Глубокий поиск. Крылья чёрные

Я уже почти не сопротивлялась подступавшему забытью, поскольку не находила опоры меркнувшему сознанию, а честнее – утратила волю к сопротивлению. Сзади на меня тяжело и душно, как во сне, навалились несколько человек и принялись запихивать онемевшее тело в большой сундук. Для этого пришлось согнуть мне ноги в коленях и подтянуть к груди, а голову наклонить. Так, на коленях, скрюченная, лицом вниз я и оказалась плотно прикрыта крышкой сундука. Тьма, бесчувственность, беспамятство…

После отключения сознания душа, как положено, поднялась над телом, чтобы поразмяться. Но не та, самая лёгкая её часть, что обычно выходит во время сна, а та, гораздо более мощная и плотная, что покидает тело при начале его умирания. В отличие от яви, где я позорно размякла и потеряла контроль, теперь – воспарив над телом – я довольно неплохо сознавала происходящее.

На меня пристально уставился настоятель. Он не пытался воздействовать – он изучал. Немец ничегошеньки не увидел и был вынужден терпеливо ждать.

Поразительно то, что настоятель оставался чётко в границах своего физического тела! Даже бордовое с жёлтым одеяние будто приросло к самой его сущности!

Таким образом, лама оставался стоять в помещении для тайных ритуалов, а я быстро и легко поднималась всё выше. Я чувствовала, что никто не держит меня, и понимала, что, пока не очнусь от забытья, могу погулять, где вздумается. Отчаянно хотелось побывать на Родине! Смотаться в город Куйбышев, где никогда не бывала и где сейчас в разгаре настоящее лето, повидать своих, напугать кого-нибудь из наших, кто сумеет меня заметить, и тут же, смеясь, успокоить.

Побыть среди своих и отдохнуть душой – такой простой план.

Блокирующая программа, которую я сама себе старательно ставила во время подготовки, сработала чётко. В сторону Родины нельзя даже глянуть – не то, что полететь туда.

Я в растерянности остановилась. Чем же заняться? Погулять по горам? И так кругом бесконечные горы – уж больше полугода. Пройтись по монастырю – пошуровать в тайниках? Глупее не придумаешь!

Так я и продолжала скучно торчать на одном месте, зависнув над монастырём и созерцая знакомые окрестности.

Настоятель, хоть посвящённые и не подвластны течению времени, своим временем, видно, всё же дорожил. Поняв, что ничего интересного уже не произойдёт, кратко и холодно информировал немца о результатах эксперимента, и они разошлись, взаимно насторожённые. Затем настоятель отдал соответствующие распоряжения. Меня вынули из гробообразного сундука, распрямили, вынесли на воздух. Душа стремительно и с неприятным ощущением трения всосалась обратно в тело – вся, кроме той, самой лёгкой, части, которая отвечает за здоровый сон.

Очнулась я при свете серого утра в просторном помещении с окном. Помещение было завалено постелями, рюкзаками, множеством вещей: одна из спален немцев. Никого. Нет, кто-то всё же ворочается в углу. Молоденький монашек в заношенной, тёмной от грязи рясе – моя «сиделка». Я быстро прикрыла веки, пока он ничего не заметил, и прислушалась к себе.

Физическое состояние хорошее, сознание – ясное. Всё произошедшее вчера в тайных покоях монастыря, казалось нереальным – сродни тяжёлому сну, а недавний сон – ярким и осязаемым. Прокачала энергетические каналы и чакры. Энергия шла легко.

После того случая я больше не видела настоятеля. В первые дни в монастыре, ещё до появления немцев, я ощущала интерес к своей персоне некоего высокого духовного лица, и была убеждена, что настоятель лично сканирует меня – с любопытством и весьма непринуждённо. Теперь же, после испытания свечами и ящиком, никакой высокопоставленный лама рядом с моим энергополем не появлялся. Ламы больше не устраивали мне мрачных и устрашающих проверок, а относились по-прежнему доброжелательно. Не то с облегчением, не то с чувством выполненного долга, они «сдали» меня своим гостям.

Начальник же немецкой экспедиции, наоборот, принялся экспериментировать с моими способностями на разные лады. Он придумывал испытания, сходные с тем, чем я занималась в Лаборатории: всяческие «угадайки», считывание информации, предсказания. Как правило, мне всё это давалось легко и нравилось. Я должна была показать «товар лицом» – большую часть своих возможностей! Атмосфера игры, увлечённости делом напоминала Лабораторию, и мне порой становилось стыдно от того, что в общении с матёрым фашистом я не испытываю гнева и отвращения. Меня так и учили, что не должна испытывать, но всё же… Вместе с тем, я не успокаивалась: в душе жила насторожённость и готовность к подвоху. Но подвохов герр Кайенбург пока не устраивал. Единственной темой, которую он старательно обходил в своих занятиях со мной, был спиритизм. Он уже тогда смекнул, что с моей помощью можно выведать кое-какие нужные Рейху секреты, и не собирался заниматься этим, находясь на чужой территории.

Ещё он вовсю подтягивал мой неважный немецкий: похоже, хотел произвести фурор своей «находкой» идеальной во всех отношениях немецкой девочки со сверхспособностями.

Члены экспедиции жили в лучшем крыле большого корпуса, предназначенного для сезонных паломников, приходящих в монастырь по большим праздникам. Существовали достаточно автономно, готовили здесь же. Я теперь столовалась с ними. Когда у них было настроение посетить общую трапезную, мы шли группой. Немцы редко посещали общие молитвенные собрания, но меня отпускали и даже поощряли туда ходить, однако это уже не было непререкаемо обязательным требованием, как в первые дни моей жизни в монастыре.

Гости из третьего рейха вели бурную деятельность в окрестных горах и долинах по сбору образцов всего, что попадалось: флоры и фауны, почвы и воды, местного фольклора и рецептов. Собравшись толпой, они были страшно шумные, горласто-крикливые, но во время экспедиций-вылазок вели себя осторожно, сосредоточенно и тихо. Часть специалистов никуда не ходили, а проводили дни в общении с ламами и изучении старинных манускриптов обширной библиотеки монастыря.

Увидев, как один из членов экспедиции возится с рукописью на тибетском, я спросила, что там написано.

– Здесь записаны древние легенды о достижениях героев прошлого. Целый другой мир.

– Как в Эддах?

– Ещё необычнее. Когда вернёмся в Отечество, расшифруем рукопись, и ты обязательно её прочтёшь!

Ко мне они относились сочувственно, как к хрупкому ребёнку, которому много испытаний привелось пережить. У большинства в Германии были жёны и собственные дети. Отцы, судя по их разговорам в часы досуга, гордились детьми, забавлялись от души и добродушно хвалились друг перед другом. Отношение ко мне было также и осторожно-предупредительным, как к очень юной девушке. Между тем, эти взрослые, увлечённые делом мужчины не знали, чем меня занять, и я была, по большей части, предоставлена самой себе.

Слоняясь без дела по монастырю в перерыве между коллективными молитвами, я решила совершить прогулку. Никто не ограничивал моих перемещений. Я спросила привратника, можно ли выйти за ворота. Получила утвердительный ответ, но сочла за благо уточнить, впустят ли меня обратно, когда вернусь. Впустят. Хорошо. Рисковать и уходить далеко я не собиралась: за три месяца, проведённых в пути, я достаточно нагулялась по тибетским долинам и ущельям. Мне нужно было отойти подальше от лам, чтобы попытаться выйти на связь с девчонками.

Красивая зелёная луговина покрывала склон, расположенный напротив монастыря – через узкий, неглубокий отрог ущелья. Там не было человеческого жилья, не пасся скот. Оттуда монастырь лежал, как на ладони – не заблудишься, а если тебя хватятся, то легко найдут. Эта луговина давно манила меня своей уютной уединённостью.

Я расположилась прямо на траве. Напротив открывался вид на монастырь, расположенный ниже. Размеры монастыря издали особенно впечатляли, а изъянов в виде обшарпанных стен, обветшалых, налепленных друг на друга хозяйственных построек, выгоревших на солнце линялых красок, вонючих, загаженных задворков – не было видно. Монастырь предстал во всей своей исконной цельности и величественности.

Вот я и одна! Так долго ждала этого момента!

Села, скрестив ноги, как во время коллективной молитвы, и принялась настраиваться, вспоминая последовательно специальные удобные образы, которые маркировали мысленную связь с девчонками. Подготовившись и почувствовав, что канал открыт, я собралась позвать Лиду: она у меня первая на связи. Если по каким-либо причинам не ответит, надо звать Женю. «Слышать» меня могут одновременно и обе. Время – не оговорённое, но девчонки всё равно ждут: так задумано.

«Будь осторожна! Ничего не предпринимай!»

Только в трансовом состоянии ты можешь так отчётливо считать даже тот сигнал, которого меньше всего ждёшь. До чего знакомая энергетика! Светлая, чистая, лёгкая, осторожная, определённо женская… Конечно! Ольга Семёновна! Ёкнуло сердце: отчего она на связи, что случилось?!

«Всё в порядке. За тобой следят».

Знакомая энергетика улетучилась так же внезапно, как появилась, а я открыла глаза и посмотрела в сторону монастыря. Вон, стоит посреди двора, вальяжно уперев руки в боки, и смотрит в мою сторону герр Кайенбург – начальник экспедиции. Он не прощупывает меня, не сканирует. Он просто смотрит. Да только он – всё-таки видящий!

Я принялась скоренько соображать, что же он увидел. Мою ауру – поле человека, погружённого в транс или медитацию. Это только хорошо. Понял ли он, что я устанавливаю канал связи? Мог. Но я не успела никого вызвать. Может, я взывала к знакомому духу, или к высшим силам. Ольгу Семёновну он, определённо, не считал, поскольку та вычислила его раньше и закрылась.

Человек, который просто наблюдает тебя мысленным взором, очень легко прикасается к тебе. Такое наблюдение запросто «зевнуть», если оно не окрашено эмоционально: острым любопытством, тяжёлой злобой, обожанием. Что видит человек в таком случае? Изменения в твоём поле, твои наиболее яркие энергетические связи, прямой контакт – как реальный, так и мысленный. В принципе, всегда можно сослаться на духовное общение с немецкой прапрабабушкой. Но лучше не рисковать, не привлекать внимания к своим связям на тонком плане.

Появление Ольги Семёновны стало приятным сюрпризом. Трудно сказать, на каком этапе специалисты из группы слежения подключились к операции по моему внедрению. Может, совсем недавно, из-за того, что я до сих пор не вышла на связь как положено. Смотреть со стороны могут и мои девчонки, но опытный оператор слежения сделает это гораздо точнее, потому что девчонки больше тренированы на диалог.

С другой стороны, может, так и было задумано – чтобы за мной постоянно приглядывали издали: так работать безопаснее.

Итак, наши всё же осведомлены о моих делах. Уже легче! И я не одинока.

Остался жутко неприятный осадок от собственного промаха, да ещё на виду у старших товарищей. Стыдоба! Больше я ни разу не совершила подобного.

С того дня я регулярно уходила для одинокой медитации на зелёную луговину. Отрабатывала техники, почерпнутые у лам на коллективных молениях, которые я по-прежнему посещала, пропуская только ночные и те, что приходились на время обеда с немцами. Мне, конечно, хотелось поучаствовать в тех вылазках, что совершали участники экспедиции по соседним горам и монастырям, но они отказывались брать меня с собой: мол, условия слишком суровые, идти надо быстро, и я не поспею за их размашистыми мужскими шагами. Возразить было нечего. Тогда я стала аккуратно прощупывать, чем же они там заняты, эти исследователи. Оказаться даже и пойманной за таким занятием – вовсе не опасно: детское любопытство – не грех. Так что побольше детской непосредственности – и вперёд!

Выяснилось следующее. Меньше всего фашистов в данной экспедиции интересовали высокие оккультные материи! И этнография, и естественно-научные изыскания служили только прикрытием лихорадочной шпионской деятельности. Они много бродили по сёлам и просёлкам, много беседовали с людьми, чтобы выяснить, каковы настроения местного населения, отношение к китайцам, к англичанам, к японцам, к войне. Даже начальник экспедиции проводил кучу времени в общении с ламами высших рангов и совместном с ними разборе древних рукописей лишь для того, чтобы заручиться их доверием и поддержкой в вопросах политических.

Вместе с тем, оккультные интересы членам экспедиции вовсе не были чужды.

В монастырь прибыл целый отряд лам, и сразу стало понятно, что именно этого ждали немцы. Они сразу бросили имитировать бурную деятельность в виде сбора камней и запуска метеорологических зондов, вновь переоделись в свои серые мундиры, нацепили щегольские фуражки и кепи и так ходили по территории монастыря от одного здания к другому. Началось интенсивное общение с ламами высших рангов. Среди прибывших таких было человек двадцать, остальные – сопровождающие, которые, выгрузив невообразимое количество вещей, в том числе, подарков, незаметно слились с местным монашеским населением. В переговорах участвовали и наш настоятель с местной ламской «знатью». Всяческие встречи длились целыми днями: то совместные трапезы, то медитации, то обсуждения.

Наблюдая все эти ритуальные пляски со стороны, я, понятно, старалась уловить информацию, но ламы закрывались неведомым мне способом. Чувствовалось, что делают они это непринуждённо и, вероятнее всего, автоматически. Не пробивать же их защиту методом пролома! Я приглядывалась, потихоньку изучала.

Спустя всего несколько дней после прибытия объединённой делегации из Лхасы и Шигатсу тибетская экспедиция неожиданно окончилась.

– Мы отбываем, Хайке. Готовьтесь!

– Мы поедем в Германию?

– Полетим на самолёте. Обязательно в Германию, но сначала – на Кавказ. Будете там медитировать и молиться вместе с нашими ламами, хорошо, Хайке? Нам так нужна окончательная победа над русскими! Я верю, что мистика Тибета, помещённая в самое сердце Кавказа – прародины ариев, поможет нам!

Сомнений нет! Он произнёс это слово вторично.

– Что такое Кавказ? – выдавила я, чтобы выиграть время.

Немцы на Кавказе?!

Когда мы оказались в эвакуации, у нас откуда-то появилась большая карта европейской части СССР, и мы, наконец, получили возможность, как все, передвигать флажки, отмечая положение наших войск. Занятие было, большей частью, радостное: флажки отодвигались от Москвы, на юге – стремительно ворвались в Крым. Казалось, что фашистов теперь будут только гнать и гнать из страны, гнать всё быстрее. Я даже гадала: успею ли попасть в Берлин до окончания войны, и не окажусь ли там одновременно с Красной Армией…

Как и когда случилось, что движение снова пошло вспять, то есть на восток?! Немцы опять наступают? Какая же катастрофа случилась дома в те несколько месяцев, что я спокойно гуляла по горам чужой страны?!

Господи помилуй, а Москва? Если немцы на Кавказе, то что с Москвой, с Ленинградом? Как выяснить?

Как нельзя кстати пришлись уроки самообладания, которые давали мне в Школе.

Фриц взялся объяснять про Кавказ.

Я заставила себя открыть все чакры, чтобы взбодрить кровообращение и вернуть своему лицу здоровые краски: ведь прямо ощущалось, как кровь отхлынула от щёк.

Карты под рукой не нашлось. Пока Фриц пересказывал мне её содержание, помогая себе широкими жестами рук, я кое-что придумала.

– Значит, Кавказ – это тоже горы, вроде Тибета?

– Кавказ – родина ариев! Тоже высокие горы, но они не такие, как Тибет. Вы увидите, Хайке.

– И столица русских находится на Кавказе, как тут, у нас – Лхаса?

– Нет. Столица русских – Москва. Она очень далеко от Кавказа, на равнине.

– Очень далеко?

– Даже больше, чем от Лхасы до того тибетского селения, где вы жили с матушкой.

– Значит, их столицу … как это? … Москва, правильно? Их столицу вы … то есть мы, немцы, уже завоевали? Осталось завоевать эти горы – Кавказ?

Я старалась изо всех сил, чтобы голос не дрогнул. С голосом удалось справиться. Но сердце едва не выскакивало из груди. И губы задрожали, и руки. Одно спасало: мы находились в помещении, на улице было пасмурно, и маленькие окошки давали недостаточно света. Я повернулась так, чтобы оказаться спиной к окну. Сердце колотилось в горле. Итак, мгновения, пока Фриц набрал в грудь воздуха и сформулировал ответ, растянулись в целую историю.

– Всё наоборот, Хайке. Мы должны занять Кавказ, чтобы потом добраться до Москвы.

Из глаз брызнули слёзы от неимоверного облегчения. Я рассмеялась: не смогла удержаться. Заодно под прищуренными от смеха веками спрятала эти слёзы.

– Зачем же ходить таким кружным путём?

Я повторила тот жест, которым Фриц только что пытался разъяснить мне, как далеко находится от Кавказских гор Москва. Как будто именно этот жест рассмешил меня.

– Мне трудно вам объяснить, Хайке, так как вы не знаете, что такое топливо, – сказал собеседник слегка обиженно.

Хорошо, что обиделся. Обижаются только на своих, на чужих – злятся. А я – странная, что с меня взять?

– Как не знаю?! Я сама много раз жгла костёр, и …

– Нет же! Топливо для техники. Для машин, для механизмов – понимаете? Для самолёта, например, нужен керосин.

– Я видела машины. Ваш самолёт – тоже машина?

– Конечно. Машина с крыльями. Без самолёта, без танка – это машина, которая ездит и стреляет – современную войну не выиграешь. Топливо для машин делают из нефти, а нефть добывают… Ну, это сложно… Из недр земли. На Кавказе много нефти. Если отобрать её у русских, они больше не смогут сопротивляться. Тогда мы дойдём и до Москвы, и … и вообще куда захотим.

Ещё не легче! Между тем, я продолжаю узнавать много нового. Не может такого быть, чтобы в нашей большой стране нефть была только на Кавказе! И всё же Фриц говорит мне правду – я чувствую. Значит, без кавказской нефти нам станет гораздо труднее воевать. А ещё они намерены сделать Кавказ базой для масштабного нейроэнергетического воздействия. Так как же случилось, что мы сдаём Кавказ? Должно быть, все силы наших войск измотаны на московском направлении…

Скорее бы мне начать действовать, скорее бы найти точку приложения своих умений!

– Фриц, вы потом, когда найдёте карту, покажете мне, хорошо? Мне так интересно увидеть на карте Германию!

– О! Теперь Германия – очень большая. Великая Германия!

Едва закончив разговор с Фрицем, я поспешила с монахами и послушниками на коллективную молитву: надо было окончательно успокоить мысли и чувства, а успокоив, посмотреть.

Не сказать, чтобы я умела делать это очень хорошо, но всё же я могла заниматься диагностикой пространства по тем же принципам, по каким проверяют состояние здоровья человека. Надо взять или представить план, карту местности – и поводить над этой воображаемой или реальной картой рукой. Прислушаться к ощущениям. По ощущениям всегда можно определить, где плохи дела, а где всё спокойно, благополучно, где находятся враги, а где – свои. Если внутренним взором посмотреть, то увидишь тёмные и светлые зоны, а линия фронта прочерчена огнём.

Оставалось только досадовать, что раньше, околдованная загадочным покоем Тибета, я не практиковала работу с мыленной картой и не следила за ходом боевых действий.

***

– Николай Иванович, нет сил больше! Невозможно так работать! Мы ставим – они снимают, мы восстанавливаем – они опять открываются!

Видеть Ольгу Семёновну в расстроенных чувствах – событие, из ряда вон выходящее. Женщина была одновременно и рассержена, и растеряна. Накипело, потому что она и её отряд, как выяснилось, длительное время боролись с проблемой самостоятельно, считая делом обыденным и неизбежным. Но ситуация постепенно усугублялась.

Суть проблемы была проста.

– Нельзя защитить человека против его воли. Мы ставим нашим уважаемым командирам качественные защиты, а они открываются. Открываются частично, но этого хватает. Смотрите, какие потери! Хоть приставь к каждому по шаману – не поможет…

Бродов с пониманием кивнул. Человек открывается, когда впадает в гнев, в эйфорию, поддаётся страху. Когда даёт волю тщеславию или чувству вины. Когда у него разум меркнет от желания во что бы то ни стало добиться своего. Ещё – когда обильно и бессмысленно матерится. Много есть способов потерять самоконтроль и стать энергетически уязвимым.

– Ольга Семёновна, так не в этом ли причина того, что давление фашистского эгрегора действует – не только на физическую безопасность, но и на психику, на образ мыслей, на принятие решений?

Еле дотерпев, чтобы дослушать вопрос, та с энтузиазмом согласилась:

– Да!

– Что же вы прежде молчали?! Сколько я спрашивал вас, мучил! Ночей не спали – искали причину, а она на поверхности.

– Я не связывала. Ведь и раньше открывались. Не так катастрофично, но было.

– А была раньше эйфория от первого военного успеха? А было разочарование от того, что дальше опять забуксовали? Была усталость от войны?

Собеседница качнула головой, подтверждая, что он назвал факторы, проявившиеся лишь на второй год войны.

– Николай Иванович, нам бы провести инструктаж с каждым – хотя бы из высшего комсостава. Можем поодиночке, можем группами.

– Ольга Семёновна, милая, вы сами понимаете, почему это невозможно.

Специалисты привыкли вариться в тесном мирке, общаться друг с другом. Им кажется, что и те, чью энергетику они прикрывают, чьё сознание защищают, готовы разговаривать с ними на одном языке. А это далеко не так!

– Вы представляете, куда нас с вами пошлёт первый же?

– А так мы всё время будем в проигрыше! – запальчиво возразила начальница отряда слежения. – Что, если приказ на инструктаж придёт…

Женщина, не договорив, благоговейно подняла глаза к потолку.

– Ольга Семёновна, ну что вы?! – Бродов развёл руками.

Несмотря на трагизм обсуждаемого положения, он едва не рассмеялся, вообразив, как командующие армий, фронтов, члены военных советов, крупные тыловые начальники вдруг получают приказ с самого верха: незамедлительно уверовать в реальность мистического противоборства тёмных и светлых сил!

Даже и сама Ольга улыбнулась, оценив трагикомичность своего предложения.

– Есть выход. Пока не будем его обсуждать. Понимаем? Лето продержитесь, а там, надеюсь, полегче вам станет. Давление должно ослабеть. Пока вот как сделаем. Сосредоточьтесь не столько на укреплении защит, сколько на общем настроении. Лидия и Евгения тут вам в помощь: они очень хорошо умеют чистить энергетику пространства. Привлеките их. Нам какой нужен настрой от людей? Бодрость, уравновешенность, деловитость, уверенность…

– Сосредоточиться на гармонизации?

– Я не люблю этот термин. Он пустой, не живой.

– Не скажите, Николай Иванович! Мне вот он очень на душу ложится. И операторы его любят.

– Ну, хорошо. Вы поняли, что требуется. Защиты держим, но переносим акцент на … хорошо, на гармонизацию. И будьте внимательны, пожалуйста: если заметите, что давление фашистов ослабевает, что какие-то сбои у них пошли – сразу доложите. Это важная информация.

– Слушаюсь.

***

Собирать мне было решительно нечего, и я рассеянно наблюдала, как копошатся «мои» немцы. Если задуматься, за прошедший год я участвовала в таком количестве разнообразных сборов!

Немцы укладывались так же чётко, дисциплинированно и поспешно, как наши военные. Должно быть, после первой радиограммы обо мне они получали ещё, потому что к окончанию тибетского этапа экспедиции уже относились совсем по-свойски, ничего особо не скрывали.

Я решила понаблюдать, из каких именно вещей, инструментов состоит багаж. Дошла очередь до ящиков и мешков с коллекциями. Что-то требовалось переложить компактнее, что-то завернуть надёжнее.

– Господин Кайенбург, давайте я помогу укладывать вещи!

– Спасибо, милая Хайке! Тут работы не так много, как кажется. Но … пожалуй: вот эти камни надо переложить кусками этой материи. Вот вам ножницы. Справитесь?

Подавив вздох разочарования, я взялась за дело. А на что я рассчитывала? Что мне доверят паковать дневники экспедиции и списки старинных рукописей в специальные непромокаемые мешки? Да такое ответственное дело я и сама никому бы не доверила! Рядом, пыхтя от усердия, этим занимался Фридрих. Механически нарезая куски мягкой материи, я настроилась. От рукописей тянуло плотно слежавшейся, густой и тяжёлой энергетикой. Светлой её никак нельзя было бы назвать. Но и не тёмной. Она казалась мощной и древней, как горы. Её пришлось бы преобразовать и приспособить, чтоб использовать во благо. Во вред – проще. Вспомнилась комната с шаманскими амулетами. Да! По качеству шаманская энергетика была похожа, но пожиже, раздробленнее. А эта – цельная.

Что, если попробовать вызвать образы, которые раскрыли бы содержание рукописей? С открытыми глазами вполне можно работать, даже если параллельно делаешь что-то механическое.

Вставали чёрные огнедышащие демоны; рушились города; мир, лежащий на чьей-то огромной ладони, обретал новые формы… А ещё маячили рисунки, сложно переплетённые из чётких линий.