень долго. Магия успеет не только истончиться, но и выйти на пенсию.

– Мне нужно в магазин, – сказала я.

– В магазин? – Кошмар озадаченно мигнул. – Но… мир…

– Мир подождёт. У меня закончился чай. И сахар. Сухарики. И если ты думаешь, что я отправлюсь спасать магию без еды, ты очень плохо понимаешь мои приоритеты. Они выстроены чётко: сон, еда, спасение мира – именно в таком порядке.

– О, – он задумался. – Можно я полечу с тобой?

– Ты можешь летать?

– Нет. Но я попробую.

– Оптимизм – это тоже симптом недоделанности?

Кошмар обиженно моргнул.

Я накинула пальто, и оно стало ворчать, что снова будет снег и мы промокнем. Ботинки начали привычную балладу о грязи, которую на них таскают. Мой гардероб – сборище нытиков. В принципе, мы друг друга заслуживаем.

У двери я остановилась.

– Одно условие, – сказала я Кошмару, который уже нетерпеливо клубился у порога.

– Любое!

– Ты не заставляешь меня ни с кем разговаривать. Я буду общаться с местами. Ты – со всеми остальными. Если понадобится.

– Договорились!

– И ещё одно.

– Да?

– Мы начинаем с ближней точки. С мельницы на соседнем острове. Если после неё я решу, что это безнадёжная затея – мы возвращаемся. И делаем вид, что этого разговора никогда не было.

– Угу!

Я открыла дверь.

      Мир за порогом был серым – небо, снег, горизонт, всё сливалось в единую палитру от пепельного до стального. Где-то вдали угадывался силуэт материка, такой же туманный и неопределённый, как моё будущее.

– Ладно, – сказала я. – Сначала магазин. Потом – спасение мира.

Кошмар заструился за мной, оставляя на снегу лёгкий след.

– Ты храбрая, – сказал он тихо.

– Я не храбрая, – поправила я. – Я просто очень привязана к философским беседам с чайником.

Дом за моей спиной скрипнул на прощание.

– Возвращайся, – сказали стены.

Я не обернулась. Но мысленно пообещала, что да, обязательно. Если меня не убьёт необходимость общаться с людьми в испытании магазином.

Глава 3

Говорящая шкатулка и другие неприятности

Утро следующего дня началось с того, что карта исчезла. Нет, не совсем исчезла – просто половицы решили, что им холодно, и слегка сдвинулись, смешав тщательно выверенные серые узоры в нечто, напоминающее абстрактное искусство. Или мои жизненные планы.

– Ты же говорил, что это подарок! – возмутилась я, глядя на размазанную пыль. – Подарки не должны исчезать на следующий день!

Кошмар, успевший за ночь дорасти до размеров небольшой тыквы, виновато заклубился.

– Технически, – начал он голосом существа, готовящегося к долгим объяснениям, – она не исчезла. Она … реорганизовалась.

– В кашу?

– В более компактную форму!

– Потрясающе. Моя карта прошла путь от "полезный артефакт" до "то, что я нахожу под диваном раз в полгода".

Он подлетел к дальнему углу комнаты, где серая пыль действительно собралась в плотный комок размером с кулак. Комок слабо пульсировал, словно дышал.

– Это что, живое? – я отступила на шаг.

– Это карта. Просто… переносная версия.

      Я осторожно подняла комок. Он был неожиданно тёплым и слегка щекотным, как будто держишь в руках спящего хомяка из праха и несбывшихся надежд.

– И как мне её читать?

– Сожми и подумай о месте, которое хочешь найти.

Я сжала.

Пыль мгновенно потекла между пальцами, формируя в воздухе трёхмерную проекцию. Серебристые линии очертили соседний остров, мельницу на холме, и даже маленький пунктир, обозначающий… что?

– Это тропа по льду, – пояснил Кошмар. – Карта резонирует с…

– Неважно. Мне нужен завтрак. Я пока могу резонировать только с едой.

Чайник в то утро был особенно болтлив. Он пересказал мне сон, который видел ночью, поделился мнением о качестве воды из колодца (низкое, разочаровывающее) и трижды уточнил, действительно ли я ухожу ненадолго.

– Просто на соседний остров, – успокоила я его. – Туда и обратно.

– Это то, что они все говорят, – мрачно булькнул чайник чашке. – А потом – письмо с континента, «извини, нашла другой чайник».

– У меня нет привычки заводить романы с чайниками.

– Пока нет.

Турка ехидно фыркнула. Я проигнорировала их обоих.

Кошмар весь завтрак провёл у окна, наблюдая за погодой с выражением полководца перед битвой. Хотя, Наполеон перед Ватерлоо выглядел увереннее. И у него хотя бы была армия, а не девочка – интроверт.

Погода, надо сказать, выглядела недружелюбно: низкие серые облака, лёгкая позёмка, и тот особый оттенок неба, который обещает «может снег, может град, а может, просто буду давить на психику».

– Идеально, – объявил он наконец.

– Для чего?

– Для путешествия! Никого не будет на улице в такую погоду.

Логично. Первый здравый аргумент за всё утро, и он исходит от кошмара. Моя жизнь – пособие по выживанию наоборот. Я допила кофе и начала собираться.

Рюкзак ворчал, что его слишком туго набивают. Шнурки на ботинках утверждали, что в прошлый раз я их неправильно завязала. Варежки спорили между собой о том, какая из них левая. Обычное утро интроверта перед нежеланным выходом в мир.

– Карта, – напомнил Кошмар.

      Я сунула пыльный комок в карман пальто. Пальто немедленно возмутилось появлением «постороннего жильца», но я пообещала ему чистку после возвращения, и оно смирилось.

Путь до залива занял полчаса. Полчаса тишины, нарушаемой только скрипом снега под ботинками и периодическими комментариями Кошмара из моего капюшона о красоте зимнего пейзажа.

– Смотри, какой иней на ветках!

– Угу.

– А облака! Как серебряные!

– Угу.

– Ты всегда такая разговорчивая?

– Только когда восхищена до глубины души.

– Сарказм?

– Угу!

      Залив действительно замёрз. Лёд был матово-серым, с молочными разводами и редкими пузырьками воздуха, застывшими в толще. Выглядело это красиво – в том специфическом смысле красоты, который включает возможность провалиться и замёрзнуть насмерть. Эстетика с последствиями.

– Карта говорит, что безопасно, – напомнил Кошмар.

– Карта – это кучка пыли с претензией на всезнайство.

– Обидно, но справедливо, – кивнул Кошмар.

– Я бы обиделась, но у меня нет чувств. Только топографические данные и экзистенциальная пустота, – донеслось их кармана.

Хм. Неловко вышло.

Я достала комок, сжала. Пунктирная линия послушно засветилась в воздухе, уходя к противоположному берегу.

– Ладно, – сказала я. – Если провалюсь – ты обязан доставить моё тело домой.

– Я бестелесный. Я ничего не могу доставить.

– Тогда хотя бы оплачь меня красиво, – я ступила на лёд. – С надрывом. Стихами. Плохими – у меня и при жизни вкус был так себе.

Переход занял около часа. Час балансирования, осторожных шагов и параноидального прислушивания к каждому скрипу и треску. Лёд, к его чести, держался молодцом, хотя пару раз издавал звуки, подозрительно похожие на хихиканье.

– Он над нами смеётся, – обиженно заключил Кошмар и зарылся в капюшон глубже.