Анна

Вопрошал её, кто есть и откуда. Отвечала не тотчас, а по освящении иконы: имя ей во святом крещении Анна, родом с-под Изборска, погоста Тайлова, что близ немецкого рубежа, и от разорения того погоста ушла. А молчание своё держала два лета без послабления, обетом связана, доколе труд иконный не окончит.

Служил я тут же молебен, освятил икону и благословил самое место, понеже иного не в моей власти сотворити.

Мыслю, отче, писати тебе не токмо о чуде виденном, но и о девице самой. Грамоте обучена твёрдо не по-крестьянски, а полуустав пишет ровно, яко добрый переписчик. Мужа не знает и не искала николиже. Живёт в пустыни, не ропщучи, и от близости мирской сама ушла волею своею, не нуждою гонима. Мыслю, таковая крепость духа редка и в мужех, а в девице — паче того.

Не мне, грешному, судити, достойна ли она пострига, ни скит утвердити — то дадено власти твоей. Но свидетельствую по совести. Мыслю, отче, что душа её к тому давно готова, паче многих, кои в миру суетном возрастали.

О сём извещаю и прошу твоего рассуждения, како далее быти.

Раб Божий, недостойный иерей Прокопий, лета 7010-го.

А написав, мешкать не стал и отправил при первой же оказии с проезжим купцом в сторону Белоозера. А там уж как Бог даст. Купец добрался до Кириллова к самому началу бездорожья — раскисли дороги. А там и зима. И все что могло по делу решиться, само собой отложилось до будущей весны.

-----

Конец лета. Урожай убран, пришла пора праздников. Второй день гуляла свадьба. Хмельные гости горланили песни. Никита сидел словно во сне — задумчивости его никто не замечал, кроме переглядывающихся родителей — его и невесты.

Где-то в лесу, в полной тишине, жила милая сердцу и совершенно непостижимая Анна. Потерявшая близких, а может и любимого, она отказалась от мира, от возможного счастья с другим, от богатого дома, от чужой поддержки, от тепла мужниного тела. От самой жизни отказалась.

Он перевёл взгляд на раскрасневшуюся, довольную Дуняшу. Та зыркнула на молодого мужа блестящими глазами — добровольно приняла свою женскую долю.

-----

Лето текло своим чередом. Икону я закончила, а писать было не на чем, купить бумагу негде и не за что. И продолжила эксперименты с бумагой. Рамки для отсадки наделала ещё в деревне. Уже тогда я понимала, что проблема есть, но ни ниток подходящих, ни конского волоса в лесу не будет.

Для бумаги нужны были волокна. На Руси издревле использовали лен, коноплю и крапиву. Полей льна у меня не было, пучок конопли вырос из Дарьиных семян, но посеян был скорее из любопытства — вырастет ли вообще. А вот начала я именно с крапивы, потому что добра этого в лесу полно! Я собирала ее огромными охапками, листья сушила, стебли замачивала прямо в озере, мяла по-всякому, теребила, вываривала в щелоке. Руки зудели, пальцы распухли — страшно смотреть. Волокнам требовалась склейка, бумаге - отбеливание. И эксперименты состояли в поиске пропорций: щелока и клея из заячьих шкур. Больше вариантов не было. Листы получались, но рыхлые и лопались на сгибе. После заглаживания деревянным утюжком, тем, что сделан был для шитья, поверхность становилась пригодной для письма. Все равно это не шло ни в какое сравнение с покупной бумагой. Обидно, но делала хоть такую — зима обещала быть до дури скучной. В отличии от настоящих монахинь, молитвами свой день я наполнять не могла.

Зато гостей теперь было на порядок больше — об иконе и месте прознали. До самого снега паломники заворачивали, зимой опять охотники. Зайцев приносили довольно регулярно. У охотников спросила, как шкурки сохранить, пока морозов нет. И вскоре мне принесли из деревни небольшую кадушечку и соль. К великой моей радости, клей из соленых шкурок оказался даже лучше!

С людьми по-прежнему много не болтала, чтобы не выдать себя случайно каким-нибудь лишним словом. Это было просто — я отвыкла говорить!

Вторая зима показалась даже проще первой, оставалось только радоваться, что одиночество никогда не сводило меня с ума. В отличии от безделья. Я уж и нитки попробовала прясть из той же крапивы, но быстро отказалась от такого времяпровождения. Ещё наделала себе кистей заячьих, разных и про запас.

И размышляла, и размышляла.

-----

Иеромонах Феодосий из Кирилло-Белозерского монастыря добрался до Песи в сопровождении служки и отца Прокопия. Последний по долгу ехал: он первым засвидетельствовал обет и подал о том донесение, и теперь ему, по-хорошему, полагалось довести дело до конца, увидеть его завершённым своими глазами.

По правилам остригали при церкви или монастыре, но это дело особое было. Скитническое. И чудесное.

— К погосту не пойду, — сказала Анна дьячку, посланному подготовить её к обряду. — Место мне здесь назначено. С него не схожу уже третий год.

Решили заночевать в деревне, остановились в доме Ермолая. Ещё раз выслушали историю о том, как появилась Анна-молчальница в этих местах. Утром отправились к месту, и к обеду добрались. Поглазеть шла, почитай, вся деревня. Зрелище — не куделю прясть!

А на месте было и паломников десятка два — зашли иконе поклониться, да и остались подивиться на дела чудные, а после весть нести по дорогам дальше.

— Исповедуйся Господу нашему. Что тяготит душу твою?

— Грешна пред Богом. Прости меня, отче.

— Не держишь ли обиды на кого?

— Не держу, отче.

— Не желаешь ли вернуться к прежней жизни?

— Нет, с Божией помощью.

— Не принуждает ли тебя кто принять монашеский путь?

— Никто. По своей воле.

— Твердо ли решила оставить мир и служить Богу?

— Твердо.

После исповеди иеромонах подал ей небольшую потертую книгу.

— Прими в дар. Как мое пастырское благословление. Ныне ночь проведи в молитве. Читай Псалтирь, сколько Господь даст сил.

Анна поклонилась. Всю ночь простояла она на коленях перед своей иконой. Лишь с первыми лучами вернулась в землянку готовиться в службе.

Она вышла к киоту в белой длинной рубахе, непривычного для здешних глаз покроя, может и заморской. Коса расплетена, волосы распущены: цвета пшеницы, почти по колено — за три года отросли так, что и не всякая боярышня похвастает. Иеромонах и отец Прокопий переглянулись украдкой, каждый про себя одно и то же подумал: красива, статна не по-крестьянски, могла бы в богатом доме хозяйкой сесть, мужу на радость. И добровольно от этого отказалась — само по себе свидетельство твёрже любых слов.

— Как наречена во святом крещении? — спросил иеромонах, начиная чин.

— Анна.

— А в миру как звалась, чья дочерь, откуда родом?

Она помолчала, глядя мимо него, на озеро.

— Нет меня в миру боле. В крещении — Анна.

Ответ этот не по чину был — положено сказать, откуда пришла, чьих кровей. Иеромонах чуть свёл брови, но отступать не стал: испытал ещё вопросом о твёрдости, о готовности к послушанию, к безбрачию, к нестяжанию — на каждый она отвечала коротко, без запинки.

— Ей, Богу содействующу, отче.

Трижды поднёс ей ножницы — трижды она их подавала обратно, не беря; на четвёртый раз приняла сама и подала ему. Закрыла глаза. Состригали крест-накрест на темени пряди малые, не больше. А всё равно телом вздрогнула.

— Постригается раба Божия Анна во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Облачали её: подрясник, параман, пояс и ряса; расправили тяжёлую мантию; покрыли волосы апостольником и наложили покров; вручили четки-вервицу. Всё иеромонах привёз с собой, зная, что взяться этому в ските неоткуда. Крест надели её же, маленький серебряный, благословленный наново после вечерней исповеди.

Целовались с ней немногие — иеромонах, отец Прокопий, служка. Деревенские стояли поодаль, крестились, и мужики и бабы тихо всхлипывали — кто от жалости, иные от торжественности момента.

-----

Феодосий молчал, размышлял о чём-то.

— Анна, — сказал он наконец, — Прокопий писал о письменах твоих.

Она без слов показала на землянку. Зашёл, взял лист с доски, служившей столом, провёл взглядом по строкам. Потом посмотрел на небольшие сосуды с красками.

— Сама делала?

— Да.

— А писать училась где?

— Дома, — голос дрогнул заметно.

Феодосий долго смотрел на лист.

— Знаешь ли ты, сколько монастырей ныне строится? Сколько церквей ставят? А писцов не хватает. Иконописцев не хватает.

Анна молчала. Она знала, но откуда — не объяснить.

— Бог благословил твою руку. Грех оставить её без дела.

— Какое послушание дадите, отче?

Феодосий переглянулся с Прокопием.

— Будешь переписывать книги.

Анна кивнула.

— Бумагу и всё потребное будем присылать. Дам образец книги — перепишешь. Готовое заберём.

— Если благословите.

Феодосий перекрестился.

— Благословляю, дочь моя.

Она посмотрела на киот с образом Богородицы и вдруг заговорила:

— Голод будет. И мор великий. Точно не скажу... лет пять ещё.

Иеромонах перекрестился:

— На все воля Божья.

Но слова её запомнил.

-----

И так вышло, что дело безвестной пустынницы с северного озера прошло мимо самого архиепископа Новгородского — человека принципиального и наводящего страх, чья непримиримость к ереси вошла в историю! И вышло это не по чьему-то умыслу, а просто по счастливому стечению обстоятельств, о которых сама Анна так никогда и не узнала.

Пока донесение о чудной иконе неспешно шло через погосты и пятины к Кирилло-Белозерской обители, владыка Геннадий доживал последние спокойные месяцы своего девятнадцатилетнего архиерейства. Осенью тысяча пятьсот второго года, когда бумага о безымянной скитнице только легла где-то в стопке дел кирилловского игумена, мысли новгородского владыки были заняты иным: близилась зима, а с ней и подготовка к московскому собору, куда его призывали для решения наиважнейшего для русского монашества дела — вопроса о монастырском землевладении.

Зимой из Кирилова никому не охота было пускаться в трудный путь ради дела, не сулящего выгоды. А по весне тысяча пятьсот третьего, когда наконец снарядили человека для пострига, сам Геннадий уже был в Москве, плечом к плечу с игуменом Иосифом Волоцким, отбивая у великого князя Ивана Васильевича право церкви на её земли и сёла, — дело, поглотившее его целиком.

Постриг совершился тем же летом — тихо, по всем правилам. Донесение об этом рано или поздно дошло бы и до самого архиерея — но тысяча пятьсот четвертый год не оставил ему ни часа передышки: то была пора последнего, решающего удара по ереси жидовствующих, которых он преследовал два десятка лет, а следом, не успев перевести дыхание после победы, — донос на собственного дьяка, вызов в Москву, отречение от кафедры и опала.

Так незримая рука бумажной волокиты провела Анну мимо самого пристального взгляда эпохи. Геннадий так и не узнал имени пустынницы, которую благословили постричь его именем где-то на дальнем северном озере. Для него это осталось одной из сотен бумаг, канувших в самый бурный год его жизни. Для неё — тем, что позволило остаться незамеченной именно тогда, когда быть замеченной было всего опаснее.

Глава вторая.

Я не воспринимала постриг как финальный аккорд внутреннего пути. Это был финал первой стратегии выживания. На этом мой план заканчивался — реализовано задуманное. Обрела статус, объясняющий мое одинокое положение, дающий мне право на этот кусок леса, а главное, защищающий от домоганий мужчин и допросов со стороны властей. И все! Теперь я с тоской думала о том, что остаток своей загубленной жизни проживу в лесу, в лучшем случае переписывая молитвы.

Обрела ли я веру? Нет, конечно. Я оставалась убежденным атеистом. Размышляя над тем, что со мной произошло, в голову приходили мысли о физических парадоксах времени, а не о божественном замысле. Христианские догмы вообще никоим образом это не могли объяснить, кроме закрывающего все пробелы "на все воля Господа!" Если бы мне удалось вернуться домой, к Сергею, я бы с радостью забыла весь этот квест со сменой гражданства и получением нового статуса, вышла бы замуж, окунулась в работу и жила счастливо.

Итак, я морально приготовилась похоронить себя в лесу, когда обнаружила, что не до конца понимала эпоху.

Через пару недель у дуба, без златой цепи, но с киотом, нарисовалась группа мужиков с топорами. Вопрос застрял в горле — за месяцы молчания я и сама забыла, как формулировать что-то длиннее пары слов. Получилось только:

— Пошто?

Мужики переглянулись, словно вопрос их удивил. Ответ был им очевиден.

— Миром порешили избу тебе поставить, — начал кряжистый, с проседью в бороде, незнакомый мне мужик, видать старший в группе. — Не дело духовному человеку в норе, аки зверю, жить.

— Да и грех на нас, коли не поможем, — вставил другой, помоложе, неловко переминаясь.

— Отец Прокопий так сказывал: чем сможете — тем и послужите. Кто хлебом, кто работой.

Я молчала, не зная, что делать дальше. Помощь — да ещё такая, целой артелью, не входила ни в один из моих сценариев. Но привычное молчание продолжало спасать меня.

— Место сама укажешь, матушка? — спросил старший, уже деловито, будто моё молчание он принял за согласие, а не за растерянность. — Аль нам решать?

— Сама, — вышло сипло, — дайте подумать.

— Так это, размышляй покойно, а мы покамест лес готовить станем, — и он заговорил о тонкостях своего ремесла, но я слышала уже сквозь туман, — лес-то по зиме готовить надобно, да коли за лето рубить велено, не взыщи уж..., — далее уже и вовсе не слушала.

Встрепенувшись, благословила мужчин на труд, и побрела к озеру. Уже установившийся внутри печальный покой покрылся рябью нового веяния — нахлынули разные мысли. Ставить избу! Дом в лесу. Как так получилось? Я и подумать об этом не могла: этакая дача шестнадцатого века на берегу озера.

А в самом деле, место надо выбрать правильно. Избушки в деревне были низкие, венцы клали прямо на землю — это хорошо знала из истории зодчества — не лучшее основание для деревянного строения. Вспомнила курные избы и меня передёрнуло. Я встряхнулась. Мужиками точно надо руководить, мне не надо, чтобы они построили по примеру своих домов. Каждый год новую избу мне ставить не будут — это единственная возможность получить более-менее человеческие условия жизни до конца моих дней.

Я оторвала взгляд от созерцания пейзажа и повернулась спиной к озеру. Передо мной лежала большая поляна, шагах в пятидесяти стоял обрастающий легендами дуб. За ним небольшой овражек, в склоне которого я и сделала нору — так значит ее обозвали. Прямо от меня через всю поляну, к дороге, через лес убегала хорошо утоптанная тропа.

И внезапно меня словно током ударило! Разряд прошел по мозгу, потом замерло сердце, сковало лёгкие так, что не могла вздохнуть. Мысленно наложила план монастыря на местность. Ещё даже осмыслить не успела, но уже знала единственное место, где мог бы стоять дом настоятельницы монастыря! Я медленно повернула голову влево — среди леса выделялся небольшой холмик, действительно, самое сухое место, кроме совсем уж склонов оврага. В глазах потемнело.

-----

Как-то много народу толкалось в неуединенном скиту. Десяток мужиков рубило лес. Паломники не то чтобы шли бесконечно, но раз в неделю останавливалась на ночь группа в десяток человек. Костер не затухал никогда — каша из цельного зерна варилась по полдня, пока заваривали травяной чай — уже и холодная ночь, а там новый день и новая порция каши или похлёбки... На настилы из еловых лап по мере их утаптывания докладывали свежие порции душистых веток. Подлесок вокруг извели: сначала я рубила на плетни, расчищая место под огород и огораживаясь, теперь же и вытоптали, и подобрали последний хворост. Ночью зарево костров стало видно с лесной дороги, хотя до нее был почти километр. У иконы постоянно кто-нибудь молился.

Мой интроверт радовался возможности обзавестись жильем, и съеживался от внезапно нахлынувшей публичности. Называли меня матушкой. Я сомневалась, что это правильно: матушка скорее жена батюшки и реальная мать его детей, а вместе с тем и для прихожан. Но спорить бы не стала. От споров с богословцами как раз в лес и подалась. И тут такое!

Порефлексировав над воспоминаниями пару дней, наметила колышками прямую линию и сказала, что можно рубить все деревья вдоль нее: что годится — на сруб, остальное на другие нужды. Я отступала шагами, мысленно по привычке переводила свои шаги в метры, саркастично материла мироздание. Наметив угол будущего домика, начала копать под основание. Фундамент как таковой сделать не из чего, но хоть органику убрать, дренаж выполнить из камня, валуны под углы положить. Сплела совсем уж простецкую корзину из толстых прутьев и бродила по берегу, собирая и таская камни.

И постоянно кто-нибудь пристраивался мне помочь. Люди были счастливы, помогая просто так — они видели в этом свою пользу, так называемое служение. Какие-то женщины сами собой пропололи огород, что я обнаружила по факту.

Мне пришлось для всех читать молитвы перед вечерними трапезами, благо успела выучить наизусть несколько из псалтыри в доме кузнеца, а теперь имела и собственную книжечку — подарок к постригу. Я не выбирала их по случаю — пока понятия не имела что к чему. Иногда, правда, вопрошала нет ли пожеланий. Но в моем окружении критически настроенных слушателей не было, и в целом это напоминало дружескую туристическую компанию у костра, только грустную и склонную пофилософствовать. Постепенно привыкла к этой своей роли просто единственного грамотного человека, могущего почитать на ночь.

Мужики ловко уложили крупные валуны под углы сруба. Но про мои канавы с камнями спросили. Тщательно подбирая слова и сохраняя немногословность, пояснила. Толокой сам сруб поставили за пять дней! Теперь, сменяя друг друга, то ставили дверь, то делали накат кровли. Все время кто-то возился на стройке. Пришлось притормозить, когда собрались курную печку у двери ставить. Поблагодарила — и так столько сделали, целый домик поставили! Довольная бригада разошлась по домам, получив благословение и обещание, что молиться буду за благополучие их самих и всех их родных. И даже честно исполняла обещанное, потому что была совестливым человеком и раз дала слово, то выполняла.

Короче, я пребывала в тихом шоке, но думать об этом было и некогда. А потом ещё нагрянули чины с официальным визитом. И едва прийти в себя — начали желтеть деревья, а я ещё и не принималась за печку в доме! Это грозило ещё одной зимовкой в землянке. И все бросив, принялась месить глину.

-----

Феодосий вернулся в монастырь вскоре после Иванова дня и доложился игумену Нифонту. Говорил долго и обстоятельно. По тому, как игумен мял в пальцах вервицу, было видно — интерес его не праздный. Дефицит грамотных рук стал головной болью не только игумена: переписчиков не хватало по всей Руси, особенно на севере, а тут сама собой завелась пустынница с поставленным почерком и, судя по рассказу, с головой. Чтобы обернуться ещё до сбора урожая, Нифонт велел немедля собираться в дорогу — сам, келейник его да несколько монахов.

Феодосий не дурак был, привёз листочек с письменами: бумага была дурная серая, а буквы — ладные! А потому игумен сразу взял на переписывание полное Евангелие и целую стопу бумаги — до будущего лета работа. Вёз он и Благословенную грамоту на устройство скита. Это была мелкая хитрость — отныне скит и монахиня подчинялись Кириллову монастырю. За такую руку можно и побороться!

------

Спустя месяц Нифонт добрался до места, где от дороги отходила тропа. Дальше шли пешком. Вскоре тропинка резко расширилась, часть деревьев была вырублена: здесь горел костер, на пнях сидели люди. Завидев идущих священников, люди повскакивали, кланялись, потянулись за благословлением. Игумен благословил всех разом, широким жестом, не останавливаясь и не задерживаясь на каждом отдельно. Вышел на широкую поляну, и взгляд его тут же ушёл дальше — лазурную икону на фоне дуба увидел сразу. Подошёл и перекрестился. Рассматривал долго: икона по откровению, а не через ученичество — опытный глаз оценил сразу. Но для необученного школой человека действительно очень хорошая работа. И лазурь богатая!

— Где сестра Анна? — обернулся к скитальцам. Дружно закивали в сторону озера — по берегу брела, согнувшись под тяжестью корзины, молодая женщина. Мокрый подол рясы лип к босым ногам. Она ни на кого не обращала внимания, погруженная в свои мысли.

Анна подняла голову и не сразу поняла, что за люди на поляне, пока не различила среди них Феодосия. Тогда бросила корзину там, где стояла и подошла, наскоро отряхивая руки о платье. Подойдя, поклонилась в пояс:

— Благословите, отче.

Нифонт благословил. В целом он уже успел разглядеть её, а сейчас задержал взгляд на пальцах, исцарапанных от работы, но и не крестьянских, каких он навидался немало.

— Наслышан о тебе, сестра, — начал он, — Феодосий сказывал, руку имеешь редкую. Да и вижу — не солгал.

Он кивнул в сторону киота.

— Сама писала? Кто наставлял тя?

— Сама, — ответила она, не подымая глаз. — Наставника не имела. По видению писала, — она наконец подняла лицо, — в очах стояла, вот как есть. Я токмо перенесла. Как сумела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.