- -
- 100%
- +
— Вижу, — ответила Ксения, не отрывая взгляда от экранов. — Эпицентр — на сорок метров глубже, чем вчера. Они уходят вниз. В подземные коммуникации.
— Не уходят, — поправил Артём, увеличивая масштаб карты. — Строят. Смотри, характер пульсации слишком ровный. Слишком организованный. Они не бегут, они расширяют свой город. Иерихон.
Ксения нервно отпила кофе и сморщилась — напиток был обжигающе горячим, но она, казалось, не замечала боли.
— Дронов уже в курсе. Ждёт тебя в кабинете. Срочно.
— Рановато для разноса, — пробормотал Артём, поднимаясь из кресла. Мышцы ныли после вчерашнего погружения, а в левом плече пульсировала тупая боль — память о борьбе с Сергеем в вязком воздухе «Виты».
— Это не разнос, — Ксения впервые оторвала взгляд от мониторов и посмотрела на него. В её серых глазах плескалась тревога. — Полковник получил директиву из Центра. Высший приоритет. Артём, они хотят закрыть линзу. Полностью.
Коридоры базы встретили Артёма привычным гулом генераторов. Сквозь толстые стены убежища, построенного ещё до Коллапса как противоатомный бункер, а затем переоборудованного под Центр Темпорального Контроля, пробивалась мелкая, почти незаметная дрожь. Так вибрировало само время, проходя сквозь силовые фильтры защитного контура. Те, кто работал на базе больше года, переставали замечать эту дрожь, как перестают замечать тиканье часов. Но Артём чувствовал её всегда. Каждая клетка его тела, прошедшего через десятки погружений, резонировала с ритмами аномалий.
Кабинет полковника Дронова находился в самом сердце базы, за тремя уровнями биометрической защиты. Массивная стальная дверь, способная выдержать прямое попадание темпоральной волны класса «цунами», была приоткрыта. Артём шагнул внутрь и замер на пороге.
Полковник был не один.
В кресле для посетителей сидел человек в штатском. С первого взгляда Артём определил — не военный. Слишком мягкие, рассеянные движения, слишком задумчивый, отсутствующий взгляд. Гость был одет в дорогой, но изрядно помятый костюм, а в петлице его пиджака поблёскивал значок — три серебряные спирали, переходящие одна в другую. Символ Института Хронологических Исследований. Тех самых учёных, которые предсказали Коллапс за три года до его начала и которым никто не поверил.
— Разрешите войти, товарищ полковник? — формально спросил Артём, хотя уже стоял внутри.
— Входи, Лоцман, входи, — Дронов, грузный мужчина с седым ёжиком волос и усталыми глазами, махнул рукой. — Знакомься. Доктор Левин, физик-хронолог. Прибыл к нам прямо из Центра. У него к тебе разговор.
Доктор Левин поднялся с кресла и шагнул к Артёму, протягивая руку. Рукопожатие у него было вялым, невесомым, словно он боялся причинить боль. Вблизи Артём разглядел, что учёному на вид было лет пятьдесят, но глубокая сетка морщин вокруг глаз и залысины на высоком лбу добавляли ему ещё десяток. Он напоминал профессора, которого только что выдернули из лаборатории, не дав времени причесаться.
— Рад познакомиться, — голос у доктора оказался неожиданно низким, басовитым. — Я изучал ваши рапорты, Артём Викторович. Все погружения за последние два года. Вы — уникальный специалист.
— Спасибо, — Артём осторожно высвободил руку. — Но, судя по вашему присутствию здесь в такую рань, речь не о комплиментах.
— Верно, — Левин вздохнул, поправил очки в тонкой золотой оправе и обернулся к Дронову. — Полковник, позвольте мне начать? Это сэкономит время.
Дронов кивнул, опускаясь в своё кресло. Он выглядел плохо — даже хуже, чем обычно. Под глазами залегли тени, а на столе перед ним стояла початая бутылка содовой и несколько пузырьков с лекарствами. Артём знал, что у полковника проблемы с сердцем, обострившиеся после того, как его сын попал в линзу в первые дни Коллапса и был эвакуирован с необратимыми повреждениями темпоральной коры мозга. Сейчас парень жил в специализированном пансионате, не узнавая отца.
Доктор Левин подошёл к настенному экрану, коснулся сенсора. На тёмной панели вспыхнула сложная диаграмма — трёхмерная модель аномалии Четырнадцать-Бис, снятая вчера, сразу после ухода Артёма.
— Вот, полюбуйтесь, — Левин провёл пальцем по пульсирующему центру. — Это не просто линза. Это полноценная темпоральная воронка с признаками самоорганизации. Люди внутри, сами того не понимая, создали нечто вроде биологического реактора, работающего на энергии искривлённого времени. Они не просто живут в замедлении — они им управляют.
— Я это уже понял, — Артём поморщился, потирая плечо. — На собственной шкуре.
— Нет, вы поняли не всё, — Левин покачал головой. — Вы видели верхушку айсберга. Тех, кто стоит с ножами. Но внутри линзы есть и другие. Дети, о которых вы сообщили. Они — ключ. Понимаете? Люди, рождённые в условиях темпоральной аномалии, обладают совершенно иной физиологией. Их биологические часы синхронизированы с ритмом линзы. Они воспринимают время иначе на фундаментальном уровне.
— К чему вы клоните? — Артём начинал терять терпение.
— К тому, — доктор снял очки и начал протирать их платком, — что Хроноколлапс прогрессирует. Внешний мир, наш с вами мир, разрушается. Каждый день частота аномалий увеличивается на полтора процента. Если так пойдёт дальше, через три-четыре года вся планета превратится в одну гигантскую линзу. И она схлопнется. Это будет конец.
— Я знаю, — глухо произнёс Артём. — Нам это твердят на каждом инструктаже.
— Но вы не знаете решения, — Левин надел очки и остро глянул на него. — А я его нашёл. Точнее, мы нашли. Группа учёных в моём Институте. Единственный способ остановить Коллапс — это ликвидировать источник дисбаланса. Первичную аномалию. «Нулевой разрыв», из которого всё началось.
— Это теоретически возможно? — Артём перевёл взгляд на Дронова. Полковник молчал, барабаня пальцами по столу.
— Теоретически — да, — кивнул Левин. — Но есть нюанс. Чтобы закрыть первичную аномалию, нужен ключ. Генератор стабильного темпорального поля, который сможет наложиться на разрыв и «сшить» его. Мы не можем создать такой генератор искусственно. Все наши попытки провалились. Но мы можем взять его у тех, кто уже управляет временем.
— Вы хотите использовать детей? — Артём шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Выживших из линзы? Как какой-то биологический материал?
— Я хочу их спасти, — жёстко произнёс Левин, и его мягкое профессорское лицо внезапно затвердело, прорезалось резкими складками. — Всех, включая тех, кто живёт в Иерихоне. Если мы закроем первичную аномалию, все вторичные линзы начнут схлопываться. Но не мгновенно, а постепенно, давая возможность эвакуировать людей. Однако для этого нужен ключ. Живой ключ. Ребёнок, рождённый внутри линзы, чей организм является естественным темпоральным стабилизатором. Вы понимаете, о чём я?
Артём молчал. В висках стучало. Он понимал. Слишком хорошо понимал.
— Вы хотите, чтобы я пошёл туда и выкрал одного из детей Сергея? — медленно проговорил он. — Чтобы использовать его как… инструмент?
— Я хочу, чтобы вы провели эвакуацию, — поправил Левин. — Спасли всех, кого сможете. Но в первую очередь — одного из детей. Того, кто родился в самом сердце линзы. Только он способен генерировать поле нужной частоты. Без него мы бессильны.
— Товарищ полковник, — Артём повернулся к Дронову. — Вы поддерживаете этот… план?
Дронов тяжело поднял голову. В его глазах, обычно холодных и властных, сейчас стояла мука.
— Артём, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я потерял сына из-за этих проклятых линз. Я каждый день вижу, как мир разваливается на куски. Если есть шанс остановить это — пусть даже самый малый — я обязан его использовать. Приказ из Центра уже подписан. Операция «Шторм» переходит в активную фазу. Ты — ведущий водолаз. Тебе и выполнять.
— А если они не захотят отдавать детей? — Артём уже знал ответ, но должен был спросить.
— Тогда применяй силу, — Дронов произнёс это ровно, без эмоций. — В рамках протокола.
— Протокол «Шторм» разрешает применение парализаторов и усыпляющего газа, — вмешался Левин. — Никакого летального оружия. Дети не должны пострадать. Они слишком ценны.
— Ценны, — горько повторил Артём. — Вы говорите о них, как о подопытных крысах.
— Я говорю о них как о единственной надежде человечества! — Левин повысил голос, но тут же осёкся, взял себя в руки. — Поймите, Артём Викторович. Я не чудовище. Я учёный. Я вижу цифры. Если мы ничего не сделаем, погибнут все — и те, кто в линзах, и те, кто снаружи. Эти дети — не жертва. Они — спасение. Для себя, для своих родителей, для всего мира.
В кабинете повисла тишина. Где-то в глубине базы мерно гудел генератор. Артём смотрел на карту аномалии, на пульсирующее сердце Иерихона, и перед его глазами снова вставали лица колонистов. Просветлённые, спокойные лица людей, нашедших свой рай в безмолвии замедленного времени. И лицо Сергея, искажённое яростью, когда он говорил о возвращении в «ад».
— Мне нужны гарантии, — произнёс наконец Артём. — Что ребёнка не будут мучить. Что его родителям дадут право выбора. Что после закрытия первичной аномалии им позволят жить нормальной жизнью.
— Гарантии? — Левин горько усмехнулся. — Какие гарантии вы хотите в мире, где время течёт сквозь пальцы, как вода? Я могу дать только слово. Слово учёного, который посвятил жизнь изучению этого бедствия. Мы сделаем всё возможное, чтобы минимизировать страдания.
— Мне нужно время подумать, — Артём шагнул к двери.
— У вас нет времени, — бросил в спину Левин. — Аномалия Четырнадцать-Бис расширяется. Через сорок восемь часов она достигнет критического порога. Тогда даже я не смогу гарантировать, что эвакуация вообще будет возможна. И ещё кое-что… — он замялся. — Ваша жена. Вы ведь до сих пор её ищете?
Артём замер, не оборачиваясь.
— Что вам известно о моей жене?
— То же, что и вам. Она пропала два года назад в аномалии класса «мираж». Такие линзы нестабильны, они мигрируют. Но компьютерное моделирование показывает, что все мигрирующие линзы в этом секторе подпитываются от одной и той же первичной аномалии. Если мы закроем разрыв, мы сможем отследить все вторичные карманы и эвакуировать застрявших. Включая вашу жену.
Артём медленно повернулся. Левин смотрел на него без тени торжества — только усталость и странное, почти отеческое сочувствие.
— Вы манипулируете мной, доктор.
— Да, — просто согласился Левин. — Но это не делает мои слова ложью. Закрыв разрыв, вы получите шанс вернуть жену. Оставив всё как есть, вы потеряете и её, и дочь, и весь этот мир. Выбор за вами, Артём Викторович. Но прошу вас — решайте быстрее. Часы тикают. В прямом смысле этого слова.
Дом встретил Артёма запахом подгоревшей яичницы. Алиса стояла у плиты, мрачно разглядывая почерневшую сковороду, и даже не обернулась на звук открывающейся двери. Её светлые волосы, унаследованные от матери, были собраны в небрежный пучок, а на плечах болталась старая, великоватая ей футболка с эмблемой какого-то древнего рок-фестиваля.
— Пригорело? — спросил Артём, снимая куртку.
— Время скачет, — буркнула она, выключая плиту. — Поставила таймер на три минуты, а оно пролетело за секунду. Или наоборот, за десять. Не пойму. Всё плывёт.
Она наконец повернулась, и Артём увидел её лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Алиса не спала. И, судя по всему, не спала уже давно.
— Ты как? — он шагнул к ней, но она отступила, выставив перед собой ладонь.
— Нормально. Что ты хотел? Обычно ты не возвращаешься среди дня.
Артём замялся. Он и сам не знал, зачем приехал. Наверное, хотел увидеть дочь перед тем, как принять решение. А может, просто тянул время, избегая неизбежного возвращения в линзу.
— Разговор есть, — сказал он, присаживаясь на табурет. — Серьёзный.
Алиса насторожилась. Она выключила воду, которую пустила было в раковину, и села напротив, скрестив руки на груди. Совсем как мать. Тот же жест, та же линия скул, тот же упрямый подбородок. Артём почувствовал укол в сердце.
— Ты ведь знаешь, чем я занимаюсь, — начал он. — Я спасаю людей из линз.
— Знаю, — кивнула она. — Ты герой.
В её голосе не было ни восхищения, ни гордости. Только констатация факта. Или, может быть, обвинение.
— Вчера я нашёл необычную линзу, — продолжил Артём. — В ней живут люди. Много людей. Они создали там свой мир. Со своими законами, со своей верой. У них есть дети, рождённые внутри аномалии.
Алиса слушала молча, но в её глазах что-то мелькнуло. Интерес? Понимание?
— И теперь моё начальство хочет, чтобы я пошёл туда снова, — Артём смотрел на свои руки. — Чтобы я забрал одного из этих детей. Потому что он якобы может помочь остановить Хроноколлапс.
— И ты пойдёшь? — тихо спросила Алиса.
— Я ещё не решил.
— А что будет с теми людьми? С их миром?
— Если первичную аномалию закроют, все линзы начнут схлопываться. Их мир исчезнет.
Алиса встала и подошла к окну. За грязным стеклом клубился серый туман — очередной выверт погоды, ставшей такой же нестабильной, как время. Где-то вдалеке, над центром города, небо озарялось бледными сполохами темпоральных разрядов.
— Ты когда-нибудь задумывался, — медленно произнесла она, не оборачиваясь, — что было бы, если бы мама не попала в линзу? Если бы она была здесь?
— Каждый день задумываюсь, — признался Артём.
— Нет. Ты думаешь о том, как её вернуть. А я думаю о том, почему она ушла.
— Она не уходила. Это был несчастный случай.
— Ты уверен? — Алиса повернулась, и в её глазах стояли слёзы. — Ты знаешь, что она делала в том районе за минуту до исчезновения? Я знаю. Я видела её телефон. Она переписывалась с кем-то из Института Хронологии. Она искала способ войти в линзу. Добровольно.
Артём почувствовал, как леденеют пальцы.
— Ты врёшь.
— Зачем мне врать? — Алиса усмехнулась, смахивая слезу. — Мама устала. Устала от этого бешеного мира, от гонки, от новостей про Коллапс. Она говорила, что время — это болезнь. Что мы все больны скоростью. Она хотела найти покой. И она его нашла. В линзе.
— Это невозможно, — Артём сжал виски. — Она не могла так поступить. У неё была ты. Был я.
— Был ты, — повторила Алиса. — Ты, который всё время проводил на базе. Ты, который спасал чужих людей, пока твоя собственная семья разваливалась. Ты думаешь, мама ушла только от мира? Она ушла и от тебя тоже.
Тишина, повисшая в кухне, была тяжелее, чем темпоральное поле в эпицентре аномалии. Артём смотрел на дочь и не узнавал её. Когда она успела стать такой взрослой? Такой жёсткой? Такой безжалостной в своей правоте?
— Почему ты не сказала мне раньше? — выдавил он.
— Потому что боялась, что ты сорвёшься. Уйдёшь в линзу за ней и не вернёшься. А так у меня хотя бы оставался отец. Пусть и призрачный.
Артём закрыл лицо ладонями. Перед глазами поплыли цветные пятна. Жена, смеющаяся на пляже. Жена, читающая книгу в кресле. Жена, целующая Алису перед школой. И жена, добровольно шагающая в сердце темпоральной аномалии, чтобы навсегда исчезнуть из этого мира. Которая из этих картин была настоящей? Может быть, все. А может быть, ни одна.
— Зачем ты мне это говоришь сейчас? — спросил он глухо.
— Затем, чтобы ты понял, — Алиса подошла и положила руку ему на плечо. — Эти люди в Иерихоне. Они ведь не враги. Они такие же, как мама. Они нашли убежище от хаоса. Может быть, не надо их спасать? Может быть, им там лучше?
— Их мир исчезнет в любом случае, — Артём поднял голову. — Если мы не закроем первичную аномалию, погибнут все. И они тоже.
— А если закроете — погибнут только они?
— Нет. Учёные говорят, что линзы будут схлопываться медленно. Можно будет эвакуировать почти всех.
— «Почти», — повторила Алиса. — Какое удобное слово.
Она убрала руку и отошла к двери.
— Ты уже решил, — сказала она тихо. — Ты пойдёшь туда и сделаешь то, что они говорят. Потому что ты — солдат. Потому что приказ. Потому что так правильно. Да?
Артём молчал. Она была права. Решение уже созрело в нём, пока он ехал домой. Пока слушал Левина. Пока смотрел в усталые глаза Дронова.
— Я должен, — сказал он наконец. — Ради тебя. Ради всех.
— Ради меня? — Алиса горько рассмеялась. — Ты даже не знаешь, что для меня лучше.
Она вышла из кухни, хлопнув дверью своей комнаты. Звук ударил по натянутым нервам, и Артём вздрогнул. В настенных часах что-то щёлкнуло, и стрелка секундомера закрутилась в обратную сторону. Ещё один признак прогрессирующего Коллапса. Время вытекало сквозь трещины реальности, как вода из пробитого аквариума.
Он посидел ещё немного, глядя на остывшую яичницу, а затем достал телефон и набрал номер базы.
— Ксения? Это Лоцман. Я согласен на операцию. Готовьте снаряжение для глубокого погружения. И свяжись с Левином. Пусть объяснит, как именно я должен найти этого ребёнка.
База встретила Артёма лихорадочной суетой. Коридоры гудели от топота ног, в операторской надрывно пищали датчики, а на главном экране пульсировала трёхмерная модель Аномалии Четырнадцать-Бис, переливающаяся тревожными оттенками красного и оранжевого. Линза продолжала расти. Она уже поглотила два соседних квартала и подбиралась к старой станции метро, уходя корнями глубоко в подземные коммуникации.
Ксения встретила его в шлюзовом отсеке, где техники готовили скафандр к новому погружению. Девушка выглядела измученной — она явно не спала с момента его ухода. В руках она держала планшет, на котором бежали строки технических спецификаций.
— Обновлённые данные, — произнесла она, протягивая планшет Артёму. — Доктор Левин прислал расчёты. Ребёнок, который нам нужен, должен быть первенцем, рождённым в ядре линзы. У него будет особый темпоральный след — двойная синусоида на частоте ноль-восемь. Скафандр настроен на поиск этого сигнала.
— Первенец, — повторил Артём, вчитываясь в данные. — И сколько ему лет?
— По нашим оценкам — около шестидесяти субъективных лет. Физиологически — примерно двенадцать-тринадцать. В линзе с градиентом тысяча к одному старение замедляется, но не останавливается полностью.
— Шестьдесят лет, — Артём покачал головой. — Это не ребёнок. Это старик в теле подростка.
— Именно поэтому он — ключ, — Ксения пожала плечами. — Шестьдесят лет, прожитые внутри аномалии, сделали его темпоральное поле идеально стабильным. Он — живой якорь, который держит линзу от коллапса. Если мы заберём его, аномалия начнёт схлопываться.
— И сколько времени будет у остальных на эвакуацию?
— По расчётам Левина — около сорока минут объективного времени. Для них, внутри, это будет около трёх недель. Достаточно, чтобы подготовиться.
— Если они захотят эвакуироваться.
Ксения ничего не ответила. Она знала, что шансы на добровольную эвакуацию близки к нулю. Колонисты Иерихона не считали себя заложниками. Они считали себя свободными людьми, создавшими утопию в мире вечного покоя. И они будут защищать эту утопию до последнего.
Техники закончили настройку скафандра и отступили, приглашая Артёма облачаться. Он скинул куртку, оставшись в термобелье, и шагнул в распахнутую оболочку хроно-доспеха. Сервоприводы зажужжали, подгоняя сегменты брони по фигуре. Холодок датчиков коснулся позвоночника, на визоре зажглись строки телеметрии.
— Связь будет работать с задержкой, — предупредила Ксения. — Линза расширилась настолько, что сигнал придётся ретранслировать через три буферные станции. Каждое твоё слово будет идти до нас около минуты.
— Принял.
— И ещё… — она замялась. — Артём, будь осторожен. Дронов приказал готовить группу быстрого реагирования. Если ты не выйдешь на связь через шесть часов, они пойдут следом с полным боевым арсеналом.
— Шесть часов, — усмехнулся Артём, проверяя герметизацию шлема. — Внутри это будет почти год. Если я задержусь, они встретят уже не колонию, а целую империю.
Шлюзовая камера встретила его знакомым гулом нагнетаемого воздуха. Защитное поле замерцало, отсекая реальность базы. Артём сделал шаг вперёд, и мир вокруг него начал замедляться.
Граница линзы встретила его плотной стеной дождя. Но теперь этот дождь был другим. Капли не висели неподвижно — они медленно, очень медленно ползли вниз, как густой сироп, стекающий по стеклу. Градиент изменился. Линза стала глубже. Тысяча двести к одному, подсказал скафандр.
Артём двинулся по знакомому маршруту — через застывшие автомобили, мимо вывески аптеки «Вита». Но аптека изменилась. Стеклянные двери были заварены изнутри металлическими листами, а на фасаде красовалась надпись, выведенная чем-то белым, похожим на мел: «Здесь был храм. Мы ушли глубже».
Они покинули это место. Ушли в подземные коммуникации, как и предполагала Ксения. Артём сверился с картой. Ближайший вход в метро находился в трёхстах метрах к востоку. Он двинулся туда, огибая остовы машин и обломки рекламных щитов.
Улица была пуста, но скафандр фиксировал множественные темпоральные сигналы на периферии. За ним наблюдали. Колонисты знали, что он вернулся.
Вход в метро зиял чёрным провалом. Ступени уходили вниз, в темноту, и оттуда тянуло холодом и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом озона. Так пахло концентрированное время. Артём включил инфракрасный обзор и начал спуск.
На платформе его ждали.
Их было пятеро. Те же грубые одежды, те же спокойные лица. Но теперь в руках у них были не ритуальные кинжалы. Двое держали устройства, отдалённо напоминающие арбалеты, только вместо болтов в них были вставлены какие-то светящиеся кристаллы. Остальные стояли с пустыми руками, скрестив их на груди.
— Мы знали, что ты вернёшься, — произнёс один из них, высокий мужчина с седой бородой. — Отец Сергей предупредил нас. Ты пришёл за Дитём Вечности.
— Мне нужно поговорить с Сергеем, — Артём остановился на расстоянии десяти метров, держа руки на виду. — Это важно. Речь идёт о выживании всех — и вас, и нас.
— Выживание, — седобородый усмехнулся. — Ты всё ещё цепляешься за этот термин. Для вас выживание — это бег. Бег от секунды к секунде. А мы научились стоять. Мы научились быть. Нам не нужно ваше «выживание».
— Послушайте, — Артём старался говорить спокойно. — Линза, в которой вы живёте, нестабильна. Она расширяется. Через двое суток она достигнет критического порога. Если ничего не сделать, она схлопнется, и вы все погибнете. Не замедлитесь — просто исчезнете.
— Отец Сергей говорил иначе, — вставил один из арбалетчиков, молодой парень с горящими глазами. — Он говорил, что Великое Замедление поглотит весь мир и наступит Царство Вечности. А вы, внешние, исчезнете, как дурной сон.
Артём понял — переубеждать этих людей словами бесполезно. Они жили в другом информационном поле, в другой системе координат. Сергей создал для них не просто колонию — он создал религию. И они были её апостолами.
— Я хочу видеть Сергея, — повторил он. — Если он ваш лидер, пусть он решит, что со мной делать. Или вы боитесь, что я скажу ему правду?
Седобородый колебался. Затем медленно кивнул.
— Иди за нами. Но без фокусов. Если попытаешься применить оружие — Дети Вечности разорвут твоё время на лоскуты.
Они двинулись в тоннель. Вглубь, в самое сердце Иерихона.
Подземный город колонистов поражал воображение. То, что начиналось как станция метро, превратилось в многоуровневое поселение с жилыми отсеками, гидропонными фермами и даже чем-то вроде рыночной площади. Повсюду горели те же странные биолюминесцентные светильники, которые Артём видел в аптеке. Они излучали мягкий, успокаивающий свет, под который хотелось замедлиться, остановиться, замереть.
На стенах тоннеля были высечены барельефы. Спирали времени, люди, стоящие в кругу, дети, тянущие руки к свету. Это была уже не примитивная наскальная живопись — это было искусство. Высокое, сложное, наполненное смыслом. За шестьдесят лет субъективного времени колонисты не просто выжили — они создали культуру.
Их провожали взглядами. Десятки, может быть, сотни людей выходили из своих жилищ, чтобы посмотреть на чужака. Среди них действительно были дети — разных возрастов, от младенцев на руках матерей до подростков с серьёзными, взрослыми глазами. Артём чувствовал, как скафандр фиксирует десятки темпоральных сигналов, и каждый из них был уникален. Дети, рождённые в линзе, действительно обладали особыми полями. Они были другими. Они были детьми нового времени — в самом прямом смысле.
Центральный зал Иерихона располагался в бывшем машинном отделении метро. Огромное помещение с высоким сводчатым потолком было переоборудовано в нечто среднее между тронным залом и храмом. В центре, на возвышении из старых шпал, стоял трон, собранный из металлических конструкций и украшенный светящимися кристаллами. А на троне сидел Сергей.
Он изменился. За те часы, что прошли снаружи, здесь миновали недели. Сергей похудел, черты его лица заострились, а в волосах прибавилось седины. Но глаза — глаза остались теми же. Спокойными, проницательными, чуть насмешливыми.