- -
- 100%
- +
— Питаются страхом, — медленно повторил Ростовцев, словно пробуя эти слова на вкус. — Ковальчук, ты сам-то себя слышишь? Ты говоришь, как безумец. Как те, кого мы уже отправили в лазарет.
— Виталик мёртв, — тихо, но отчётливо произнёс Илья. — Он в карантинном боксе. Вернее, то, что от него осталось. Растения... они проросли в него. Они используют его как ретранслятор. Как усилитель. И Хига... она знала. Она была там. Она сказала, что они пытаются нас вылечить.
Ростовцев резко поднялся с койки. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то похожее на ужас, но он быстро взял себя в руки.
— Хига? — переспросил он. — Она была в оранжерее? Ночью?
— Да. Она стояла рядом с Виталиком. Она говорила с растениями. Она считает, что они разумны. Что это коллективный разум, и он пытается избавить нас от страданий, превращая в... в нечто среднее между человеком и растением.
В каюте повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было, как где-то в стенах гудит вентиляция, как тикает невидимый хронометр на панели у двери. Илья смотрел на Ростовцева и видел, как тот борется с собой, пытаясь уложить услышанное в рамки своего инженерного, логического мышления.
— Это безумие, — наконец выдавил он. — Полное безумие. Мы должны немедленно поднять тревогу. Разбудить всех. Сообщить на Землю.
— Вы думаете, нам поверят? — горько усмехнулся Илья. — Связь с Землёй работает с перебоями уже неделю. А даже если и дозвонимся, что мы скажем? Что наши растения поют на ультразвуке и питаются страхом? Нас примут за сумасшедших.
— Пусть принимают за кого хотят! — рявкнул Ростовцев. — Но мы не можем просто сидеть и ждать, пока эти твари сожрут нас всех! Надо что-то делать! Хотя бы попытаться изолировать оранжерею!
— Уже поздно, — Илья покачал головой. — Они не только в оранжерее. Отросток проник в коридор. Я видел его. Они распространяются по всей станции. Через вентиляцию, через системы водоснабжения, через микротрещины в переборках. Они везде.
Ростовцев сжал кулаки. Его лицо побагровело, на лбу вздулись вены.
— Значит, нужно уничтожить их в зародыше! — прорычал он. — Отключить оранжерею. Отрезать её от остальных систем. Поджечь, в конце концов! Есть аварийные протоколы на этот случай!
— А вы уверены, что огонь их остановит? — спросил Илья. — Вы не видели их. Они не просто растения. Они... они как сеть. Как нервная система. Если повредить один участок, остальные мгновенно отреагируют. Они могут стать агрессивнее. А если они почувствуют угрозу, их реакция может быть непредсказуемой.
— Плевать! — Ростовцев схватил со стола планшет и начал лихорадочно листать какие-то схемы. — У нас есть аварийные запоры на каждом модуле. Можно перекрыть все проходы, ведущие к оранжерее. Потом — запустить систему пожаротушения с отравляющим агентом. Да, это убьёт весь урожай, но...
Он осёкся, потому что в коридоре, за дверью каюты, раздался звук.
Это был не стук и не шорох. Это было пение. То самое ультразвуковое гудение, но теперь оно звучало гораздо ниже, чем раньше, почти в слышимом диапазоне. Оно проникало сквозь стены, сквозь закрытую дверь, словно смеясь над всеми преградами.
Илья и Ростовцев замерли, глядя друг на друга. Пение становилось громче. К нему примешивались новые оттенки — высокие, звенящие ноты, похожие на перезвон крошечных колокольчиков, и низкие, вибрирующие, как гул далёкого водопада.
— Они здесь, — прошептал Илья. — Они уже проникли в жилой модуль.
Ростовцев шагнул к двери и приложил ухо к её поверхности. Его лицо исказилось, в глазах мелькнул неподдельный страх. Впервые за всё время он выглядел по-настоящему напуганным.
— Что за чёрт... — выдохнул он. — Они поют... я слышу голоса... они зовут меня...
Он отпрянул от двери, тяжело дыша. Его руки тряслись, планшет выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол.
— Ростовцев, возьмите себя в руки! — Илья схватил его за плечи и встряхнул. — Не поддавайтесь! Они питаются вашим страхом! Вы только усиливаете их!
— Я не боюсь! — прорычал Ростовцев, но голос его сорвался. — Я просто... я не понимаю, как это возможно...
— Никто не понимает. Но если мы дадим волю панике, мы погибли. Вы слышите меня? Мы должны сохранять спокойствие. Любой ценой. Это единственный способ бороться.
Ростовцев посмотрел на него безумными глазами, но постепенно его дыхание выровнялось. Он несколько раз глубоко вздохнул, затем медленно опустился на корточки и поднял планшет.
— Ты прав, — сказал он уже тише. — Ты прав, чёрт возьми. Мы должны действовать хладнокровно.
Пение за дверью стихло. Оно не исчезло совсем, но стало тише, словно откатилось назад, выжидая. Илья прислушался. Ему показалось, что он различает в этих звуках разочарование. Растения недовольны. Они ждали большего. Они ждали, что их песня вызовет панику, а люди устояли.
— Они отступают, — сказал Илья. — Пока отступают.
— Или затаились, — мрачно добавил Ростовцев. — Знаешь, что самое страшное? Они умнее, чем мы думаем. Если они действительно чувствуют эмоции, то они будут играть на наших слабостях. На наших страхах. Они будут давить на каждого индивидуально.
— Значит, мы должны предупредить остальных. Пока не поздно.
Ростовцев кивнул и поднялся. Он был всё ещё бледен, но в его глазах снова появилась та стальная решимость, которая отличала его как руководителя.
— Идём в общий зал. Там соберём всех, кто ещё способен соображать. Объявим общее собрание. Без паники, без истерик. Просто объясним ситуацию.
— Вы уверены, что это хорошая идея? — усомнился Илья. — Если мы скажем им правду, половина ударится в панику. А паника — это то, чего они ждут.
— А если мы им не скажем, они всё равно поймут, что что-то не так. Лучше контролируемая правда, чем неуправляемые слухи. Пошли.
Они вышли в коридор. Здесь было тихо. Лишь где-то вдали, за поворотом, едва слышно гудела вентиляция. Пение стихло, но Илья чувствовал, что это затишье обманчиво. Растения были повсюду. Он кожей ощущал их присутствие, как ощущают дыхание хищника в темноте, даже не видя его.
В общем зале царил полумрак. Большой круглый стол, окружённый креслами, был пуст. На стенах висели экраны, сейчас погашенные. В углу мигал индикатор системы связи. Илья подошёл к панели и включил основное освещение. Яркий белый свет залил помещение, заставив его сощуриться.
— Нужно разбудить людей, — сказал Ростовцев, подходя к терминалу внутренней связи. — Я объявлю общий сбор.
— Подождите, — остановил его Илья. — Может, сначала осмотримся? Проверим, не проникли ли они сюда?
Ростовцев задумался на мгновение, затем кивнул.
— Разумно. Проверь углы. А я посмотрю системы контроля.
Илья медленно обошёл зал по периметру, внимательно вглядываясь в каждый угол, в каждую щель. Вроде бы ничего необычного. Но он заметил кое-что, отчего его сердце снова сжалось: из вентиляционной решётки под потолком свисала тонкая, едва заметная нить. Она была полупрозрачной, мерцающей, и медленно покачивалась, словно ощупывая воздух.
— Ростовцев, — тихо позвал он. — Посмотрите вверх.
Главный инженер поднял голову и побледнел.
— Твою ж... — прошептал он. — Они уже здесь.
Нить, словно почувствовав внимание к себе, замерла. Потом начала медленно втягиваться обратно в решётку, растворяясь в темноте вентиляционного канала.
— Они слышат нас, — сказал Илья. — Они понимают, что мы их обнаружили.
— Значит, времени у нас ещё меньше, чем я думал, — Ростовцев решительно нажал кнопку на терминале. — Внимание всему персоналу! — разнёсся его голос по динамикам внутренней связи. — Говорит главный инженер Ростовцев. Прошу всех сохранять спокойствие и собраться в общем зале через десять минут. Повторяю: всем собраться в общем зале. Это не учебная тревога. Это срочно.
Он отпустил кнопку и выдохнул.
— Ну вот. Теперь остаётся только ждать.
— И надеяться, что все ещё способны прийти, — добавил Илья, не сводя глаз с вентиляционной решётки.
Прошло несколько томительных минут. Постепенно в зал начали подтягиваться люди. Сонные, растрёпанные, встревоженные. Каждый из них нёс на себе печать последних недель — тёмные круги под глазами, дёргающиеся лица, быстрые, испуганные взгляды. Всего собралось одиннадцать человек из двадцати четырёх. Остальные либо не слышали, либо не смогли прийти. Либо уже не были людьми.
Илья вглядывался в лица. Вот инженер-механик Сато, с его вечно спокойным, почти отрешённым выражением. Вот Надежда, молоденькая ассистентка из медицинского отсека, которая последние дни почти не выходила из своей каюты. Вот повар Ганс, толстый добродушный немец, который, казалось, был единственным, кто ещё умудрялся сохранять присутствие духа. Вот геолог Конев, хмурый, молчаливый, сжимающий в руке пустую кружку.
Не хватало многих. Не хватало Хига. И Виталика.
Ростовцев вышел в центр зала и поднял руку, призывая к тишине.
— Спасибо, что пришли, — начал он, стараясь говорить ровно. — У меня плохие новости. То, что происходит на станции в последние недели, — это не просто сбои в системах и не массовое переутомление. Это нечто гораздо более серьёзное.
Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся.
— Как вы знаете, в оранжерее уже несколько месяцев находятся образцы местной флоры. Те самые «светящиеся веретёнца». Так вот... они вышли из-под контроля.
По залу прокатился ропот. Кто-то охнул, кто-то нервно рассмеялся.
— Что значит «вышли из-под контроля»? — спросил Сато. — Они что, разрослись?
— Более чем, — ответил Илья, выступая вперёд. — Они заполонили весь купол. Оплели все культуры. И они... они реагируют на человеческие эмоции. Особенно на страх.
— Это бред, — фыркнул Конев. — Растения не могут реагировать на эмоции. Они не разумны.
— А кто говорит, что это обычные растения? — Илья посмотрел ему прямо в глаза. — Это инопланетная форма жизни. Мы не знаем, на что они способны. Я видел своими глазами, как они тянутся к человеку, который испытывает страх. Как они усиливают этот страх, пока человек не теряет рассудок. Виталик уже стал их жертвой.
— Что с Виталиком? — тихо спросила Надежда.
— Он мёртв, — жёстко сказал Илья. — Растения проникли в его тело. Они превратили его в... в часть себя.
Повисла мёртвая тишина. Люди переглядывались, не зная, верить ли услышанному. На их лицах Илья видел целую гамму эмоций: недоверие, потрясение, растущий ужас. И этот ужас был опасен. Он мог привлечь их. Тех, кто слушал из вентиляции.
— Значит, надо валить с этой станции! — вдруг выкрикнул Ганс. — У нас же есть эвакуационные капсулы! Чего мы ждём?
— Капсулы не рассчитаны на такое количество людей, — покачал головой Ростовцев. — И связь с Землёй нестабильна. Мы не можем просто улететь.
— Тогда надо сжечь эту дрянь! — предложил кто-то ещё.
— Мы рассматриваем все варианты, — вмешался Илья. — Но пока главное — не поддаваться панике. Они питаются страхом. Чем больше вы боитесь, тем сильнее они становятся.
— А как, по-твоему, нам не бояться?! — в отчаянии воскликнула Надежда. — Когда вокруг творится такое?
— Я понимаю, это трудно. Но другого выхода нет. Нужно держать эмоции под контролем. Холодная голова — наша единственная защита.
Его слова прозвучали в зале зловеще. Он сам понимал, насколько это звучит безнадёжно. Как можно заставить два десятка измученных, перепуганных людей не бояться, когда сам воздух вокруг них, кажется, наполнен угрозой?
И тут он заметил это.
Сначала лёгкое мерцание в углу, у самого пола. Затем — тонкие, светящиеся линии, проступившие сквозь микротрещины в напольном покрытии. Они были едва заметны, но Илья, наученный горьким опытом, увидел их сразу. Растения проникали в зал. Они уже были здесь, под полом, в стенах, в вентиляции. Они ждали.
И они слушали.
— Всем сохранять спокойствие, — повторил Илья, но его голос предательски дрогнул.
Он понял, что они проигрывают. Что все эти разговоры о контроле над эмоциями — лишь отсрочка. Потому что страх невозможно победить. Его можно лишь подавить на время. Но он всегда возвращается. Особенно когда тебя окружает нечто, чего ты не понимаешь и не можешь остановить.
Пение возобновилось. Теперь оно шло не из вентиляции, а, казалось, отовсюду разом — из стен, из пола, из самого воздуха. Оно было тихим, вкрадчивым, завораживающим. И в нём слышались голоса. Голоса тех, кого уже поглотили растения. Среди них Илья различил и голос Виталика. Тот пел вместе с хором, и в его пении не было ни боли, ни страха. Только покой. Бесконечный, всепоглощающий покой.
Люди в зале начали озираться. Их страх, до того тлевший под спудом, вырвался наружу. Илья видел, как расширяются зрачки, как учащается дыхание, как напрягаются мышцы. Растения были здесь. Они наблюдали. И они были довольны.
Потому что страх, который они сейчас поглощали, был густым, как сироп, и сладким, как нектар.
Илья Ковальчук медленно отступил к двери. Ему нужно было бежать. Подальше отсюда. Куда-нибудь, где нет этих нитей, этого пения, этих голосов. Но он знал, что такого места на станции больше не существует.
Единственное, что он мог сделать, — это продолжать бороться. И надеяться, что когда-нибудь наступит момент, когда он перестанет чувствовать. Полностью. Навсегда.
И тогда, возможно, они оставят его в покое.
Но цена за этот покой была слишком высока. Это была цена человеческой души.
А Илья не был готов её платить. Пока не был.
Он выскользнул в коридор и быстрым шагом направился к своей каюте. За его спиной пение становилось громче. Оно наполняло станцию, как вода наполняет тонущий корабль. И в этом пении было обещание. Обещание вечного покоя. Того самого покоя, который не купишь за все сокровища Земли.
Илья знал: если он сейчас обернётся, то увидит, как из-под дверей, из вентиляционных решёток, из каждой щели ползут к нему светящиеся нити. Поэтому он не оборачивался. Он шёл вперёд, глядя только перед собой, и изо всех сил старался не думать о том, что ждёт его в конце пути.
А ждало его то, чего он боялся больше всего.
То, что он уже не был уверен в собственном рассудке.
И то, что где-то там, в глубине станции, среди переплетения бирюзовых стеблей и серебристых нитей, доктор Хига стояла на коленях и улыбалась. И её глаза, широко открытые, уже не видели ничего, кроме света. Того самого света, который теперь струился сквозь всю станцию, заливая её своим мертвенным, потусторонним сиянием.
Глава 2. Пульс страха
Каюта встретила Илью привычным полумраком и тишиной, которая, как он теперь понимал, была лишь иллюзией. Он закрыл за собой дверь, провернул механический замок, словно это могло остановить то, что просачивалось сквозь стены, и, не включая свет, опустился на пол возле койки. Спина упёрлась в холодную переборку. Ноги вытянулись вперёд. Руки безвольно легли на колени.
Он не знал, сколько времени провёл в этом положении. Минуты? Часы? Время на станции давно утратило свою привычную определённость. Оно то сжималось до липкой секунды, то растягивалось в бесконечность, как резиновая лента. Где-то за стенами, в недрах вентиляционных шахт, продолжала жить своей жизнью невидимая сеть. Илья чувствовал её. Не как звук, не как вибрацию, а как присутствие. Как взгляд, направленный в спину. Как дыхание за затылком.
«Они не отступят, — подумал он. — Они уже попробовали наш страх. Теперь они знают его вкус. Они будут давить снова и снова, пока кто-нибудь не сломается».
Он вспомнил лица людей в общем зале. Надежда, с её огромными, полными слёз глазами, в которых плескался животный ужас. Ганс, пытающийся шутить, но шутки выходили натянутыми, фальшивыми. Конев, сжимающий кружку так, словно это было последнее, что связывало его с реальностью. Все они были на грани. И Илья не знал, как помочь им, потому что сам был на той же грани, только с другой стороны.
Внезапно тишину разорвал резкий, пронзительный сигнал. Это был аварийный зуммер системы оповещения. Илья вздрогнул, сердце подпрыгнуло к горлу. Сигнал повторился — три коротких гудка, пауза, снова три. Это означало: «Общая тревога. Всему персоналу занять места согласно аварийному расписанию».
Он вскочил на ноги. В коридоре уже слышались торопливые шаги, чьи-то приглушённые голоса, отрывистые команды. Илья рывком распахнул дверь и выглянул наружу. Коридор был залит красным светом аварийных ламп, которые ритмично мигали, отбрасывая на стены длинные, дёргающиеся тени. Из жилых отсеков выбегали люди, полуодетые, испуганные, они спешили к центральному посту управления.
— Что случилось?! — крикнул Илья, перехватив за локоть пробегавшего мимо Сато.
— Не знаю! — отозвался тот, не останавливаясь. — Ростовцев что-то запустил! Говорят, утечка в шлюзе!
Илья нахмурился. Утечка в шлюзе? Это было серьёзно, но в данных обстоятельствах казалось почти банальным. Он бросился следом за Сато к центральному посту.
Зал управления был небольшим, заставленным пультами и экранами. Здесь уже толпились почти все, кто оставался в живых. Ростовцев стоял у главной консоли, его лицо было землисто-серым, на виске пульсировала жилка. Он лихорадочно нажимал на сенсорные панели, не отрывая взгляда от показаний.
— Проклятье! — рычал он. — Да что же это такое?!
— Докладывайте! — крикнул Илья, протискиваясь сквозь толпу.
Ростовцев поднял на него безумные глаза.
— Шлюз номер два! Внешняя створка открыта! Внутренняя держится на аварийных запорах, но давление в переходном отсеке падает. Если внутренняя не выдержит, весь модуль разгерметизируется!
— Кто открыл внешнюю створку? — Илья подошёл ближе, вглядываясь в показания датчиков.
— Никто! — Ростовцев ударил кулаком по краю консоли. — Она открылась сама! Точнее, её открыли извне!
— Извне? — не понял Илья. — Там же вакуум!
— Вот именно! — Ростовцев обернулся к нему. — Ты понимаешь, что это значит? Они добрались до внешней обшивки! Они ползут по корпусу станции! Они проникли в механизмы шлюза!
В зале повисла гробовая тишина. Даже аварийный зуммер, казалось, затих, потрясённый этой новостью. Растения, которые до сих пор были проблемой внутренних помещений, сумели выбраться наружу. В ледяной вакуум Ганимеда, где температура падала до минус ста семидесяти градусов по Цельсию, где не было воздуха, где царила убийственная радиация. Они выжили. Они приспособились. Они продолжали распространяться.
— Это невозможно, — прошептала Надежда. — Живые организмы не могут существовать в вакууме...
— Эти могут, — мрачно ответил Илья. — Мы видели их в трещине на поверхности. Они миллионы лет существовали в условиях, которые для нас смертельны. Космос для них — естественная среда.
— Мне плевать, где они могут существовать! — заорал Ростовцев. — Мне нужно закрыть эту чёртову створку, пока нас всех не вытянуло в космос!
Он снова склонился над консолью, лихорадочно перебирая команды. Илья видел, как трясутся его руки, как пот катится по лбу. Аварийные системы шлюза должны были сработать автоматически, но что-то мешало. Что-то блокировало исполнительные механизмы.
— Смотрите! — вдруг крикнул Конев, указывая на один из экранов.
Это была трансляция с камеры, установленной в переходном тамбуре шлюза. Камера работала в инфракрасном диапазоне, потому что обычное освещение в отсеке мигало и гасло. На экране было видно, как внутренняя дверь шлюза, массивная, стальная, с несколькими слоями уплотнителей, вздрагивает. По её поверхности ползли трещины. Нет, не трещины. Это были светящиеся нити. Они проникали сквозь мельчайшие зазоры, через кабельные вводы, через вентиляционные клапаны. Они обвивали запорные штыри, оплетали гидравлические цилиндры, прорастали в электронные блоки. И они тянулись к стыкам двери, словно пытаясь разорвать её изнутри.
— Они ломают шлюз, — прошептал Сато. — Они хотят открыть и внутреннюю створку.
— Зачем им это? — спросил Ганс, его голос дрожал. — Зачем им убивать нас?
— Они не убивают, — ответил Илья, не отрывая взгляда от экрана. — Они забирают. Превращают в себя. А для этого им нужно больше... материала. Больше тел.
— Но разгерметизация убьёт всех мгновенно! — возразила Надежда.
— Значит, они готовы рискнуть. Или им нужен не весь экипаж, а только часть. Или они просто не понимают, что такое мгновенная смерть. Для них смерть — это нечто иное.
Ростовцев вдруг издал яростный вопль и со всей силы ударил по консоли.
— Всё! — прохрипел он. — Ручное управление не отвечает! Аварийные приводы заблокированы! Эти твари парализовали всю систему!
— Можно попробовать перекрыть шлюз извне, — предложил Сато. — Выйти в скафандрах через резервный шлюз на другом конце модуля и добраться до шлюза номер два снаружи.
— Это самоубийство, — покачал головой Ростовцев. — Там, снаружи, они уже кишат. И радиация фонит. У нас нет времени.
— А если мы ничего не сделаем, у нас не будет и шанса! — крикнул Илья. — Сколько у нас времени до разгерметизации?
Ростовцев глянул на таймер.
— Судя по скорости падения давления в тамбуре, минут двадцать, не больше. Если внутренняя дверь не выдержит, весь жилой модуль затянет в вакуум за считанные секунды.
— Тогда не будем терять времени! — Илья решительно направился к выходу. — Сато, вы со мной. Мы попробуем добраться до шлюза снаружи. Ростовцев, продолжайте попытки восстановить управление.
— Ты рехнулся?! — Ростовцев преградил ему путь. — Ты же агроном, а не монтажник! Ты не умеешь работать в открытом космосе!
— Я умею надевать скафандр и следовать инструкциям. Этого достаточно.
— Я пойду с вами, — вдруг сказал Конев. — Я геолог, я проводил вылазки на поверхность. Я знаю, как там передвигаться.
Илья кивнул. — Хорошо. Чем больше рук, тем быстрее управимся.
— Я тоже пойду, — вызвался Ганс.
— Нет, — отрезал Илья. — Вы останьтесь с остальными. Если что-то пойдёт не так, нужно, чтобы кто-то мог поддерживать порядок.
Ганс не стал спорить. Он лишь перекрестился, что выглядело странно для человека, который, насколько знал Илья, никогда не был религиозен.
Они втроём вышли из зала управления и быстрым шагом направились к складу снаряжения. Коридор здесь был уже, потолок ниже, а стены покрыты кабелями и трубами. Красные аварийные лампы продолжали мигать, окрашивая всё в зловещие тона. Илья старался не думать о том, что происходит вокруг. Он сосредоточился на простой задаче: добраться до склада, надеть скафандр, выйти наружу и сделать то, что нужно. Шаг за шагом. Без паники. Без страха.
Но страх был повсюду. Он висел в воздухе, липкий, как испарения. Он просачивался из каждого угла, из каждой тени. Илья чувствовал, как его сердце снова начинает колотиться быстрее, как дыхание становится поверхностным. Он взглянул на своих спутников. Сато шёл молча, стиснув зубы, его лицо было бледным, но решительным. Конев, напротив, выглядел почти спокойным, но Илья заметил, что его руки сжаты в кулаки, а костяшки побелели.
Склад оказался незапертым. Внутри было холодно, пахло резиной и смазкой. Вдоль стен стояли стеллажи с оборудованием. В дальнем углу — три скафандра, тускло поблёскивающие в полумраке.
— Надевайте, — скомандовал Илья.
Они начали облачаться. Процесс был знаком до автоматизма, но в этот раз всё шло медленнее. Пальцы не слушались, застёжки цеплялись, ремешки путались. Илья помог Коневу закрепить шлем, затем проверил герметичность своего костюма. Системы скафандра тихо загудели, на забрале загорелись показатели.
— Связь? — спросил он в микрофон.
— Слышу тебя, — отозвался Сато. — Конев, как ты?
— Порядок. Канал чистый.
— Тогда выходим.
Они перешли в переходный тамбур резервного шлюза. Здесь было тесно, трое в скафандрах едва помещались. Илья нажал кнопку герметизации. Внутренняя дверь с шипением закрылась за ними, отрезая от жилого модуля. Теперь они были одни. В маленькой металлической коробке, за которой — только космос.
— Откачка воздуха, — объявил Сато, наблюдая за датчиками.
Насосы загудели, давление начало падать. Илья чувствовал, как скафандр слегка раздувается, компенсируя разницу. Прошла минута, другая. Наконец загорелся зелёный индикатор.
— Внешняя створка открывается, — сказал Конев.
Медленно, словно нехотя, массивная дверь перед ними поползла вверх. За ней была чернота. Абсолютная, непроглядная, усеянная лишь далёкими точками звёзд. Илья сделал шаг вперёд, на край обрыва, и на мгновение замер.
Он был снаружи. Впервые за долгое время он стоял на поверхности Ганимеда, не защищённый ничем, кроме тонкой оболочки скафандра. Под ногами — лёд, древний, как сама Солнечная система. Над головой — Юпитер, огромный, полосатый, закрывающий собой полнеба. Его магнитное поле, невидимое, но смертоносное, пронизывало всё вокруг. Илья чувствовал его не кожей, а где-то на уровне инстинкта — как смутное, давящее беспокойство.
— Нам нужно вдоль корпуса, к шлюзу номер два, — сказал Сато, показывая направление.