Нулевое давление

Глава 1. Точка невозврата

Тишина на космической станции никогда не бывает абсолютной. Это первое, что усваивает каждый, кто провёл на орбите больше суток. Гул вентиляторов системы жизнеобеспечения, мерное жужжание гиродинов, поддерживающих ориентацию, щелчки реле в бесчисленных электрических цепях, шипение клапанов в контурах терморегуляции — всё это сливается в непрерывную, почти музыкальную партитуру, к которой привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать. Мозг отфильтровывает фоновый шум, как житель мегаполиса перестаёт слышать гул автомобилей за окном. Но когда эта партитура вдруг меняет тональность, когда в неё вплетается нота, которой там быть не должно, — это действует как удар электрическим током. Именно так всё и началось. Со звука.

Алексей Руднев находился в американском сегменте, в лабораторном модуле, когда услышал его — тонкий, пронзительный свист, переходящий в ультразвук. Звук был настолько высоким, что казалось, он проникает не через уши, а прямо через кости черепа, резонируя где-то в глубине мозга. Руднев замер. Рука, державшая планшет с данными эксперимента по кристаллизации белков, инстинктивно сжалась так, что побелели костяшки пальцев. Он знал этот звук. Знал теоретически, по многочасовым тренировкам в Центре подготовки космонавтов, по бесконечным инструктажам и симуляциям нештатных ситуаций. Это был свист стравливаемого в вакуум воздуха. Разгерметизация.

Первая мысль была предательски банальной, почти глупой: «Этого не может быть. Это учебная тревога». Но тут же мозг, натренированный годами предполётной подготовки, отбросил спасительную ложь. Учебные тревоги объявляются по громкой связи, с чёткой, отработанной формулировкой на двух языках. Сейчас громкоговорители молчали. Молчали и сигнальные сирены. Был только этот леденящий душу свист, который становился всё громче и пронзительнее с каждой секундой.

— Внимание, экипаж! Доложить о местонахождении и статусе! — голос командира экипажа, Майкла Донована, раздался из динамиков внутренней связи, перекрывая нарастающий шум. Говорил он по-английски, но Руднев понимал его без малейшего напряжения, как родной язык. Пять лет в международных экипажах сделали своё дело. Голос Донована был спокоен, даже слишком спокоен, но в нём уже слышался тот особый металлический оттенок, который появляется у человека, мгновенно мобилизовавшего все внутренние ресурсы перед лицом смертельной опасности.

— Иванова, японский модуль, слышу свист. Давление падает! — голос Анны, единственной женщины в экипаже, звучал сдавленно, но без паники.

— Накамура, здесь же! Подтверждаю! Утечка в районе стыковочного узла! — голос японского астронавта был быстрым, слова налетали друг на друга.

— Руднев, лабораторный модуль. Свист слышу. Давление в норме пока, — отозвался Алексей, уже отталкиваясь от поручня и направляя своё тело в сторону переходного люка. В невесомости каждое движение должно быть точным и экономным. Паника здесь — верный способ убить себя раньше, чем это сделает вакуум. Он скользнул в узкий лаз, соединяющий модули, цепляясь пальцами ног за знакомые выступы. Мышцы работали на автомате, тело само вспоминало привычную геометрию станции, в то время как сознание лихорадочно перебирало варианты. Что могло стать причиной? Микрометеорит? Столкновение с фрагментом космического мусора? Катастрофическая усталость металла? Всё это было возможно, но крайне маловероятно. Системы слежения за космическим мусором на Земле должны были предупредить об опасном сближении за несколько часов. Метеоритный поток такой силы, чтобы пробить многослойную обшивку модуля? Тоже рассчитывается и отслеживается.

Он выбрался в центральный, самый широкий сегмент станции, и сразу увидел остальных. Анна Иванова уже была в скафандре, только без шлема и перчаток. Её лицо, обычно спокойное и даже чуть насмешливое, сейчас было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Она профессионально быстро проверяла герметичность соединений на своём костюме. Рядом Тору Накамура, ещё не успевший облачиться, помогал ей застегнуть замки на спине. Командир Донован висел у главного пульта управления, его пальцы летали над сенсорными панелями, вызывая схемы гермоотсеков и показания датчиков давления.

— Падение на три миллибара в минуту в японском модуле и переходном отсеке, — констатировал он, не оборачиваясь. — Локализовать пробоину не удаётся. Размер, судя по скорости утечки, значительный. Всему экипажу — немедленно приступить к эвакуации.

— Майкл, может, попробуем загерметизировать аварийный отсек? — спросила Анна, уже натягивая гермоперчатки. — У нас есть наборы для экстренного ремонта.

— Нет времени, Аня. — Донован наконец повернулся, и его взгляд, холодный и цепкий, скользнул по лицам коллег. — Скорость утечки растёт. Свищ, скорее всего, расширяется. Мы не знаем, была ли это серия ударов. Через считанные минуты давление упадёт ниже критического во всём этом секторе. Приказы не обсуждаются. Все в «Союз» и «Дракон». Делимся: Иванова, Накамура — со мной в «Союзе». Руднев — ты на «Драконе». Ты ближе к нему, и это самый быстрый вариант. Уводим оба корабля. Место встречи — расчётная точка ожидания, орбита двести на триста, связь по аварийному каналу.

Руднев знал, что это единственно верное решение. Пытаться найти и залатать пробоину в условиях нарастающей разгерметизации, когда ты не знаешь ни точного места, ни характера повреждения, было бы безумием. Можно потратить драгоценные минуты и остаться ни с чем, когда пути к отступлению уже будут отрезаны. Космос не прощает ошибок. Здесь нельзя полагаться на авось. Здесь действует только холодный расчёт и жёсткое следование протоколам. Но даже понимая всё это разумом, он почувствовал, как где-то глубоко внутри, под толщей профессиональной выдержки, зарождается тугая, холодная пружина страха. Не за себя — за станцию. За тот общий дом, который они строили и поддерживали на орбите десятилетиями.

— Принято, командир, — коротко ответил Руднев и, не теряя больше ни секунды, мощным толчком направил своё тело в американский сегмент, туда, где был пристыкован «Кру Драгон».

Путь до корабля был отработан до автоматизма. Каждый поворот, каждый поручень, каждый клапан на пути были знакомы ему, как изгибы собственного тела. Он летел по коридорам станции, которая ещё минуту назад была мирной научной лабораторией, а теперь превратилась в смертельную ловушку, стремительно теряющую воздух. Свист здесь уже превратился в настоящий вой, пронзительный и зловещий. Датчики освещения мигали красным, отбрасывая на стены зловещие, дёргающиеся тени.

Добравшись до люка «Дракона», Руднев ловко подтянулся, открыл крышку переходного отсека и скользнул внутрь космического корабля. Здесь было тесно по сравнению с просторными лабораторными модулями станции, но эта теснота сейчас ощущалась как спасительное убежище. Четыре кресла, пульт управления с сенсорными экранами, запах пластика и металла. Он быстро, но без суеты, проверил показания бортовых систем. Давление в норме. Все системы корабля были в полной готовности, как и положено спасательной шлюпке.

Через иллюминатор он видел, как от станции отделился «Союз МС». Это произошло плавно, почти грациозно, но в этой плавности чувствовалась страшная, неотвратимая сила. Корабль с тремя членами экипажа медленно отошёл, включая двигатели ориентации, и начал закладывать вираж, уходя на более низкую орбиту, как и было приказано. Руднев глубоко вздохнул, выдохнул, стремясь привести пульс в норму. Отсоединение «Дракона» от станции было уже запрограммировано, ему оставалось только активировать протокол. Он протянул руку к кнопке запуска аварийной отстыковки…

И вдруг громкоговорители ожили. Но голос, раздавшийся из них, был не голосом Донована. И не голосом Центра управления полётами в Хьюстоне или Королёве. Это был искажённый, шипящий, явно синтезированный голос, говоривший по-английски с неопределимым, чуждым акцентом.

— Внимание, астронавт Руднев. Не прикасайтесь к системам отстыковки. Это приказ.

Рука Алексея застыла в нескольких сантиметрах от сенсорной панели. Он замер, чувствуя, как холодная волна пробегает по позвоночнику. Голос был чужой. Абсолютно чужой. Он не принадлежал ни одному оператору связи, ни одному диспетчеру, с которыми он когда-либо говорил.

— Кто это? Назовите себя, — потребовал он, стараясь, чтобы его голос звучал так же твёрдо, как у Донована несколько минут назад.

— Ваше новое командование, — ответил голос с той же безжизненной, механической интонацией. — Станция переходит под наш контроль. Ваша задача — оставаться на борту и выполнять наши инструкции. Любая попытка покинуть борт будет расценена как враждебное действие и пресечена.

— Вы в своём уме? Здесь разгерметизация! Я отстыковываюсь! — Руднев уже почти кричал, его палец снова потянулся к панели. Плевать на чужой голос, плевать на угрозы. Сначала — безопасность, потом — разбирательство.

— Давление в станции стабилизировано. Аварийные переборки изолировали повреждённый модуль. Угрозы для вашей жизни в текущий момент нет, — бесстрастно сообщил голос. — Но если вы активируете отстыковку, мы откроем клапаны в вашем корабле дистанционно.

Руднев замер. Это была не пустая угроза. Если они смогли взломать канал связи, если они каким-то образом вмешались в системы станции, то взломать программу «Дракона» для них — дело техники. Или у них уже есть доступ. Одно неверное движение — и воздух из его корабля улетучится за секунды. Он останется в герметичном скафандре, посреди мёртвого корабля, без возможности куда-либо двигаться, пока не кончится кислород. Или пока они не решат его добить.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил он, убирая руку от пульта. Пудреница страха в душе взорвалась облаком ледяной пыли. Это не несчастный случай. Это не метеорит. Это нападение.

— Информация о заказчике операции не имеет значения. Существенным является только объект. Нам нужен экспериментальный лазерный комплекс «Луч-2М», интегрированный в конструкцию станции. Модуль «Причал». Мы знаем, что он доставлен и смонтирован, но ещё не активирован. Вы сделаете это для нас.

Вот оно что. «Луч-2М». Военно-прикладной эксперимент, замаскированный под гражданскую программу по дистанционной передаче энергии. Официально — это проект по созданию системы для уничтожения космического мусора. На самом деле, как подозревал Руднев, это было оружие. Орбитальная лазерная установка мегаваттного класса, способная выводить из строя спутники, а при определённых условиях — наносить точечные удары по целям на Земле. Информация о ней была засекречена, но слухи среди профессионалов расползаются быстрее, чем воздух в пробоину. И вот теперь кто-то нанёс удар, чтобы завладеть этим оружием. Удар невероятно точный, рассчитанный так, чтобы вывести из строя систему, убить или эвакуировать экипаж, но сохранить саму станцию и, главное, драгоценный модуль «Причал» с его смертоносной начинкой.

— «Луч-2М» — это всего лишь экспериментальный образец, — сказал Руднев, пытаясь выиграть время. Нужно было думать. Лихорадочно, быстро думать. — Он не рассчитан на боевое применение. Для его активации нужны коды доступа, которых у меня нет. Они у командира экипажа и на Земле. Я простой бортинженер.

Голос издал звук, отдалённо напоминающий смех — сухой, скрежещущий кашель электроники.

— Не лгите, майор Руднев. Ваше досье у нас. Вы — ведущий специалист по силовым установкам и бортовым системам вооружения. Именно вы монтировали интерфейсные блоки «Луча» три недели назад. Коды доступа для технической активации у вас есть. Этого достаточно. Командир Донован и его группа не представляют для нас интереса. Они уходят на свою низкую орбиту. А вы останетесь здесь и будете работать на нас. Сроку вам — два часа. Через два часа сюда прибудет наш шаттл для демонтажа модуля. Если к этому моменту «Луч» не будет готов к отстыковке и транспортировке, мы откроем клапаны в вашем корабле. Или в оставшихся модулях станции. Результат будет одним и тем же.

В динамиках что-то щёлкнуло, и наступила тишина. Только гул вентиляции «Дракона» нарушал её. Глубокая, звенящая, кладбищенская тишина. Руднев остался один. Совершенно один. Экипаж ушёл. Связи с Землёй нет — враг наверняка глушит все каналы. У него нет оружия. Только станция, его знания и невесомость. И есть враг, который нагло, хладнокровно захватил его дом, угрожая смертью.

Первым делом он попытался связаться с «Союзом». Безуспешно. Все рабочие частоты были забиты плотным белым шумом. Видимо, нападавшие использовали мощный генератор помех. Затем он попробовал аварийный канал УКВ — тот же результат. Он был в полной информационной изоляции. Что ж, значит, сражаться придётся одному. Мозг, секунду назад парализованный шоком, теперь заработал с лихорадочной, неестественной ясностью. Страх отступил на второй план, уступив место холодной, расчётливой ярости. Они думают, что загнали его в угол. Думают, что он — безвольный исполнитель, который покорно выполнит их приказы, спасая свою шкуру. Они просчитались.

Алексей отстегнул ремни и поплыл обратно к люку, ведущему в станцию. Прежде чем выйти, он задержался на мгновение. Два часа. У него есть два часа. Не так уж и мало. Он обвёл взглядом внутренности «Дракона». Корабль, его спасательная шлюпка, теперь стал бесполезной жестянкой, начинённой взрывчаткой с дистанционным взрывателем. Но на самой станции были инструменты. И были возможности. Руднев знал здесь каждый винтик, каждый сварной шов. Он знал, как движется воздух, как течёт электричество, как перераспределяется тепло. Он знал, где какие клапаны и что будет, если их открыть в определённой последовательности. Он знал орбитальную механику. И он знал, что вокруг станции, на высоте четыреста двадцать километров, летает огромное количество космического мусора. Обломки старых спутников, отработанные ступени ракет, фрагменты, образовавшиеся от столкновений. Тысячи объектов, движущихся со скоростью семь и восемь километров в секунду. Энергия столкновения даже с крошечным винтом на такой скорости сопоставима с выстрелом из танкового орудия. Это был его арсенал. Невидимый, неосязаемый, но смертоносный.

Глубоко вдохнув и выдохнув, он нырнул в люк, возвращаясь в чрево раненой, но не покорённой станции. Свет в японском модуле не горел — аварийные переборки герметично отсекли его, превратив в холодный склеп. Тишина здесь была почти осязаемой. Лишь редкое металлическое поскрипывание корпуса напоминало о том, что станция жива. Руднев двигался бесшумно, экономя силы. Первым делом он направился в российский сегмент, в модуль «Звезда», где располагался главный командный пост. Пульт был обесточен, но аварийные аккумуляторы должны были поддерживать его в спящем режиме. Так и есть. Прикоснувшись к сенсорной панели, он оживил экран. Система запросила пароль доступа. Он ввёл свой личный код — уровень «Борт-инженер».

Экран засветился, показывая телеметрию. Враг не соврал. Давление на станции упало до семисот миллибар — примерно как высоко в горах, — но стабилизировалось. Вся система жизнеобеспечения работала в урезанном, но стабильном режиме. Основные модули, включая «Причал» с его драгоценным и смертоносным лазером, были целы и герметичны. Атака была ювелирной, дьявольски точной. Они ударили именно туда, где находился экипаж в тот момент, когда они были наиболее уязвимы и меньше всего этого ожидали. Расчёт был на то, что экипаж спасается бегством, бросая станцию. И расчёт почти оправдался. Почти.

Руднев открыл программу контроля систем станции. Ему нужен был доступ к внешним камерам. Обычно они использовались для наблюдения за стыковкой и для осмотра обшивки. Сейчас это были его глаза. На главном экране расцвела панорама звёздного неба, разрезаемая дугой Земли. Где-то там, в этой черноте, сейчас летел «Союз» с его друзьями. Живы ли они? Смогут ли дотянуть до Земли? Это была отдельная боль, отдельная заноза в сердце, но сейчас он не мог себе позволить о ней думать. Сначала — выжить. Сначала — не дать врагу завладеть оружием, способным изменить баланс сил на планете.

Он переключил камеру на обзор носовой части. И увидел её. В полукилометре от станции, застыв в неестественной для космоса неподвижности, висела пробоина. Это был не просто рваный край металла. Он увеличил изображение, и его пальцы, лежавшие на прохладной сенсорной панели, непроизвольно сжались. Пробоина была идеально круглой, с оплавленными, загнутыми внутрь краями. Такой характерный след оставляет не метеорит и не обломок спутника. Это был кинетический ударник. Вольфрамовый стержень, выпущенный с огромной скоростью. Снаряд, созданный руками человека, запущенный не с орбиты — оттуда не смогли бы нанести такой филигранный удар. Его запустили с Земли. С поверхности планеты. С помощью электромагнитной пушки или какого-то ещё оружия, о существовании которого он даже не догадывался. Это полностью меняло картину. Это была не просто атака группы наёмников, желающих поживиться дорогостоящим секретным оборудованием. Это была военная операция, спланированная на государственном уровне. Операция с колоссальным бюджетом и использованием технологий, которых, как считалось, не существовало.

Осознание этого факта ударило его сильнее, чем угроза смерти. Они продемонстрировали способность безнаказанно атаковать цели на низкой околоземной орбите прямо с земли. Один точный выстрел — и многомиллиардная станция превращается в груду бесполезного металлолома, а её экипаж — в покойников. Или, как в этом случае, — в заложников. Это был акт войны. Войны, о которой никто на Земле, возможно, ещё даже не подозревает.

Он оторвал взгляд от зловещего, идеально круглого отверстия в обшивке и перевёл камеры в режим обзора пространства. Нужно было понять, что ещё «подарила» ему эта атака, кроме дыры в корпусе и заложенной бомбы в двигателях «Дракона». И тут его взгляд зацепился за несколько тусклых, едва заметных искорок, вращающихся вокруг станции на некотором удалении. Он увеличил картинку и мысленно выругался. Это были не просто искорки. Это были обломки. Крупные фрагменты конструкций, куски солнечных батарей, какие-то искореженные металлические детали. Удар вольфрамового стержня, прошившего модуль насквозь, выбил целое облако мусора с другой стороны станции. И всё это облако, подчиняясь неумолимым законам орбитальной механики, теперь двигалось вместе со станцией, постепенно расползаясь вдоль её орбиты. Кинетическая атака не только вывела из строя целый сегмент, но и создала вокруг станции собственное, рукотворное минное поле из космического мусора.

И в голове Руднева, закалённого годами решения самых невероятных технических задач, забрезжил план. Сначала — безумный, на грани фантастики. Но чем дольше он смотрел на медленно дрейфующие в пустоте обломки, тем более реальным и единственно возможным он ему казался. У него нет оружия. Его враг — шаттл, который прибудет через два часа. Это тяжёлый, хорошо вооружённый и защищённый корабль. В открытом бою у него нет ни единого шанса. Но у него есть это облако мусора. Хаотичное, неуправляемое… почти неуправляемое. У него есть станция. Её гиродины, её двигатели ориентации, её люки. И у него есть знания орбитальной механики.

Что, если он сможет использовать станцию как гигантскую катапульту? Что, если, используя серию микро-импульсов двигателей ориентации, он сможет не просто изменить орбиту станции, а повлиять на относительные скорости и траектории вот этих самых обломков? Они дрейфуют рядом. Любое ускорение станции изменит их орбиты по-разному, в зависимости от их массы и начальной скорости. А что, если пойти дальше? Что, если он использует выбросы газа из аварийных клапанов, чтобы создать направленные реактивные струи, которые сработают как система маневрирования для самых крупных обломков? Да, это микроскопические воздействия. Но в невесомости, в вакууме, где нет трения, даже малое усилие, приложенное в течение достаточного времени, может изменить траекторию. А главное — он знал, как использовать то, что у него в избытке. Атмосферу станции. Воздух.

Представьте: он стравливает воздух из одного из модулей через специально открытый клапан. Выброс газа создаёт кратковременную, но мощную реактивную тягу, как миниатюрный ракетный двигатель. Если направить эту струю на скопление обломков, она не причинит им вреда, но может слегка подтолкнуть их, изменить вектор. Но что ещё важнее, он может сделать станцию опасной для самого шаттла. Он может превратить процесс открытия люков в оружие. Если в нужный момент, когда вражеский корабль будет подходить к шлюзу, резко разгерметизировать стыковочный отсек, поток вырывающегося газа ударит с чудовищной силой. Он собьёт корабль с курса, закрутит его, возможно, швырнёт на обломки.

Это был сумасшедший, опасный план. План, в котором любая ошибка означала его немедленную смерть. Разгерметизация модулей, в которых он находится, остатки воздуха, которые уходят в космос, — он мог просто задохнуться или замёрзнуть. Но это был единственный план. План, превращающий его из жертвы в охотника. Из инженера в командира обороны неприступной, хоть и израненной, крепости.

Он потратил ещё тридцать минут, углубившись в расчёты. Используя бортовой компьютер, он моделировал гравитационные возмущения и воздействие реактивных струй на известные ему крупные обломки. Он знал их приблизительную массу и траекторию по данным радаров станции, которые ещё работали. Задача была архисложной — рассчитать всё так, чтобы в момент прибытия шаттла облако мусора оказалось на его пути. Не просто на пути, а сконцентрированным в опасной близости от стыковочного узла. Ему нужно было создать «ворота» из мусора, через которые врагу придётся пройти. А затем захлопнуть ловушку.

Руднев оторвался от экранов и оттолкнулся от пульта. Мозг кипел от вычислений, в висках стучало. Он направился в модуль «Рассвет». Там находились скафандры для внекорабельной деятельности — тяжёлые, надёжные российские «Орланы». Он начал облачаться. Каждое движение было медленным, тщательным. Он проверял каждый замок, каждый шланг, каждый датчик. Скафандр был его второй кожей, его линкором. Затем он взял набор инструментов для работы в открытом космосе. Нет, не оружие. Кусачки, отвёртки, фиксаторы, мотки троса. Оружием ему послужат законы физики.

Облачившись в скафандр, он не стал сразу выходить наружу. Сначала нужно было подготовить саму станцию к смертельному представлению. Он подплыл к главному распределительному щиту системы жизнеобеспечения. Ему нужно было взять под прямой, ручной контроль клапаны герметизации и аварийного сброса давления. Он открыл панель и углубился в хитросплетение проводов и микросхем. Используя портативный инженерный пульт, он переподключил управляющие контуры. Отныне команда на открытие любого люка или клапана в стыковочном отсеке и в нескольких прилегающих модулях будет поступать не с главного компьютера, а с его переносного планшета. И только с него. Он заблокировал все остальные управляющие сигналы, физически отключив сетевые кабели. Враг, возможно, взломал центральный процессор, но он не сможет взломать аналоговый, физически изолированный контур, управляемый одним-единственным тумблером на его поясе.

Теперь — воздух. Его драгоценный, утекающий ресурс. Он перевёл все второстепенные модули в режим консервации. Перекрыл подачу кислорода туда. Отныне весь оставшийся воздух на станции будет сосредоточен в основных модулях и, главное, в его скафандре. Остальные отсеки он превращал в вакуумные баллоны, готовые в любой момент выпустить своё содержимое по его команде.

С этим было покончено. Осталось последнее, самое сложное и опасное. Выход в открытый космос для «юстировки» его импровизированной артиллерии. Он вошёл в шлюзовую камеру модуля «Пирс», закрыл внутренний люк и, дождавшись, пока автоматика откачает воздух, открыл внешний. Перед ним распахнулась бездна. Звёздная, бесконечная, ледяная бездна. Земля в этот момент была где-то внизу, огромная, величественная, закрывающая полмира. Он на мгновение замер, глядя на неё. Где-то там, под плотным слоем облаков, суетились люди, не подозревая, что над их головами, в холодной черноте, один человек готовится дать бой. Не за флаги и гимны, а просто потому, что не мог поступить иначе.

Он оттолкнулся и выплыл наружу. Скафандр слегка шипел сервоприводами, поддерживая внутри тепло и жизнь. Алексей закрепил страховочный фал и, перебирая руками по поручням, начал медленное, опасное путешествие по обшивке станции к её носовой части. Туда, где медленно, словно сонные акулы, дрейфовали выбитые ударом обломки. С расстояния в несколько сотен метров они казались не опаснее конфетти. Но он знал им цену. Каждый из этих кусков металла на скорости в восемь километров в секунду мог прошить станцию насквозь, как иголка воздушный шарик.

Он добрался до секции, где крепилась одна из выносных штанг с научным оборудованием. Отсюда открывался хороший обзор на скопление мусора. Самые крупные фрагменты он мог разглядеть невооружённым глазом — изогнутый лист обшивки, похожий на гигантский лепесток, обломок фермы солнечной батареи, какие-то более мелкие детали, кружащиеся в медленном, безмолвном танце. Согласно его расчётам, траектория шаттла при подлёте к станции с большой вероятностью пройдёт именно через это облако. Если только враг не проведёт детальное сканирование и не скорректирует курс. Вот тут-то и нужна была его дьявольская приманка.