Глубокий поиск. Крылья чёрные

Тем временем, образцы минералов неумолимо подошли к концу.

– Что следующее? – бодро поинтересовалась я.

Кайенбург растерянно поискал глазами. Я отчётливо ощущала, как напряжённо ворочаются его мысли. Ему и помощь лишней пары рук была бы не лишняя, и обижать меня не хотелось. Но доверить неопытной девчонке паковать более хрупкие экспонаты – например, коллекции семян… Вся его немецкая пунктуальность начинала жалобно скулить! Знал бы герр, какая у меня сноровка всякие секретные ценности укладывать! Однако не знал – и хорошо! Всё же он выдал мне ещё какие-то образцы. Человеческие кости! Но настолько древние, что в них уже не осталось никакого воспоминания о прежних владельцах и носителях. Я начала эти реликвии заворачивать, а герр Кайенбург был так добр, что пустился в пространные объяснения о чистоте индогерманской расы и важности вопроса её происхождения.

Чем больше Кайенбург говорил, тем сильнее у меня было ощущение, что он и сам себе не верит. Что все эти камни, кости, образцы местной флоры собраны для отвода глаз. Если кто чужой спросит: что это вы везёте? А на самом-то деле…

– Впрочем, дорогая Хайке, всё это малоинтересно, – неожиданно подтвердил Кайенбург мои догадки.

Он мысли что ли читает? Ещё не хватало!

– Настоящая ценность – вы, Хайке.

Я так изумилась, что забыла смутиться, но собеседника моя реакция вполне устроила. Он самодовольно улыбнулся.

– Арийка и носитель древнего дара. Стопроцентная немка с тибетской закваской. Подлинный, не искусственный сплав Запада и Востока. Вы – будущее, Хайке. Здесь мы охотимся за мудростью древнего Тибета, за его тайными знаниями. Вы – живое воплощение всего, что мы ищем.

Я опустила глаза и прижала ладони к щекам так, как будто лицо горело от смущения. Вообще-то я была готова залиться смехом от радости, что задуманный трюк сработал идеально.

– Не смущайтесь, Хайке, привыкайте. Немке к лицу гордость! Уверен, что в Германии вас ждёт блестящее будущее.

Гордость, говорите? Я позволила себе улыбнуться, исполненная чувства тайного превосходства. Собеседник одобрительно кивнул.

– Знаете, о чём я подумал?

Риторический вопрос. Но я внезапно выпалила:

– О грехе.

И добавила на всякий случай:

– Я не знаю. Извините, господин Кайенбург.

Так иногда случается, если хорошенько настроишься на приём информации: она врывается в сознание, а ты даже не можешь понять, зачем она и к чему относится.

– Хайке, моя интуиция редко подводит. Вы – действительно находка! Да, я подумал, что совершаю двойной грех, когда держу вас в этой тёмной и скучной комнате. Во-первых, надо дать вам возможность проститься с Тибетом, где вы выросли. Уверен: вас обуревают противоречивые чувства, и вам хотелось бы остаться с ними наедине. Во-вторых, преступно занимать вашу умную головку всей этой ерундой и суетой сборов. Будет куда больше пользы, если вы помедитируете лишний раз с уважаемыми ламами или в одиночестве! Так что вы свободны, Хайке, погуляйте!

Я вежливо поблагодарила и зашагала прочь. На тюках с трофеями мне ещё в самолёте лететь бог знает как долго. Прощупаю всё, что получится. Информация – она ведь из вещи, переполненной силой, сама брызжет во все стороны!

Множество послушников вразвалочку таскали к воротам тяжёлые сундуки и огромные, бесформенные мешки. Сундуки были покрыты резьбой и цветными узорами, мешки – из простой холстины – не прорезиненная ткань, не брезент. То есть все эти ёмкости были не немецкими, а тибетскими. Что же внутри? Подарки от лам немцам? За послушниками приглядывали ламы, давали указания. Все вещи складывались у ворот. В монастыре вообще царила излишняя суета: бордовые мантии сновали туда и сюда, заходили в разные постройки, вновь появлялись во дворе.

Мой бывший молчаливый наставник подошёл, заметив меня, и пожелал доброго пути. С ним вместе был довольно важный лама, которому меня, помнится, представили, когда я только попала в монастырь. Этот дружелюбно улыбнулся и сказал по-немецки:

– Я еду с вами!

По его интонации чувствовалось, что мой статус с момента нашего знакомства повысился в его глазах. Но что такое он сказал?! Верно ли я поняла его ломаное произношение?

– Едете с нами? – уточнила я с интонацией человека, получившего приятный сюрприз.

– Да!

– Очень приятно, что именно вы…

– Не я один.

Я вопросительно и уже с неподдельной радостью взглянула на своего наставника, но тот, очевидно, поняв, о чём речь, отрицательно качнул головой.

Выяснилось, что с нами летит группа лам высоких рангов – человек двадцать: частью – из числа прибывших, частью – местные. Все они торопились и суетились. В последний момент, как обычно и бывает, требовалось многое продумать, обсудить, собрать. Привычка сохранять уравновешенность мыслей и чувств помогала ламам: они даже суетились степенно, с чувством собственного достоинства. И, тем не менее, мысли их были сосредоточены на предметах сугубо материальных. Простых монахов и послушников одолевали любопытство и чуждая просветлению зависть: кому ж не хочется полететь на самолёте и побывать в дальних краях?! Те ламы, что не уезжали, всеми силами старались поддерживать порядок и восстановить атмосферу отрешённой созерцательности. Вряд ли когда-либо их усилия были более тщетными!

Итак, все по уши заняты своими делами. Глубинная, мысленная и чувственная, тишина монастыря резко нарушена. Тот самый момент, которого я ждала неделями!

Пользуясь давно полученной привилегией ходить, где вздумается, я тихонько вышла за калитку и направилась на любимый зелёный склон, с которого вся территория монастыря открывалась, как на ладони. Пусть увидят меня, если спохватятся: вот она, Хайке, преспокойно медитирует. Да и я буду приглядывать за ними.

Я села на траву, привычно скрестив ноги…

Ничего удобного для работы с тонкими энергиями я не находила в этой позе, и теперь не нахожу. Но следовало демонстрировать приверженность тибетским традициям. Мне этот «лотос» не помогал, однако и не мешал…

Время было далеко от условленного, поэтому я настроилась на экстренный вызов.

Дежурила Женька. Мне повезло, потому что Лидочка – при всей моей любви! – менее доверчива к собственным ощущениям. Оттого она будет долго прислушиваться и перепроверять прежде, чем ответит. Это важно: она не должна случайно выйти со мной на связь без крайней необходимости. Вот Женьке уверенности не занимать!

Характерное мысленное прикосновение. Ни с чем невозможно спутать это ощущение – когда не ты думаешь о человеке, а человек сам интенсивно думает о тебе. Тем более – если хочет быть услышанным.

Я давно готовилась к этому сеансу связи, подбирала информацию и образы для её передачи. Несмотря на долгий перерыв в упражнениях, дело быстро пошло. Всё – как в радиообмене: сообщение – подтверждение приёма – следующий информационный блок; сообщение – запрос на уточнение – повторение.

Пока Женька переваривала очередной кусок сообщения, я поглядывала на монастырь: не позовут ли меня назад – и прощупывала пространство: нет ли за мной наблюдения на тонком плане.

Наконец, справились с передачей. С нас обеих, думаю, семь потов сошло: новостей-то у меня накопилось видимо-невидимо! Теперь настала моя очередь задавать вопросы и принимать информацию.

Увы, мне так много не расскажут! Вся жизнь в Лаборатории – один большой секрет. Моя голова напичкала прежними секретами, а уж новых мне знать никак не полагается. Мне ведь что интересно? Ушёл ли Игорь и успешно ли внедрился? Набрал ли товарищ Бродов новых учеников в нашу Школу? Не готовят ли девчонок к внедрению? Последнее я узнаю, когда на связь выйдет новая, незнакомая напарница, или напарник. Оставалось выяснить, все ли здоровы и нет ли у кого новостей дома, в семьях. Всё благополучно, если Женька не врёт. У Симы двоюродный брат тяжело ранен, но жив. Девчонки стараются лечить его, хоть расстояние до госпиталя очень велико. У Кати появился ухажёр – очень хороший парень, он служит, воюет. По умолчанию я догадалась, что Игорь уже где-то далеко, и Женя ничего не знает о нём.

Только я собралась попросить Женю объяснить, что происходит на Кавказе и вообще показать главные события на фронтах, как заметила Фрица, призывно махавшего мне рукой с порога трапезного корпуса монастыря. Видимо, нас ждёт прощальная совместная трапеза. Пришлось прервать связь, наскоро объяснив, что следующий сеанс состоится опять в непредсказуемое время.

На рассвете вся делегация лам выстроилась во дворе для торжественной процессии. Все были в парадных одеждах, на головах – шапки с огромными гребнями. Сопровождающие монахи держали курительницы, щедро овевая процессию благовониями. Выстроился целый оркестр: глубокий, душу пронимающий насквозь, голос труб мешался с глухими ударами барабанов и полной какафонией каких-то струнных инструментов, флейт, колокольчиков. Среди прочего, можно было разглядеть рожки из человеческой кости и белые человеческие черепа, по которым ударяли колотушками. Ламы и монахи протяжно пели низкими грудными голосами с витиеватыми модуляциями.

Ждали нас. Немцы, как ни в чём не бывало, пристроились к веренице лам сзади. Меня же кто-то из лам выхватил и толпы, едва не на руки подняв, и засунул в самую середину своего жёлто-бордового отряда. Моих новых «соплеменников» это ничуть не обескуражило. Значит, была заранее такая договорённость.

Ламы и монахи пели гимны, я запела вместе с ними, как обычно, на ходу разбирая непонятные, бессмысленные слова или заменяя их похожими звуками. Процессия двинулась. По-моему, впереди несколько человек несли длинные, расшитые флажки.

Приподнятое состояние торжественного, «праздничного» транса быстро передалось мне. Я не видела причин сопротивляться, однако и до беспамятства погружаться не собиралась. Я решила, что ламы намерены с ритуальными песнопениями загружаться в самолёт. Это меня слегка позабавило. Я даже представила, как немцы, плетясь в хвосте шествия, уговаривают себя сцепить зубы и перетерпеть церемонию до конца, дабы не обидеть своих экзотических союзников.

Между тем, не успели мы выйти за ворота, ламы на ходу одели меня в белый шёлковый балахон, тонко расшитый белого же цвета нитями. Наружу торчала только голова. Ну, и руки при желании можно выпростать.

Получилась интересная диспозиция: я – маленькая, в светящемся от белизны балахоне, с ёжиком льняных волос, выгоревших под горным солнцем, не успев отрасти, – и высоченные в своих жёлтых шапках-гребнях ламы плотно окружили меня со всех сторон. Гимны – громче, благовония – гуще. Определённо, я оказалась в центре некоего ритуала. Если б на меня была возложена роль маленького Буды, то, вероятно, меня бы торжественно несли на носилках. Но нет: я топала своими ножками.

Всё тем же неторопливым, торжественным шагом, каким начали движение, мы пересекли ущелье и стали подниматься на его противоположный склон.

Ламы аккумулировали мощную и чистую энергию, которой всё прибавлялось. Ни с чем не спутаешь: сейчас мы имели дело с Великими энергиями Светлого спектра! Что там происходит с немцами, пока не прощупывалось. Только чувствовалось, что они принимают ситуацию как должное, не нервничают и не злятся на проволочки с отъездом.

Среди неопрятного густого кустарника на крутом склоне внезапно обнаружился зиявший чернотой вход в пещеру. Один за другим все входили, не нагибаясь.

После ослепления темнотой глаза стали привыкать. Кроме того, в пещеру внесли горящие факелы. Все сопровождавшие процессию остались снаружи; смолк шумный оркестр, огорошив внезапной тишиной. Внутри пещеры оказались только двадцать избранных лам, двадцать немцев – членов экспедиции, да я.

Впервые в жизни я – в пещере, но, к счастью, не впервые – под землёй! Спасибо искусственным «пещерам» метро: оказавшись в настоящей, я не была сражена наповал и деморализована. А «соплеменники», кажется, даже поглядывали на меня с гордостью: вот какая стойкая и выдержанная ариечка!

Пещера оказалась огромной и в ширину, и в высоту. Её своды терялись в непроглядном мраке, а посередине изгибалась чистая, светлая от факельного огня река. То расширяясь, то сужаясь в каменной породе, она образовала небольшое озерцо в самой просторной части пещеры.

В пещере царил холод – как в леднике.

Мы осторожно двинулись по камням, справа от озерца по крепкому деревянному мостику перешли реку и углубились в более узкую часть пещеры. В свете факелов в прозрачной речной воде мелькнули некрупные рыбы, покрытые белой кожей вместо чешуи.

Ламы не переставали петь, но в пещере они делали это совсем тихо. Лишь эхо причудливо и таинственно подпевало нам, множа голоса.

В тёмном закутке пещеры у отвесной стены обнаружилась лестница. Самая обыкновенная металлическая лестница, по какой высотники залезают на заводские трубы. Откуда она здесь?! Вела она, между тем, в совершенно необыкновенный «тоннель». Узкая вертикальная шахта косо уходила вверх, насколько хватало света факелов.

Уверенно взявшись за холодный металл, ламы, что шли первыми, первыми полезли вверх. Остальные – за ними – каждый в свой черёд. Всё в тех же нарядных одеждах и шапках. Жаль, я не знала тогда сложного слова «фантасмагория», ибо зрелище было именно фантасмагорическим! Пение стало ещё более тихим и каким-то жалобным, и всё же светлая энергия не покидала нас.

Сколько по времени мы лезли – не знаю. Я считала ступени и впоследствии, помнится, даже передала их количество во время сеанса связи, но, едва передав, выкинула из головы цифру. Руки и ноги двигались спокойно, размеренно, лёгкий транс предотвращал и усталость, и панику от мысли, какой же глубины тот колодец, что остаётся под тобой.

Долго ли, коротко ли, наступил момент, когда мы увидели свет над головой. Карабкаться вверх по лестнице становилось, между тем, всё труднее. Впервые в жизни я поняла, что это за ощущение, когда тебе не хватает воздуха. Ну, то есть, как «впервые»? Был же ещё случай с остановкой сердца. Но тогда всё произошло стремительно, сразу началось отключение сознания, умирание. А тут – и не умираешь, и не дышишь как следует. А надо продолжать тащить своё тело всё выше… Бедный отец! Бедный Николай Иванович! Того и другого эти мучительные ощущения подстерегали и в обычной жизни на каждом шагу… Вверху и внизу я слышала тяжёлое прерывистое дыхание десятков людей. Весь колодец наполнился, как плеском воды, этим дыханием.

Тем не менее, мой наглый молодой организм и к этой ситуации как-то приспособился, я вскоре забыла о нехватке кислорода и перестала её замечать. К тому же, настал конец нескончаемому подъёму. В расширявшемся с каждым шагом проёме – свет дня, белая пелена тумана, и один за другим мы повылезали на покатый склон, покрытый снегом. Свет от снежной вершины, где мы оказались, – яркий, слепящий. Но ни солнца, ни неба над нами – один влажный туман. Сразу пробрало ледяным ветром и промозглым холодом. Хорошо, что вернувшееся медитативное состояние отчасти согревало изнутри.

Теперь мы стояли полукругом, с видом на покрытые снегом склоны и незнакомую долину внизу. Ламы распелись звонко и вольно. Мы купались в море энергии. Только немцы выглядели среди всего этого света серыми воронами: их не выталкивало из круга, но для Великих энергий они оставались непроницаемыми.

Я же задавалась вопросом: как получается, что ламы, такие просветлённые, якшаются с фашистами? Ответа не находилось. А если припомнить покои для тайных ритуалов, наполненные совсем другой энергетикой, то можно было окончательно запутаться. Зато такие аналитические упражнения служили прекрасным отрезвляющим средством от любого тибетского транса.

Церемония окончилась совершенно неожиданно для меня, поскольку не было какой-то особенной, заметной «точки». Просто ламы прекратили петь, смешали строй и стали разоблачаться. Они поснимали свои парадные шапки и положили их в котомки, а в одеяниях так и пошли дальше: куда ж их денешь? Но с меня стащили белый балахончик и тоже убрали в котомку.

Впоследствии я пыталась узнать, что за ритуал проводили ламы с моим участием. Но бывшие члены экспедиции объяснили только, что эта церемония была разработана специально для дня нашего отлёта, прямых аналогов ей нет. В чём заключалась моя роль? Не имею понятия: не было каких-то особых ощущений, кроме лёгкого трансового «похмелья».

Итак, неожиданно быстро мы собрались и двинулись в дальнейший путь по неприметной каменной тропе. Тропа, удачно прикрытая скальными выступами, оставалась свободной от снега, хотя кругом он лежал. Извиваясь, она вела нас от вершины горы вниз по склону, обращённому к новой, незнакомой долине. Если в долине с монастырём зеленела изумрудная трава, росли леса, встречались густые заросли кустарников, то здесь – насколько хватал глаз – перед нами лежало безжизненное жёлто-бурое ровное каменистое плато.

Похоже, немцы не знали дороги, так как ламы уверенно шагали по тропе впереди. Я больше не требовалась тибетцам, а по тропе, покрытой то ледком, то осыпями, шла не слишком уверенно, поэтому скоро оказалась в хвосте процессии, среди «своих». Едва заметно вечерело. Неужели не доберёмся до равнины засветло?! Немцы – то один, то другой – поглядывали на меня с возраставшим сочувствием. Глаза их в эти минуты становились даже добрыми. Вскоре я споткнулась на очередной осыпи, и Фриц – самый мягкосердечный в отряде – спросил прямо:

– Устали, Хайке?

Вообще-то запаса выносливости мне хватило бы ещё надолго, но было любопытно, что он станет делать, если я подтвержу, что устала, и я кивнула.

– Тогда полезайте ко мне на закорки! – решительно заявил Фриц.

Наклонившись, он ловко подхватил меня и устроил у себя за спиной, как рюкзак. Довольно удобно! Если бы ещё прикосновения немцев не казались мне такими же отталкивающими, как их запах!

Хоть все в отряде, без исключения, теперь обращались ко мне подчёркнуто уважительно, на «вы», но относились, конечно, как к ребёнку. Вспоминали своих собственных малых детей. Тощенькая, в бесформенном балахоне, с отрастающим белёсым пушком на голове – настоящий гадкий утёнок. Немцы восхищались мной как феноменом, но как ребёнка жалели. Именно всю силу этого своего отеческого сочувствия они и вкладывали в каждое потрёпывание по руке, поглаживание по голове, полуобъятие. Их энергетика в такие моменты становилась густой, тяжёлой, «земляной». На расстоянии она – как холодная сталь, но это – энергетика верхних уровней. А в непосредственном соприкосновении начинаешь больше ощущать энергию нижних центров.

Оказавшись сначала в руках Фрица, а потом – тесно прижатой к его спине, я чуть не задохнулась от того, что его удушливо плотная аура облепила меня со всех сторон. Справедливости ради: этот человек относился ко мне действительно очень по-доброму, но энергетика…

Дома я не испытывала ничего подобного. У тех, кто брал меня за руку, обнимал за плечи, энергетика была лёгкая и чистая. У отца – мягкая, горячая. У начальства – чёткая, простроенная. Но всегда – лёгкая и чистая. Про женщин я не говорю: женская энергетика вообще другая.

Немецкие же прикосновения мне всё время хотелось отлепить от себя, отчиститься, отдышаться. Я терпела и старалась привыкнуть. Впоследствии выяснилось, что лишь члены экспедиции обрушивали на меня такой густой поток медвежьей нежности. В научных коридорах «Аненербе», напротив, царили холодность и отстранённость, устраивавшие меня гораздо больше…

Сумерки сгущались, а наш отряд ещё не одолел спуск. Нагло продолжая ехать на закорках у Фрица, я слушала его доступные объяснения, как устроен самолёт и почему он летает, и гадала: неужели мы продолжим путь в темноте? Или станем укладываться на ночлег прямо на узкой тропе? Не угадала! За поворотом тропинки обнаружился нависший скальный выступ, а под ним – углубление вроде грота. Туда-то мы и забрались. Место было, определённо, приспособленное для ночлега многими поколениями путешествовавших: ровное, расчищенное. Мы наскоро пожевали какой-то сухомятки и улеглись, завернувшись в одеяла и спальные мешки. Меня, к сожалению, заботливо разместили в центре этой сонной композиции, и я опять оказалась облеплена и придавлена со всех сторон тяжёлой энергетикой истинных германцев.

Что любопытно: ламы, между тем, остались снаружи грота. Они и не ложились, а расселись в позах лотоса у самой тропы и погрузились в глубокую медитацию, не отличимую от сна. Сомневаюсь, чтобы ламы так же страдали от соседства немецкой энергетики, как я. Они решали какие-то свои задачи. Возможно, прощались с родными горами, которые им предстояло надолго покинуть. А возможно, они уже провидели, что им не суждено вернуться на родину.

Едва забрезжил рассвет, все, не сговариваясь, поторопились продолжить путь. Немцы наперебой предлагали нести меня: явно, вчерашний подвиг Фрица не давал им покоя. Пришлось напомнить, что я выросла в горах, и пояснить, что вчера я была утомлена, прежде всего, участием в длительной церемонии и подъёмом по бесконечной лестнице.

Дилемма не давала мне покоя: как могли эти добрые, отзывчивые, очень вежливые люди быть, вместе с тем, жестокими, безжалостными врагами? Как им удаётся, умея любить своих близких, детей, друзей, в то же время, остальных людей и за людей-то не считать, одобрять жестокости, зверства, приветствовать несправедливую войну? Может, конкретно эти мирные исследователи составляют исключение из фашистских правил? Да только они же с такой алчной радостью говорили об оккупации Кавказа…

Пока я пыталась уложить в голове вещи, которые считала несовместимыми, мы очутились уже почти у подножия той горы, на снежной вершине которой провели прошлый день. Внезапно кто-то из отряда замер и первым принялся вглядываться в небо. Все последовали примеру. Далёкий гул моторов! Чёрные точки над невысоким хребтом вдали.

Точки превратились в кресты, и стало видно, что летят, низко гудя, два крупных пузатых самолёта, а их сопровождает целая эскадрилья машин помельче, в которых я узнала «юнкерсы». Самолёты снижались. Казалось, они цепко вглядываются в равнину, выбирая самое подходящее место для посадки.

В нараставшем гуле Юнкерсов ожили чёрные ночи прифронтовой Москвы. И вопрос по поводу добрых немцев, не ведающих о войне, резко перестал меня беспокоить.

Самолёты, примерившись к месту посадки, пошли на круг. Продолжая шагать вперёд, мы потеряли их из виду за кустами и камнями. К моменту, когда мы вышли на равнину, последний из эскадрильи уже подрулил и глушил мотор.

Затем обнаружилось, что караван со всеми вещами экспедиции и подарками лам, который выдвинулся в путь вчера одновременно с нашей процессией, уже прибыл на место и ожидал нас. Началась погрузка. Один громадный Хенкель должен был принять лам с их поклажей и частью вещей экспедиции. Другой принял в своё толстое чрево остальные вещи и весь немецкий отряд, включая меня. Бомбардировщики же снабдили Хенкели дополнительным запасом топлива, который специально для этого несли. Вся кавалькада стартовала, как выяснилось, из Бирмы, оккупированной дружественными фашистам японцами. На Кавказ полетят только транспортники – рекордно высотным и дальним маршрутом. Для этого штучную модификацию машины, предназначенную именно для рекордов, ещё больше усовершенствовали. Салон был оборудован так, чтобы чувствовать себя относительно комфортно на высоте нескольких тысяч метров, иными словами: не замёрзнуть насмерть и свободно дышать. Однако кислородные маски всё же имелись, и без них в этом перелёте не обошлось.

Полёт на самолёте превратился в огромное разочарование.

Я ждала этого момента с нетерпением и трепетом: сейчас увижу горы и долины, землю и реки с невообразимой высоты! Но, едва завидев издалека чёрное чудовище, заподозрила неладное. Окон-то в этой громадине не было! За исключением стеклянного фонаря кабины.

Залезать по узкой лесенке на крыло, а далее – сквозь низкое закруглённое отверстие в металлическом корпусе – внутрь здоровенной туши самолётища было неудобно и страшно – как будто меня опять запихивали в сундук! Внутри оказалось дико тесно от вещей и людей. Тускло светили лампы. Мне отвели довольно удобное место на каких-то мягких тюках; можно и отдохнуть, и с комфортом поспать. Я, выяснив, где в самолёте что находится, искренне посетовала, что надеялась увидеть землю, как видят её птицы. Мне объяснили, что заходить посторонним в кабину во время пилотирования строго воспрещено, но всё же похлопотали за меня перед пилотом. Тот лично обратился ко мне с забавно подчёркнутым уважением – как к маленькому ребёнку:

– Я скажу, когда будет можно, и вы зайдёте, Хайке. Не прощу себе, если вы не увидите землю и море сверху и не заболеете небом!

В металлическом «мешке» было душно и невероятно тоскливо. Все, кроме одной, лампы погасили. Безвыходная темнота давила. Потом – страшный грохот и нарастающая вибрация. Конец Света!

К счастью, пилот не забыл обещания, но прошла целая тягостная вечность прежде, чем меня пригласили в кабину. Удивительное ощущение – когда горные пики под тобой кажутся игрушечными и подёрнуты таинственной дымкой, когда облака проплывают внизу – более объёмные и выразительные, чем горы, а небесная синева – гуще краски в тюбике художника, плотнее шёлка. Белые вершины и бурые хребты уходят чередой под крыло, а на них неумолимо наплывает зелень, подёрнутая ещё более густой дымкой, перевитая бледными лентами – голубыми, жёлтыми, бурыми. А на смену зелени плывёт пустота. Сплошное голубое марево. Неужели мы так высоко забрались, что Земли теперь не видно вовсе?!