Глубокий поиск. Крылья чёрные

– Под нами вода, дитя. Много воды. Это море.

Самолёт лёг на крыло. Показались извилистые очертания береговой линии. Стало видно, что море, как муар, переливается изгибающимися полосами разного цвета и разной яркости. Есть бирюзовые, бледно-голубые, синие, ультрамариновые, фиолетовые, но всё смягчено, приглушено неизменной белёсой дымкой.

У меня внезапно сжалось сердце. Вспомнился разговор с товарищем Бродовым в замороженной горной долине – прощальный лёгкий разговор о цвете южных морей.

Мгновения настоящего – зрячего – полёта оказались краткими; пришлось вернуться в душное чрево нашего летучего кита. Дальше я беспокойно дремала на тюках, слушала разговоры немцев, сонное сопение и похрапывание.

Беспосадочный перелёт на Кавказ, должно быть, бил многие рекорды дальности, высоты и нагрузки. Он всех измотал страшно. Я больше не просилась в кабину, но обо мне не забыли, и на минуточку приглашали туда ещё пару раз. Каждый раз я как будто делала шаг в другой мир!… Вот куда я отправлюсь летать, когда в следующий раз выйду из тела: на высоту нескольких тысяч метров!…

Остальные долгие, мучительные часы, в которые можно было лежать, сидеть, ходить, оставаясь при этом в душной, вонючей, промёрзшей мышеловке, я имела возможность беспрепятственно прощупывать ценное содержимое поклажи: и рукописи, и реликвии, и другие подарки лам Рейху. Старалась вовсю; препятствий не встречала: никто информацию не закрывал, да и за мной никто не наблюдал исподтишка. Однако продуктивными мои усилия не назовёшь. Одно дело – когда во время учёбы к тебе подносят единственный предмет – довольно простой – и ты, не глядя, мысленно рисуешь его образ. Совсем другое – когда масса знакомых и незнакомых предметов свалена в кучу. Одно дело – определить смысл фразы, которую медленно и многократно повторяет про себя чтец, другое – стараться мысленно разгадать содержание старинного манускрипта на незнакомом языке!

Из того, что увиделось чётко, была огромная, сложная мандала с трёхлучевой свастикой в центре. Глухой синий цвет основы. Чопорная, сухая, рациональная – европеизированная какая-то. Должно быть, её создавали специально для фашистов. Казалось, если умелому человеку на неё медитировать, то сами собой начнут вставать из-под земли военные заводы и фабрики и всякие стучащие шестернями механизмы.

Рукописи хранили слишком вычурную информацию. Они были не древними подлинниками, а свежими списками. Но энергетику несли сильную. Я видела механизмы, летательные аппараты. Всё это было основано на применении тонких энергий и сконструировано с использованием разных энергополей. Вся эта псевдотехника имела лёгкую, чистую, хорошо структурированную энергию. Даже если фашисты попытаются сварганить нечто подобное – у них не заработает – точно! Потому что они страшно тяжеловесные.

Подобрав кое-какую информацию, я стала прикидывать, в каком виде лучше передать её нашим и какого подтверждения запросить. Словом, занялась всякими техническими вопросами.

Самолёт то вибрировал, норовя рассыпаться по винтику, то будто в яму падал, то, наоборот, вдруг с натугой тянул вверх – так, что меня вдавливало в мой персональный мягкий тючок. Все относились к таким эволюциям воздушного судна как к должному, потому беспокоиться не приходилось. Порой мы забирались так высоко, что в ход шли кислородные маски, но пользовались ими мало в целях экономии. От перепада давления у кого-то пошла кровь из ушей. У меня уши заложило, и тяжело, будто молотом, колотило в голове. К счастью, довольно скоро самолёт снизился. От духоты есть не хотелось, но холод – такой, что зуб на зуб не попадал! – заставил подбросить в организм топлива. Спустя несколько часов почти всех сморил сон.

В дремотном полузабытьи я всё прислушивалась к болтанке, тряске, воздушным ямам. Холод пробирал до костей, система очистки воздуха, если и существовала, то работала из рук вон плохо. Я подумала: каково было летать так часто и на большие расстояния товарищу Бродову с его не слишком здоровым сердцем, склонностью к резким перепадам кровяного давления и обострённой чувствительностью к малейшей нехватке кислорода?

Неподалёку от меня прямо на полу, подстелив спальный мешок, устроился Эрих. Плечистый и крепкий молодой мужчина, он, единственный из отряда, отчаянно страдал от укачивания. Он обессиленно водил ладонью по животу, груди и, в конце концов, стал тихо протяжно стонать на каждом выдохе, уверенный, что среди сильного гула его не услышат. Картина не могла не вызвать сочувствия, и я мысленно потянулась к Эриху, собираясь как-нибудь помочь…

В памяти вспыхнул яркий образ: Ленинград, дымный и тесный вокзал, санитарный поезд у дальней платформы, красноармейцы в окровавленных повязках с измученными болью и усталостью лицами – родными, близкими, понятными лицами. Чудившийся среди других вокзальных запахов – конечно, только чудившийся – запах крови. Ещё не осознанное мной тогда ощущение близкого и неизбежного умирания… Вспомнилось, как безутешно и безнадёжно плакали девчонки после встречи с санитарным эшелоном, увозившим раненых в глубокий тыл – плакали от того, что не успели кому-то помочь, кого-то спасти… Я тогда даже не пыталась присоединить к их усилиям свои, хоть и не сидела без дела.

Я читала о зверствах фашистов в оккупированных городах и сёлах Подмосковья, о виселицах, видела в газетах фотографии сожжённых деревень. Но больше всего помнились эти санитарные эшелоны, виденные своими глазами.

Не сказать, чтобы сочувствие к Эриху улетучилось. Но внезапное отвращение пересилило сострадание: мне стало противно мысленно прикасаться к нему. Своих не могла лечить – так нечего начинать с фашистов.

Я уткнулась лицом в грубую ткань тюка, на котором лежала. Как же я соскучилась по всем нашим! Так и уснула, лицом в мешковину.

Не раз каждый из пассажиров пробуждался и вновь забывался мутным, не приносившим отдыха сном. Полёт длился, должно быть, не одни сутки.

Внезапно самолёт пошёл на снижение и начал закладывать такие виражи, что гнетущая дрёма развеялась. Хоть следовало ожидать, но жёсткое касание поверхности земли произошло совершенно неожиданно для меня. Тяжёлая машина подскочила, снова ударилась колёсами о твёрдый грунт, её стремительный бег стал постепенно замедляться.

И вот – оглушительная тишина, ещё более оглушительная неподвижность.

Кто-то принялся резко клацать герметизирующими замками люков. Резкий порыв изумительного, чистейшего воздуха. Мы на месте.

Глухая, хоть глаз коли, темнота, подсвеченная фонарём, небо в россыпи звёзд, силуэты горных вершин далеко на горизонте. Воздух – тёплый, влажный, наполненный незнакомыми, сладкими и терпкими, ароматами цветения… У меня вдруг остановились все чувства и мысли, охватило ощущение покоя. Так бывает, только когда после долгого отсутствия оказываешься дома: всегда неожиданная, всегда внезапная, оглушительная внутренняя тишина – и покой. Я дома. Самовнушение или реальность, но я верю, что родную землю по энергетике не спутаешь ни с какой другой.

Потом на грани слышимости я различила орудийные залпы и глухие звуки разрывов. Но даже они не разрушили блаженного состояния внутренней тишины, чувства родного дома.

– Что это? – спросила я у Фрица. – Ведь это не обвал!

Заодно с ненужными мне сведениями о пушках и канонаде я получила представление о том, где мы находимся, как проходит линия фронта по побережью и горам и как она продвигается. Судя по всему, члены экспедиции уже успели почерпнуть информацию у встречавших наши самолёты офицеров. Фриц показал мне довольно свежую газету, где целую страницу занимала карта с изображением всей линии фронта от Баренцева до Чёрного моря. Ничего хорошего! Ленинград по-прежнему в окружении; к Москве линия совсем близко; вся Украина занята; Крым, если верить карте, опять занят; частично – Кавказ; в районе Сталинграда – немцы у самой Волги. Чувствовала я, что карта привирает, но не существенно. Как же тяжело Красной Армии! Но она теперь держит удар и не отступит – это тоже чувствовалось. Лишь бы суметь хоть чем-то помочь!

Материалы экспедиции, подарки тибетцев, а также некоторые вещи не выгружали, так как часть отряда отправлялась в Германию сразу после заправки самолётов топливом.

Едва небо на востоке посинело в преддверии рассвета, участников экспедиции и лам стали усаживать по несколько человек в небольшие самолёты, стоявшие поблизости на лётном поле. Я постепенно разглядела их странную и смешную конфигурацию: по обе стороны от фюзеляжа, на расстоянии от него были расположены длинные узкие веретёна, и всё вместе соединялось в общую конструкцию – спереди длиннющими крыльями, а в районе хвоста поперечиной. В разговорах военных мелькало название Фокке-Вульф. Один за другим смешные самолётики взмывали в воздух и брали направление на горы. Рассвело, за горами всходило солнце.

Стало видно, что у этих Фокке-Вульфов кабина закрыта огромным стеклянным фонарём. Какой прекрасный оттуда, должно быть, обзор! Вот бы полетать на таком! Я собралась было подслушать чьи-нибудь мысли: не врали немцы, что намерены взять меня с собой в горы, или думают сразу отправить в Берлин с другой половиной экспедиции и лам? Не успела настроиться, как получила приглашение проследовать в самолёт.

В крошечную кабину напихали человек пять – как сельдей в бочку. Снова вижу сверху море – очень далеко справа. Под крылом – просторы полей, впереди – горы. Самолёт довольно резко уходит вверх и влево; полоска моря исчезает из виду. Открывается картина, ещё более выразительная и величественная, нежели с большей высоты: снежные вершины взмывают над головой, а внизу можно различить множество деталей: и дома, и деревья, и крошечные повозки на дорогах, и крошечных людей на зелёных склонах.

Узким зелёным ущельем, где, казалось, чуть дрогни рука пилота – и самолёт заденет крылом скальный выступ, мы выбрались к долине. На северных склонах окрестных гор лежал снег – забрались высоко. Так близко, что руку протяни – и прикоснёшься, возвышалась сверкавшая белизной двойная вершина. Прямо под нами открылась маленькая ровная поляна, усеянная щебнем. С краю выстроились шеренгой знакомые самолётики. Сверху они выглядели игрушечными. Присутствие фашистов на удобной площадке в седловине Эльбруса представилось случайным, несущественным и несерьёзным, как неудачная шутка, как затянувшаяся глупая игра.

Самолёт, в котором я находилась, приземлился. Здесь воздух был отнюдь не августовским, как внизу, а прохладным, крепким, настоянным на чистом снеге. Небо – слегка белёсое, высокое.

Ламы уже преспокойно сидели широким кругом посреди поляны – медитировали, причём молча, без пения мантр и молитв. Немцы общались с местными офицерами, носили вещи, устраивались в лагере.

Я осталась не у дел: моё участие в обустройстве не принесло бы ощутимой пользы, в круг медитирующих меня, вопреки предположениям Фрица, не позвали. Готовить еду и ещё как-нибудь участвовать в организации быта не требовалось, поскольку мы разместились в обжитом лагере, и хозяева – сотрудники «Аненербе», носившие для прикрытия форму альпийских стрелков, подготовили нам радушную встречу.

Отдых до утра следующего дня всем пошёл на пользу. Еда была вкусной и сытной, сон освежал. Я впервые познакомилась с немецкой пуховой периной. Специально для меня из Германии доставили полный комплект: я спала на пуху, укрывалась пухом и голову укладывала в пуховое облако. Такое вот трогательное приветствие от новообретённого фатерлянда. По правде, ничего за всю жизнь я не встретила – ни до, ни после Германии – более приспособленного для отдыха и сладкого сна, чем пуховая перина. Тем не менее, первую ночь я спала беспокойно.

В чёрной, без единого проблеска темноте прислушивалась из-за своей ширмы к храпу, сопению и множеству других звуков, издаваемых десятком спящих мужчин. Теперь с каждой минутой присутствие фашистов на Кавказе обретало для меня реальность и грубую весомость. Они расположились тут с комфортом и, видимо, рассчитывали, что надолго. Оттого их поганая перина поначалу колола мне тело, будто соломенный матрац. Однако сквозь гнетущую атмосферу, царившую в самом приюте, проникала энергия гор – объемлющая, грозная и спокойная одновременно. Горы как будто обещали: «Всё будет хорошо!» В Тибете я не испытывала ничего подобного: тот, напротив, хранил какую-то опасную тайну, как будто ветра всё время гудели о некой скрытой угрозе…

В конце концов, я вошла в медитативное состояние, совершенно успокоилась и наутро была готова к любым активным действиям.

Ламы, между тем, не звали меня к совместной молитве, да и немцы не подталкивали: иди, мол, к ним. Видно, для участия в том, что делали тибетцы, требовалась высокая степень посвящения. Они едва не целыми днями сидели на поляне кругом, без еды и питья. Многодневный обряд выглядел крайне серьёзным и очень торжественным.

Немцы, по контрасту, вели себя весьма деятельно, но мимо медитирующих лам буквально «ходили на цыпочках». Деятельность, которой они были заняты, носила вполне прикладной характер: они вовсю достраивали приют и обустраивали пути, к нему ведущие. Ещё их, по-моему, занимали военные действия, ведшиеся неподалёку: они то изучали карты местности, то оглядывали окрестности в бинокль, что-то отмечая в тех же картах, то отправлялись на разведку вместе с профессиональными альпинистами.

В результате, я была целыми днями предоставлена самой себе. Грех не воспользоваться. Благодаря репутации девочки одарённой и не от мира сего, я могла, не вызывая лишнего удивления, уходить подальше и от лам, и от лагеря – медитировать. Немцы отнеслись к моей инициативе с восторгом, ещё большим, чем во время нашего пребывания в Тибете, поскольку теперь я уходила на облюбованную полянку не от случая к случаю, а регулярно, то есть проявила способность действовать планомерно и систематично. О целях моих они не спрашивали, но, думаю, полагали, что занимаюсь в одиночестве совершенствованием мастерства.

Я проверилась всеми доступными способами. Всё в порядке, никто за мной не наблюдает. Наконец-то можно было спокойно и без спешки выходить на связь с девчонками, причём делать это в одно и то же, заранее условленное время. Перво-наперво попросила своих удостовериться, что за мной не установлено наблюдение на тонком плане. Специалисты из группы слежения дали отрицательный ответ, что придало всем уверенности.

Во время сеансов связи я постепенно, шаг за шагом передавала всю мало-мальски интересную информацию, полученную в Тибете. Когда окажусь в Берлине – такой возможности долго не представится: придётся ждать, когда мне создадут защищённый канал связи. Такой канал наши умели создавать только в привязке к местным условиям.

Честно говоря, телепатия в качестве канала точной передачи данных неудобна: слишком громоздкая схема, слишком медленно происходит формулирование сообщений, а принятие сопровождается столь же медленной проверкой. Но плюсы также очевидны: ты можешь выходить на контакт в любой момент, без рации и связника, и никто тебя не засечёт, не вычислит. Кроме горстки людей с аналогичными способностями, которым должно для этого ещё прийти в голову, что тебя надо ловить на телепатической связи с противником.

Где-то спустя неделю пребывания на склонах Эльбруса в один прекрасный момент совсем неожиданно лагерь пришёл в сильнейшее волнение. Немцы указывали друг другу размашистыми жестами на вершину горы и смотрели в бинокль, ламы пристально смотрели туда же – без всякой оптики. Без бинокля я ничего не увидела, но из громких обсуждений стало ясно, что на вершине неожиданно появился и гордо развевается огромный красный с чёрной свастикой флаг. Потом мне и посмотреть дали на это диво. Говорили с натянутым энтузиазмом о смелых альпинистах из дивизии «Эдельвейс», но при этом косились с опаской в сторону лам. И не зря.

Ламы высоких посвящений – существа достаточно прозрачные: в худшем случае, лишь слабая рябь эмоций пробегает по их лицам и энергетике. Из всех людей, кого мне довелось встретить в жизни, только Гуляка отличался ещё большей, почти идеальной степенью прозрачности.

Несмотря на всю свою просвещённую уравновешенность, ламы в данный момент выглядели мрачнее тучи. Когда глава их делегации повелительно протянул руку за биноклем, герр Кайенбург отдал прибор с очевидной неохотой. Бинокль не долго ходил по рукам: большинству жителей гор зрение и так позволяло разглядеть новое «украшение» Эльбруса. Затем глава тибетской миссии заговорил.

Я находилась далеко и не слышала слов. Эрхарт, Фриц, штурмбаннфюрер Мейер – помощник начальника экспедиции – и ещё кто-то из немцев, сбившихся в кучку, к которой я и примкнула, наблюдали сцену между своим и тибетским начальниками в большом напряжении.

Лама говорил крайне резко, сдвинув брови. Переводчик – тоже тибетец – повторял его слова тихо и нейтрально. Герр Кайенбург оправдывался, стараясь успокоить гостя, но повлиять на настроение лам ему никак не удавалось.

В конце концов, немцы в спешном порядке принялись за радиопереговоры, а ламы, вместо обычной молчаливой медитации, собрались тесным кругом и тихо, напряжённо обсуждали что-то в дальнем конце просторной луговины. Их никто не мог слышать.

Шли часы, взаимное напряжение только возрастало. Всем было не до меня, и я, удалившись к знакомому, насиженному камню, в условленный час вышла на связь. Рядом с Лидой и Женей чувствовалось присутствие кого-то посильнее. Уж не Маргарита ли Андреевна? Я поинтересовалась, всё ли в порядке. Мне передали: да, смело рассказывай! Я стала показывать картинки и с огромной скоростью получать подтверждение, как будто наши ожидали получить от меня именно эту информацию. В конце Маргарита Андреевна – это оказалась именно она! – не скрываясь, поблагодарила меня и пожелала удачи.

Ужинали немцы в подавленном молчании и ничего между собой не обсуждали. Видно, всё по делу уже было сказано на экстренном совещании, а просто трепаться не было настроения.

Утро следующего дня не принесло облегчения. Напротив, напряжённость сконцентрировалась. Состоялись короткие переговоры между представителями двух делегаций. Ламы, насколько я поняла, не собирались вступать в диалог: они лишь изложили своё решение.

Не имею понятия о подробностях, так как слушала со стороны, и не слова, а мысли и общее настроение участников, а потом ещё переспрашивала Фрица, который и сам узнал историю с чужих слов. Главное, что фашистское знамя каким-то образом нарушило всю стройную систему медитации, а то и колдовства, задуманную и осуществлявшуюся ламами. Они искали выход, но обнаружили, что исправить ничего нельзя: теперь, как ни старайся, всё пойдёт наперекосяк и результат выйдет плохой для кармы каждого из них и даже для коллективной кармы тибетского ламаизма. По изложенной причине тибетцы твердо решили прекратить свою деятельность на Эльбрусе, причём очень сокрушались, что и свернуть работы без потерь для энергетики и кармы не получится.

Выразив всё своё недовольство, они, наверное, потребовали, чтобы их вернули на родину. Но тут сила была на стороне немцев. Не дадут самолёта – и останутся ламы там, где есть. А ещё – при всём уважении: самолёт может и не долететь до места назначения. Ламам пришлось вступить в переговоры и, в итоге, они согласились двинуться дальше, как было намечено ранее, в Берлин. Немцы уж и тому обрадовались, как победе.

Флаг продолжал нагло развеваться на вершине.

Уже на следующее утро знакомый летающий сундук набрал огромную высоту и взял курс на Берлин.

Наконец-то! Вот я и приступлю к выполнению задачи, к которой меня готовили. Пойдёт игра в полную силу…

***

Николай Иванович подписал приказ об объявлении благодарности ряду сотрудников Лаборатории за блестяще проведённую операцию по срыву важного нейроэнергетического мероприятия противника на Кавказе. Подшили бумагу в секретную папку. Будет и занесение в личное дело – с менее прозрачной формулировкой.

Жаль, что не получить Таисии за эту операцию медали, а Маргарите Андреевне – ордена. Увы! Результат сложной, трудоёмкой и действительно уникальной операции существует лишь на тонком плане реальности. В реальности же «весомой, грубой, зримой», то есть физически плотной, до боли очевидной, результат ещё не проявился. Когда же проявится, не будет никакой возможности связать его напрямую с деятельностью сотрудников Лаборатории ВОРК. А сработали-то красиво!

Таисия своевременно сообщила, что на Кавказе готовится крупная нейроэнергетическая атака фашистов с привлечением лучших мистиков Тибета. Срочно были проведены консультации со специалистами. Определили уязвимые места любого колдовского ритуала. Это, в первую очередь, последовательность и порядок совершения действий, а также появление в зоне совершения ритуала не предусмотренных знаково-символических объектов. Но самым худшим знамением считаются нетерпеливые, поспешные действия субъекта, ради которого проводится колдовской ритуал, попытки преждевременного достижения им желаемой цели. На основе этой информации Маргарита Андреевна придумала водружение флага со свастикой. Эксперты проанализировали идею и одобрили.

На этом этапе к операции были привлечены коллеги из нелегальной разведки. Их специалист в кратчайшие сроки сумел спровоцировать военных альпинистов на необходимые действия. Между прочим, вот этот человек, скорее всего, получит заслуженную государственную награду. Тем более, что, по донесениям разведки, Гитлер был в ярости из-за ненужной инициативы своих альпинистов!

Группа особого назначения, специально выделенная из отрядов защиты и слежения, провела работу по нейтрализации тибетского колдовства в целом, и, в частности, по созданию предельно неблагоприятной энергетической обстановки в районе Эльбруса в момент появления флага.

План сработал на сто процентов, да ещё поставил отношения Тибета и Германии на грань срыва.