- -
- 100%
- +
Первым, что он почувствовал, возвращаясь в тело, был запах. Запах антисептика, медицинского пластика и озона от работающих приборов. Запах стерильности, за которым всегда прячется страх. Аарон открыл глаза.
Потолок над ним был белым и незнакомым. Не квартира, не лаборатория. Он попытался повернуть голову, и острая боль пронзила шею. Мышцы затекли так, будто он пролежал без движения несколько дней. Во рту стоял металлический привкус — последствие нейрохимического сбоя, вызванного процедурой. Он попробовал пошевелить пальцами. Пальцы слушались, но с задержкой, словно сигнал от мозга шел по каким-то окольным, поврежденным путям.
— Очнулся, — произнес мужской голос слева. Голос был низким, с профессиональными нотками врачебного спокойствия. — Не делайте резких движений, господин Кейн. Вы перенесли тяжелейший мнемонический коллапс. Вы находитесь в медицинском изоляторе Центрального суда. Моя фамилия — Демидов. Я ваш лечащий врач.
Аарон все-таки повернул голову, превозмогая боль. Рядом с койкой стоял человек в белом халате, наброшенном поверх гражданской одежды. Ему было около шестидесяти, у него было узкое лицо с острыми скулами и глубоко посаженные глаза, которые смотрели на пациента с выражением, средним между научным любопытством и плохо скрываемой тревогой. В руках он держал прозрачный планшет, на котором пульсировали разноцветные графики.
— Сколько?.. — голос Аарона прозвучал как хриплое карканье. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Сколько я был в отключке?
— Трое суток, — ответил Демидов, делая пометку на планшете. — Мы ввели вас в состояние искусственной комы, чтобы предотвратить каскадное разрушение нейронных связей. Ваш мозг подвергся колоссальной перегрузке. Если бы мы не отключили вас, последствия могли бы быть необратимыми. Вы бы просто выжгли свою личность.
Трое суток. Аарон закрыл глаза, пытаясь осознать эту цифру. Три дня его не существовало для внешнего мира. Три дня его сознание блуждало по лабиринтам, которых не должно было существовать. Он снова открыл глаза.
— Что со мной случилось? Я имею в виду... то, что показал экран. То, что я... видел. Это был сбой?
Демидов замялся. Это был опытный врач, повидавший многое, но даже сейчас, столкнувшись с чем-то, выходящим за рамки его понимания, он испытывал трудности. Он отложил планшет и придвинул к койке пластиковый стул. Сел. Это движение — переход от формальной позы к доверительной — напугало Аарона больше, чем любые медицинские термины.
— Господин Кейн, — начал Демидов, тщательно подбирая слова. — За тридцать лет работы в нейромедицине я не видел ничего подобного. Ментография — процедура, безусловно, сложная, но она строго документирована. Ее результаты предсказуемы. Мы считываем мнемонический слепок, и он соответствует нейронным связям, сформированным в процессе жизни субъекта. У каждого человека — одна матрица. Одна история. Одна память. Это аксиома, на которой построена вся наша наука о мозге.
— У меня не одна, — тихо произнес Аарон. Это был не вопрос. Это была констатация факта, который он только начинал осознавать во всей его чудовищной полноте.
— У вас не одна, — подтвердил Демидов. — Когда мы отключили вас, суд находился в состоянии, близком к панике. Никто не понял, что произошло. Сначала решили, что это сбой оборудования. Техники «НейраТех» пытались доказать, что вы как-то взломали систему, чтобы дискредитировать процедуру. Но это невозможно. Вы были под полным контролем. Затем появилась версия о мощной галлюцинации, вызванной стрессом. Но галлюцинации не дают четкой картины с такой степенью детализации. Мы проверили все. Оборудование исправно. Ваш мозг не имеет следов электромагнитного воздействия извне. И знаете, что самое невероятное?
Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Аарону. Взгляд его был тяжелым, пронизывающим.
— Воспоминание, которое вы транслировали... та сцена... оно подлинное. Нейронные паттерны, которые его сопровождали, — это паттерны реального опыта. Они не сгенерированы воображением. Они не являются фантазией. Человек, чьи воспоминания мы увидели, действительно пережил это. Действительно держал скальпель. Действительно чувствовал все то, что почувствовали вы.
В палате повисла тишина. Такая густая, что ее, казалось, можно было резать ножом. Аарон смотрел на свои руки, лежащие поверх белой простыни. Его пальцы. Его кожа. На указательном пальце правой руки — маленький шрам, оставшийся с тех пор, как он в детстве поранился о жестяную банку. Это его шрам. Его тело. Его жизнь. Но в его сознании теперь жило нечто, что держало скальпель и перерезало горло Виктору Кейну. Отцу, который был жив.
— Мой отец... — начал он и остановился, не в силах продолжать.
— Ваш отец жив, — быстро сказал Демидов. — Виктор Кейн находился в зале во время процедуры. Мы, разумеется, немедленно приняли меры. Его допросили. Его осмотрели врачи. С ним все в порядке. Он... он в шоке, но он жив.
— Я должен его увидеть.
— Это невозможно. Пока невозможно. Во-первых, вам нужен покой. Любое эмоциональное потрясение сейчас может спровоцировать рецидив коллапса. А во-вторых... господин Кейн, вы сейчас не просто пациент. Вы — объект расследования. Причем сразу по нескольким линиям.
Демидов снова взял планшет и вывел на него что-то.
— Суд отложен на неопределенный срок. Дело о краже интеллектуальной собственности отошло на второй план. Сейчас Следственный департамент возбудил уголовное производство. Вас подозревают в умышленном искажении результатов ментографии с целью введения суда в заблуждение. Это первая версия. Вторая — что вы действительно совершили убийство, но не Виктора Кейна, а другого человека, и по какой-то причине перенесли это воспоминание на образ отца. Третья версия... — он замялся.
— Какая? — потребовал Аарон.
— Третья версия — что вы стали жертвой какого-то неизвестного науке типа вмешательства. Что кто-то намеренно имплантировал вам ложные воспоминания. Это звучит как научная фантастика, но другого объяснения вашей мнемонической аномалии просто нет. И именно эта версия пугает меня больше всего.
Дверь в палату бесшумно открылась. Вошедший не спрашивал разрешения. Это была Елена Штерн. Адвокат выглядела так, словно сама не спала все трое суток, пока ее клиент находился в коме. Ее деловой костюм был безупречен, но под глазами залегли темные круги, а в обычно стальном взгляде появилась тень растерянности, которую она тщетно пыталась скрыть.
— Доктор Демидов, — произнесла она ледяным тоном, — мой клиент еще не давал согласия на допрос. Ваши вопросы медицинского характера — это одно. Но я вижу, что разговор ушел в юридическую плоскость. Без меня.
— Госпожа Штерн, мы просто обсуждали состояние пациента, — поднял руки в примирительном жесте Демидов.
— Вот и заканчивайте обсуждать. Мне нужно поговорить с Аароном наедине. Согласно статье сорок семь Уложения о правах пациентов, подвергшихся принудительным медицинским процедурам, адвокат имеет право на конфиденциальную беседу в любое время.
Демидов вздохнул, кивнул и вышел из палаты. Когда дверь за ним закрылась, Елена подошла к койке и посмотрела на Аарона долгим, изучающим взглядом. Она не спрашивала о самочувствии. Она была практиком до мозга костей, и сейчас ее интересовали только факты.
— Ты помнишь, что произошло? — спросила она тихо.
— Я помню то, чего не было, — ответил он. — Но это помню так же ясно, как помню тебя.
— Аарон, послушай меня внимательно. Ситуация хуже, чем ты можешь себе представить. Рихтер и его команда юристов вцепились в это воспоминание, как бульдоги. Они строят обвинение на том, что ты — опасный психопат, который намеренно уничтожил данные по «Прометею», чтобы скрыть следы какого-то реального преступления. Они требуют полного изъятия твоего мнемонического массива для глубокого анализа. Фактически — изъятия твоей личности.
— Они не могут этого сделать, — прохрипел он.
— Могут. И уже почти сделали. Судья Штерн... нет, не родственница, однофамилица... она склоняется к тому, чтобы удовлетворить их ходатайство. В свете новых обстоятельств твоя добровольная ментография превратилась в ловушку. Ты сам открыл ящик Пандоры, Аарон. И оттуда вылезло такое, что ни один суд не захочет оставлять без внимания. Единственное, что пока спасает тебя от полного изъятия, — это состояние твоего мозга. Демидов дал заключение, что любое вторжение сейчас приведет к необратимой деградации личности. Но они ждут. Ждут, когда ты стабилизируешься.
Аарон с трудом приподнялся на локтях. Голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна, но он заставил себя сесть. Больничная рубашка прилипла к спине, мокрой от пота.
— То, что я видел... в конце... стеллажи с мозгами, — сказал он. — Это не было бредом. Я видел это так же ясно, как вижу тебя сейчас. Там были десятки контейнеров. И все они были подключены к какой-то системе. Кто-то... кто-то коллекционирует сознания, Елена. И мое — одно из них.
Елена молчала. По ее лицу пробежала тень. Она достала из портфеля небольшой планшет, активировала его и показала Аарону стоп-кадр, сделанный во время ментографии. Тот самый момент, когда камера выхватила задний план операционной. Изображение было размытым, но силуэты стеклянных цилиндров просматривались отчетливо.
— Следственная группа изучила этот кадр, — сказала она. — Они утверждают, что это артефакт изображения. Искажение, вызванное твоим эмоциональным состоянием. Никто не верит, что это реальное место.
— Но ты же веришь мне?
Она отвела взгляд. Это был ответ, который говорил больше, чем слова. Она не верила. Она допускала возможность, но не верила до конца. И это было страшнее всего. Аарон Кейн, гениальный инженер, создатель «Прометея», превратился в человека, чьим словам не верит даже собственный адвокат.
— Я верю, что с тобой случилось нечто... неординарное, — осторожно произнесла Елена. — Но чтобы защищать тебя в суде, мне нужны факты. Доказательства. Ты должен попытаться вспомнить что-то еще. Что-то, что поможет нам понять, как чужие воспоминания попали в твою голову. Кто мог это сделать? Когда? Где?
— Я не знаю! — он ударил кулаком по матрасу. — Я не знаю, кто эти люди! Я не знаю, почему их память внутри меня! Я смотрю на свои руки и не понимаю, мои ли они! Может быть, прямо сейчас я двигаю ими не по своей воле, а потому что какая-то тварь, сидящая в моем мозгу, решила пошевелиться!
Он задохнулся от гнева и страха. Сердце бешено колотилось, и мониторы, подключенные к его телу, засигналили тревогу. В палату немедленно вбежал Демидов с двумя санитарами.
— Вам пора, госпожа Штерн, — твердо сказал врач. — Пациенту нужен покой.
— Я еще вернусь, — пообещала Елена, убирая планшет. — Аарон, постарайся вспомнить. Любая деталь. Любая мелочь. Это единственный способ вытащить тебя отсюда.
Когда она ушла, санитары уложили Аарона обратно на подушки. Демидов сделал ему укол успокоительного, и по венам разлилась теплая, вязкая волна. Сопротивляться не было сил. Он позволил лекарству унести себя на границу сна, туда, где образы реальности смешиваются с призраками подсознания.
Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал. Думал о том, что сказала Елена. «Постарайся вспомнить». Но в том-то и заключался весь ужас, что он помнил. Помнил слишком много. Его собственная жизнь, которую он считал прямой линией, превратилась в запутанный клубок. Где заканчивались его подлинные воспоминания и начинались ложные? Был ли тот день, когда отец учил его паять, реальным? Или это тоже имплантированная картинка, призванная скрыть какую-то другую, чудовищную правду? Он не мог доверять ни одной мысли в своей голове. Каждая могла оказаться вражеским лазутчиком.
Снотворное накрыло его мягким ватным одеялом. Сопротивление было бесполезно. Он закрыл глаза и провалился в сон.
И там, в глубине сна, его ждали они. Чужие голоса.
Сначала была женщина. Ее звали... нет, не важно, как ее звали. Ее имя было стерто, но боль осталась. Она стояла на балконе высотного здания, ветер трепал ее седые волосы, а внизу, далеко-далеко, гудел равнодушный город. Она смотрела на свои руки, и по ним ползли синие вены, похожие на трещины на старом фарфоре. «Я больше не знаю, кто я», — прошептала она, и этот шепот прозвучал в голове Аарона так отчетливо, будто она стояла рядом. Затем она шагнула вперед. Аарон почувствовал леденящий ветер на лице, ощутил невесомость падения и глухой, тошнотворный удар. И тьму.
Потом был мужчина. Молодой, полный жизни. Он сидел за рулем аэрокара, несущегося по ночной трассе. Музыка гремела так, что вибрировали стекла. Он смеялся, глядя на огни города, проносящиеся мимо. Но вдруг руль перестал слушаться. Машину занесло. Фары выхватили из темноты бетонное ограждение. Последней мыслью этого человека был не страх, а странное, горькое облегчение. «Наконец-то я могу отдохнуть», — подумал он. А потом был удар. И тьма.
Затем — старик. Он лежал в больничной палате, окруженный пищащими приборами. Рядом никого не было. Только пустые стулья для посетителей, которые никогда не приходили. Старик смотрел в потолок и перебирал пальцами край простыни. Он умирал от рака, и каждая клетка его тела кричала от боли. Но страшнее боли было одиночество. «Неужели это все? — думал он. — Неужели моя жизнь ничего не значила?». И когда сердце остановилось, никто не заметил. И тьма.
Лица мелькали перед внутренним взором Аарона, как кадры бесконечного, жуткого кинофильма. Мужчины, женщины, старики, даже один ребенок. Их объединяло одно: все они умерли. И все они, в последний миг своей жизни, оставили след. След, который кто-то заботливо собрал и поместил в одну голову. В его голову.
Аарон метался во сне, стонал, но не просыпался. Лекарство держало его тело в параличе, но разум блуждал по темным коридорам, распахивая двери, за которые ему не следовало заглядывать. И вот он подошел к еще одной двери. Самой темной и самой тяжелой. За ней не было криков или боли. За ней была тишина. Такая глубокая и абсолютная, что она звенела в ушах.
Он толкнул дверь и вошел.
Это была комната без стен. Пустота, в которой висел лишь один образ: его отец, Виктор Кейн. Но не тот, живой и здоровый, а тот, из операционной. С мешком на голове. И рядом — фигура Аарона со скальпелем. Только на этот раз сцена не заканчивалась ударом. Она разворачивалась дальше. Аарон-палач склонился над жертвой и заговорил. Голос его был ласков, как у хирурга, успокаивающего пациента.
— Ты подарил мне жизнь, отец. Но теперь ты подаришь мне нечто большее. Ты подаришь мне свободу. Твой разум станет ключом. Ключом от всех дверей, которые они закрыли. Ты не умрешь. Ты будешь жить вечно. Здесь. Во мне.
Виктор на столе дернулся. Мешок на его голове намок от слез.
— Аарон... мальчик мой... что они с тобой сделали?..
— Они сделали меня совершенным, — ответил Аарон, и в его голосе прозвучала сталь. — А теперь я сделаю совершенным тебя.
Скальпель опустился, но не на горло. Он вонзился в висок, туда, где нейрохирургический зонд мог получить доступ к гиппокампу. Крик Виктора был недолгим. Через несколько секунд тело обмякло, а в руках Аарона оказался крошечный цилиндр, заполненный светящейся жидкостью. В этой жидкости плавали микроскопические нано-зонды, уже загруженные мнемоническим слепком. Душой.
Аарон во сне закричал. Он кричал так громко, что крик прорвался сквозь наркотическую завесу. В палату вбежали санитары. Его тело билось в конвульсиях, мониторы выли сиренами. Демидов вколол еще одну дозу, но сон не отступал, он держал Аарона в своих цепких лапах, заставляя смотреть. Заставляя видеть.
После отца пришли другие. Десятки других. Он не убивал их скальпелем. Он делал это по-разному. Электромагнитный импульс, направленный в определенный участок мозга. Инъекция нано-ботов, растворяющих нейронные связи. Психологическая пытка, доводящая до инсульта. Это была целая энциклопедия методов извлечения сознания. И он, Аарон, владел каждым из них в совершенстве. Он был не просто убийцей. Он был коллекционером. Собирателем душ.
Когда он наконец проснулся, была уже ночь. В палате царил полумрак, лишь над дверью горела тусклая дежурная лампа. Аарон был мокрым от пота. Простыни хоть выжимай. Он дышал тяжело, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Рядом никого не было. Только тишина и одиночество.
Он сел на кровати, спустив ноги на пол. Голова кружилась, но тело уже начинало слушаться. Он должен был что-то делать. Что-то предпринять. Нельзя было больше лежать и ждать, пока его сознание окончательно захватят чужие монстры. Он должен был найти ответы.
Слабый свет луны, пробивающийся сквозь матовое окно, падал на металлический столик у койки. Там лежали его личные вещи, изъятые при госпитализации. Часы. Кольцо — подарок отца на двадцатилетие. И небольшая записная книжка из синтетической бумаги. Аарон потянулся к ней. Рука дрожала так сильно, что он едва не уронил книжку на пол.
Он открыл ее. Здесь были его заметки по «Прометею». Формулы. Расчеты. Все то, что «НейраТех» так хотела заполучить. Но сейчас его интересовало другое. В конце книжки был небольшой карман для визиток. Он расстегнул его и вытащил оттуда маленькую, пожелтевшую фотографию. Эту фотографию он носил с собой уже много лет, не помня, откуда она взялась. На ней был изображен мужчина средних лет, стоящий на фоне какого-то старого здания. У мужчины было лицо Виктора Кейна, но его отец никогда не носил такую одежду и не был в этом месте. Аарон смотрел на снимок, и внезапно его пронзила догадка, холодная и острая, как лезвие того самого скальпеля.
Человек на фотографии не был его отцом.
Это был кто-то другой. Кто-то, чье лицо его мозг принял за лицо Виктора. Кто-то, чьи воспоминания он только что видел во сне. А это значит...
А это значит, что его настоящий отец мог быть вовсе не тем, кем он его считал. Или же он, Аарон, вовсе не был тем, кем себя считал. Возможно, он даже не был Аароном.
Дверь в палату открылась. На пороге стоял не Демидов и не Елена. Это был Виктор Кейн собственной персоной. Высокий, все еще прямой, несмотря на возраст. Но его лицо изменилось. За эти трое суток он постарел на десять лет. Под глазами залегли черные тени, взгляд, всегда такой спокойный и уверенный, теперь был затравленным. Он смотрел на сына, и в этом взгляде боролись два чувства: безграничная любовь и безграничный ужас.
— Аарон, — произнес он, и голос его дрогнул. — Мне разрешили войти всего на пять минут. Я должен спросить...
— Ты жив, — прошептал Аарон, сжимая в кулаке фотографию. — Слава богу, ты жив.
Виктор подошел ближе. Его шаги были медленными, неуверенными, словно он приближался к дикому зверю.
— Что это было, Аарон? То, что мы все видели... это ведь какая-то ошибка? Или... — он запнулся, подбирая слова. — Или это правда? Ты хотел меня... убить?
— Нет! — выкрикнул Аарон. — Нет! Я не знаю, откуда это взялось! Это не мое воспоминание! Мой мозг переполнен чужими мыслями! Я... я как радиоприемник, настроенный на сотню волн одновременно. Но я никогда не поднял бы на тебя руку!
Виктор опустился на стул, стоящий у койки. Его руки, те самые руки, которые когда-то учили сына держать паяльник, тряслись.
— Я всегда боялся этого дня, — тихо произнес он. — Всегда знал, что однажды это всплывет.
Аарон замер. Внутри у него все похолодело.
— О чем ты говоришь? Что знал?
Виктор поднял на него глаза, полные слез.
— Я думал, ты не помнишь. Думал, что процедура стирания прошла успешно. Ты был таким маленьким... тебе было всего пять лет, когда они пришли за твоей матерью. За первой версией «Прометея».
Мир Аарона пошатнулся. Первая версия «Прометея»? Его мать? О чем говорил отец? Его мать умерла, когда ему было пять. Несчастный случай в лаборатории. Ему всегда так говорили.
— Мама не погибла случайно? — спросил он одними губами.
— Нет, — покачал головой Виктор. — Она была гением. Настоящим гением, а не подделкой вроде меня. Это она создала теорию, которая легла в основу «Прометея». Теорию симбиотического интеллекта. Но когда «НейраТех» узнала об этом, они захотели забрать все. И они забрали ее. Забрали ее сознание, Аарон. А все, что осталось от нее, похоронили в земле. Тебя они оставили в живых, потому что ты был слишком мал, чтобы представлять угрозу. Но чтобы ты не помнил о случившемся, они... они стерли тебе память.
Аарон слушал, и в его душе разверзалась бездна. Стерли память. В пятилетнем возрасте. Его сознание было открыто и исковеркано еще тогда. И все эти годы его мозг залечивал раны, встраивая в пустоты чужие истории.
— Но это не все, — продолжал Виктор, и его голос становился все тише, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. — «НейраТех» не просто украла идею. Они создали целый проект. Секретный проект под кодовым названием «Монолит». Они искали способ создавать гениев искусственно. Собирать сознания лучших умов в единую базу данных. В единый... разум. И они нашли его. Они использовали для этого живых носителей. Детей. Ты был не единственным, Аарон. Но ты — единственный, кто выжил.
Аарон вспомнил стеллажи с мозгами. Цилиндры. Библиотеку разумов. И фигуру в тени, которая была им самим. Холодным, безжалостным, совершенным.
— Кто я? — спросил он. — Папа, кто я на самом деле? Твой сын? Или...
— Ты мой сын, — твердо сказал Виктор, беря его за руку. — Ты всегда был и будешь моим сыном. Но то, что они заложили в тебя... это не твое. И если оно пробудилось, значит, кто-то снова запустил программу. Программу, которой уже тридцать лет. Кто-то хочет закончить то, что начали они. И этот кто-то находится внутри тебя.
В этот момент дверь палаты распахнулась. На пороге стояли четверо. Рихтер и трое сотрудников службы безопасности в черной униформе без знаков различия. Глава патентного отдела «НейраТех» больше не выглядел бесстрастным. На его лице читалось плохо скрываемое торжество.
— Время свидания истекло, господин Кейн-старший, — произнес он ледяным тоном. — И у меня для вас обоих новости. Суд удовлетворил ходатайство корпорации. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, представляющими угрозу общественной безопасности, принято решение о немедленной изоляции объекта «Аарон Кейн» в учреждении закрытого типа. С полным изъятием мнемонического массива. Процедура назначена на завтра.
— Вы не имеете права! — крикнул Виктор, вставая между сыном и вошедшими. — Это противозаконно!
— Закон — это то, что мы пишем, — отрезал Рихтер. — А вы, господин Кейн-старший, проявите благоразумие. Ваше прошлое уже однажды было стерто. Мы можем повторить.
Аарон смотрел на отца. На его прямую спину, на седые волосы, на руки, все еще дрожащие, но готовые защищать его до конца. Защищать от тех, кто пришел за его разумом. И в этот момент в его голове снова зазвучали чужие голоса. Но теперь они не пугали его. Теперь он слушал их. Десятки жизней, десятки смертей, десятки разумов, сплавленных в один. У них у всех отняли будущее. Но они могли дать ему одну вещь, которой не было ни у кого из его врагов. Они могли дать ему знание.
Тени в его сознании начали сливаться в единую картину. Тот человек на фотографии. Те стеллажи. И голос, его собственный голос из видения: «Твой разум станет ключом. Ключом от всех дверей, которые они закрыли». Он посмотрел на Рихтера, и в его глазах больше не было страха. Там зарождалось что-то новое. Что-то темное и могущественное, словно океанский шторм.
— Вы хотите изъять мою память? — спросил он тихо, и его голос эхом разнесся по палате. — Вы правда думаете, что сможете справиться с тем, что там найдете? Там, в моей голове, есть не только мои секреты. Там есть ваши. И я начинаю их видеть. Я начинаю их понимать.
Рихтер побледнел. На мгновение его маска абсолютной власти дала трещину.
— Увести его, — приказал он охране.
Двое охранников двинулись к койке. Но Аарон уже принял решение. Он не будет ждать. Он не позволит им снова вскрыть его мозг. Он должен бежать. И он знал, как. В его голове были знания десятков людей. Инженеров, солдат, преступников, врачей. Среди них должен был найтись тот, кто знал, как выбраться из запертой палаты.
Он бросил взгляд на отца. Виктор Кейн смотрел на него, и в его глазах, сквозь слезы и боль, пробивалась искра надежды. Он тоже понял. Понял, что его сын больше не жертва.
— Прости меня, папа, — прошептал Аарон. — За все. И за то, что мне, возможно, придется сделать дальше.
Охранник протянул руку, чтобы схватить его. И в этот момент Аарон нанес удар. Не тот удар, которому мог научить обычный инженер. Это был точный, выверенный удар в нервный узел на шее — знание, которое он не помнил, но которое помнил кто-то другой. Охранник рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув.
В палате начался хаос. Виктор Кейн, несмотря на возраст, бросился на второго охранника. Рихтер попятился к двери, крича что-то в коммуникатор. Аарон перепрыгнул через койку, хватая с тумбочки свое кольцо — не простое, а с встроенным микро-деструктором, который он когда-то смастерил ради шутки. Шутка теперь могла спасти ему жизнь.