Анна

Мужчины поднялись и вышли — по хозяйству всегда найдется работа. Хозяйка, оставшись одна, тут же усадила меня за стол и поставила миску с пустой кашей — таким как мы масло не полагалось.

— Твои-то на улице, — сказала она, кивнув на дверь, пока я ела. — Собираются, никак.

Бабки нигде не было видно.

Быстренько доев, я вышла на улицу. Утро было морозным, солнце едва пробивалось сквозь дымку. У колодца с журавлём собралась вся группа паломников, гомонившая вполголоса. Обсуждали, идти ли дальше или оставаться на зимовье. Кто-то из мужчин говорил, что до настоящей зимы ещё есть время пройти хоть сколько-то, что грех терять погожие дни. Другие кивали, соглашались — тянуться дальше хотелось всем, это видела по уже собранным котомкам за плечами. Но старуха моя сидела на бревне, и на неё поглядывали с явной неловкостью.

— Куда ей ещё топать, — вполголоса сказала одна из женщин соседке. — Еле дошла. Заморозим бабку на дороге, грех на душу.

Уговаривали её остаться — мягко, но настойчиво. Старуха, впрочем, не особо и упиралась — тепло чужого богатого дома, сытая каша, крыша над головой явно перевешивали в её сердце тягу продолжать путь. Она покивала, вздохнула для виду, но глаза у неё были довольные.

Я стояла чуть в стороне, у высокой деревянной калитки — в здешней глуши, среди лесов, заборы были как стены! Слушая всё это, и понимала, что мне тоже придётся сейчас что-то решить: идти с оставшимися дальше к Кириллову — по всему Кирилло-Белозерскому монастырю, или остаться здесь вместе со старухой. Но одна мысль звучала в голове настойчивее любых расчётов: мне не хотелось уходить далеко от того места, где я оказалась. От озера, от полуострова, от того самого клочка земли, куда меня привело или забросило. Что-то во мне противилось мысли двигаться дальше, в незнакомую глушь, прочь от единственной точки на карте, которая ещё хоть как-то была связана с моим настоящим миром.

Уходить далеко не хотела, но и не понимала, как остаться, можно ли так нагло напрашиваться прожить всю зиму, на севере России это полгода, почитай. И снова судьба распорядилась за меня — из дома вышел кузнец:

— Оставайся, мать. — сказал он старухе, — Прокормим. И ты тоже, — коротко кинул мне.

Попрощался с путниками, благословил их на дорогу, они его и его дом. И тронулись в путь. Я стояла на улице, провожая взглядом быстро удаляющихся людей, до тех пор, пока уже и теней их не стало видно в дымке.

Снова нарисовался сын кузнеца, здоровенный, как и его отец, детина.

— В дом иди! А не то захвораешь! — каждый раз он то ли поучал, то ли приказывал мне. Я отмерла и пошла за ним.

Завидев меня и сына за моей спиной, хозяйка прищурилась, хмыкнула что-то себе под нос — не то неодобрительно, не то предостерегающе, — и больше ничего не сказала. Мне стало жутко неудобно: вот, наверное, это и есть те чувства, которые испытывали приживалки и нахлебники в серьезной русской литературе, и которое никогда прежде не испытывала я сама. Перекрестилась, прошла в угол, села на скамью, сняла дублёнку. Держа в руках варежку, молча рассматривала снегиря, гладя его пальцем. Одна проблема разрешилась, но возникли другие. Старуха стара, её взяли на постой из жалости. Меня же, молодую, явно как ещё одни рабочие руки. Отчасти, понимала с чем столкнулась, спасибо клубу. Но был целый ряд работ, о которых я только читала, и то в лучшем случае: не умела доить корову, вообще не знала, что делать с животными, с горем пополам умела пользоваться печью и немного готовить в ней, но ловкости в моих движениях явно не будет, а главное — не умела ни прясть, ни ткать — основной женский труд зимними днями.

Видимо налюбовавшись вдоволь моей отрешённостью, Дарья — жена кузнеца, сунула мне под нос кусок грубого полотна и сказала: "Передник себе пошей!" и я тут же ухватилась за знакомое мне дело, как за спасательный круг: взяла ткань из ее рук, перекрестилась на икону, благословив сама себя на дело, и открыв сумку, вытащила иглу, вколотую в боковой шов подкладки.

— Надо же, спорая какая! — довольно заключила женщина и отошла.

Полотно было грубым, толстым, естественно самого простого полотняного переплетения: легко вынула для шитья пару ниток с края, а еще несколько вытянула, намечая подгиб. Дарья снова подошла, предложив мне ножницы. Заложив ткань, пригладила ладошкой на коленке — вот такой исторический утюг — и начала сшивать. Шила я аккуратно, полотнянка сама прокладывала ровную линию шва. Бабка и Дарья завороженно следили за мной.

— Экая искусница! — уже более миролюбиво заметила хозяйка. И я почувствовала, что это впечатление может немного скрасить неумение доить корову. Но и фартук я себе шью явно не чтобы в углу всю зиму просидеть.

-----

Зима пришла быстро — через день после ухода паломников снег повалил и уже не сходил, только прибавлялся, укутывая избы по застрехи. Дни укоротились до нескольких серых часов, а ночи тянулись бесконечно, и жизнь всей семьи сжалась в один тесный, натопленный мир избы. Это было особой пыткой — целый день быть на виду у рассматривающих тебя от скуки и любопытства людей! А особенно такому интроверту как я.

Фартук решил многое. Дарья, придирчиво разглядев мою работу, тут же нашла мне следующее занятие: теперь я чинила и штопала, а справившись и с этим была усажена за шитьё, получив заслуженное постоянное место у малюсенького оконца, где света было чуть больше. Так, довольно быстро, моё присутствие в доме перестало быть милостью и стало даже пользой. И меня не отправляли работать в сараи, что очень радовало. Иногда заходили соседи, поболтать с хозяевами и послушать бесконечные истории бабки Марфы — моей первой проводницы в этом мире, и тогда в полку разглядывающих меня ещё прибавлялось.

Речью я себя выдать не могла, крестилась уже всегда и к месту — привыкла, а за остальными действиями следила. Из разговоров заключила, что сейчас семь тысяч девятый год, а раз ноябрь, то едва начался, и это соответствовало тысяча пятисотому от Рождества Христова. На ум пришло нецензурное слово, кое было отправлено вслед за моей прошлой устроенной жизнью. Так и сидела с чинно-отрешенным взглядом и шила очередную сорочку.

Изба топилась по-черному: пока дым валил через открытую дверь, волоковое оконце и все остальные отверстия, приходилось делать что-нибудь по хозяйству вне дома — стирать, мыть посуду, чесать шерсть — в большом хозяйстве всегда найдутся занятия. В эти пару часов я отдыхала от людей, которых стало в моей жизни слишком много.

В один из дней сделала себе элементарный деревянный утюжок для швов, потому что уже почти стёрла кожу на кисти: выбрала на поленнице толстую ветку какого-то лиственного дерева, расколола надвое и ковырялась, пытаясь топором снять разорванные волокна, за чем и застал меня хозяин дома. Отобрав у меня заготовку, он пошёл в мастерскую, а я потащилась следом. Ермолай ловко загладил поверхность и ещё немного заполировал дерево ветошью, а потом натер воском! Я наблюдала за ним, облокотившись на стену. Наконец он торжественно вручил мне этот немудреный инструмент. Мы молча смотрели друг на друга. За последний месяц я настолько привыкла молчать, что казалось, уже разучилась разговаривать. Поблагодарила одними веками и поплелась к дому. Теперь все швы разглаживала, по-прежнему на собственном бедре, но колодочкой, а не ладошкой.

Подшивая утиральники, то есть полотенца, по краю делала самое простенькое игольное кружево — небольшие зубчики. И вот тут я четко осознала границу между исторической реконструкцией и гипотезой, пусть даже опиравшейся на источники: каким-то макаром в клубе мы пришли к тому, что такое кружево было повсеместно известно, видимо притянули на Новгород европейские образцы. И то был тринадцатый век. А уж ещё через два века уж точно есть. Первое подозрение в ошибочности гипотезы закралось, когда Дарья подошла посмотреть, потом села слева и следила за моими действиями. Потом хозяйка оделась и вышла, а вернулась с соседкой.

— Погляди-ко, что за лепота!

Я решила держать лицо, и делать вид что не понимаю, чего все удивляются. Отступать то было поздно. Хорошо, что говорить не надо, но в будущем придется всю свою необычность списывать на происхождение с западного края русских земель — пожалуй, только Псков, и немного Новгород, испытывали значительное влияние ганзейцев, литовцев и немцев. И, уже наслушавшись разговоров, я придумала более-менее правдоподобную легенду: иду из-под Изборска от войны с ливонцами.

Зато теперь за мной закрепилось звание мастерицы, и хозяйка доверила мне шитье праздничной рубахи для нее самой: она запросила и вышивку, и кружево по всем краям.

Все это время я ходила в одном и том же платье!

После какого-то семейного спора шепотом, в который даже не вслушивалась, хозяйка протянула мне старую рубаху. Я отрицательно покачала головой.

— Ступай помойся, да платьишко выполощи, — нежно проворковала женщина.

Смысл в ее словах был, я взяла рубаху и простое старое полотенце и пошла в черную баню — не париться, а помыться теплой водой после вчерашнего пара. Впервые за два месяца я вымыла голову и постирала платье. В дом пока не возвращалась, сидела в сенцах, ждала пока волосы хоть немного подсохнут. Чужая рубаха была непривычно широкой и короткой как в общем, так и в рукавах. Из недр своей большой полупустой сумки выудила расчёску: в принципе она могла сойти за гребень с ручкой, не будь сделана из черной пластмассы. Сидя на скамье методично расчёсывала волосы прядь за прядью, когда меня пришла искать Дарья — видимо я долго отсутствовала. Смотрела на нее, продолжая расчёсываться, а она на меня. О, я не подскакивала как перепуганная девка при появлении старших — дошло до меня! Однако перепуганной девочкой я уже себя и не чувствовала, а груз свалившегося на меня несчастья сделал меня почти равнодушной. Даже давно пережитая бабкой Марфой потеря уже была ею многократно переварена и перевысказана, а моё горе было большим и свежим. Дарья серьёзно рассматривала меня в упор. Я отвернулась и продолжила расчёсываться. Старшая женщина в семье ушла, наказав оставаться спать в бане.

Утром она выдала мне кусок простого полотна и сказала:

— Сшей себе сорочицу, да не коротую!

И я уразумела — вчера она запретила мне возвращаться в дом и светить голыми ногами и руками перед взрослыми сыновьями: старшему — Георгию — надлежало жениться в этом году, а его брату-погодке — в следующем. Поразмышляв, пока заканчивала предыдущий заказ, взялась за рубаху для себя. Раз уж я такая неправильная новгородка, сделала ее не такой широкой, с косыми поликами — прообразом реглана — короче такой, чтобы на рубаху налезало моё лишь относительно свободное платье. Всё-таки в двойном платье зимой, как ни крути, теплее, особенно торчать на дворе пока вытянет дым из хаты.

Зато мне стали приносить заказы. Сговоров я тоже наслушалась, никто в общей избе и не скрывался; денег, естественно не видела — жила на птичьих правах.

— А по бели сажаешь? — спросила меня какая-то женщина из соседских.

Я утвердительно кивнула. На следующий день она вернулась с мужем, хозяева и гости расселись за столом, меня пригласили. Развязав узелок, моему взору представили богатства — речной жемчуг, в основном разнокалиберный, скатного мало. Заказали очелье для жены соседа. Вечером из разговоров я поняла, что приходили скорее похвастать богатством — старшая их дочь уже считалась невестой Георгия, а вот младшую прочили в невесты Никите. Вот только Никита — младший сын хозяйской четы — все чаще и дольше смотрел на меня. Это было весьма некстати. Я как раз обдумывала свои дальнейшие действия — мне нужно было вернуться на берег озера.

Никита все чаще пытался остаться наедине, заговорить. Дарья бросала на него уничтожительные взгляды, но при мне не вычитывала. Раз, когда хозяйка с бабкой ушли в баню, а я пришивала жемчуг по заказу, парень встал рядом, словно за работой смотрел. Улучив момент, он тихо спросил:

— А себе такой хочешь?

Я отрицательно помотала головой: у меня и в мыслях не было использовать его и давать ложные надежды. Но Никита не сдавался:

— Обет твой не навек? Я обождать могу, сколь надобно.

Быстро отложив работу, вышла на улицу как была — в платье. Мороз стоял жгучий. Бегом преодолев двор, заскочила в сенцы бани и села на скамью. Оставаться в доме без Дарьи или хотя бы бабки становилось неудобным.

Выйдя из бани и обнаружив меня, женщина все сразу поняла:

— Никита? Не обидел тебя?

¨Нет-нет¨ мотала головой — осуждать без вины тоже нельзя.

— Мы с ним потолкуем. Пойдём в дом.

Мы вернулись, я не смотрела на Никиту, а он демонстративно не смотрел на меня.

Помимо рукоделия, помогала немного и в доме. Например, пекла с Дарьей хлеб раз в неделю, катала бельё на столе, иногда даже готовила. Хозяева явно присматривались ко мне, переглядывались.

Насмотревшись на рябых соседских девчонок, поняла, что всё-таки от статуса красавицы меня отделяет лишь худоба. Мой рост для этой семьи проблемой не был, бела лицом, кожа без единого изъяна, коса знатная — обсуждали меня деревенские бабы не стесняясь. А статус искусной мастерицы только добавлял интереса. К тому же, как ни крути, я была необычной, что, видимо, и сбило парня с начертанного родителями пути. И не один Никита заходил поглазеть на меня. Думаю, особенно мужикам нравилась моя вынужденная немота.

Будучи ежедневным свидетелем семейной жизни, понимала все чётче и чётче — на какое-либо персональное счастье мне можно и не надеяться. Мужчина, который мог бы его составить родится почти через пять веков. А тут мы все и русские, и православные, но ментально далеки, как жители разных галактик. Жили по "Домострою", просто запишут его чуть позже, но как обобщённый опыт.

Мысль вызревала страшная и предельно правильная одновременно — уходить мне надо и жить одной!

-----

Идея уйти в лес и жить в одиночестве крепла. В истории было много монахов-скитников, правда мужчин. Собственно, все большие и известные монастыри вырастали из скитов, а сами великие отшельники, обрастая последователями, и становились основателями.

Насчёт женщин сомневалась. Как прожить девушке одной в лесу сложно было представить. И чтобы не слушать надоевшие пересуды, я представляла шаг за шагом как буду делать то и это, что смогу, а что мне реально не по силам. Мысленно разворачивала сценарий своего уединения. Как ни странно, это помогло и сконцентрироваться, и систематизировать мысли, и немного побороть уныние. Во мне одновременно уживались самым непонятным образом два противоположных желания: выжить любой ценой и оставить какие-нибудь знаки о себе и сдохнуть здесь и сейчас и больше не мучиться.

Но не умиралось. Видимо оттого, что я даже приносила деньги в дом работой на заказ, а может из-за симпатий кузнеца и его сына, в моей каше появилось масло, я регулярно завтракала молоком с хлебом, и щи были больше похожи на еду, чем на воду с ниточками капусты.

Однажды, возвращаясь с помывки и стирки, услышала, что кузнец работает и решила посмотреть для разнообразия. Остановилась у распахнутых настежь дверей кузни. Внутри пылал огонь и грохотал молот. Под руку не лезла, посмотрела на разгорячённых мужчин и уже собралась было уходить, когда заметила кучу болотного железа в углу под навесом. Парочка нестройных мыслишек зародилась в голове. Немного поковырявшись, выбрала один богатый комок и пошла в дом. Закинув платье сушиться на жердь у печи, я задумалась над резко понадобившимися приспособлениями — требовалось растереть глину. Начала усиленно соображать. Всполошила Дарью, когда, нацепив дублёнку снова выскочила на улицу. Всегда отрешённо-спокойная, я вдруг начала быстро двигаться и что-то сосредоточенно искать. Женщина наскоро вытирала руки, выскакивая за мной во двор. Я быстро шла в мастерскую, оглядывалась на ходу, ища подходящие камни, доски и собирая в голове идею. В мастерской быстро раздробила кусок глины, выбрала нужные кусочки, начала растирать их камнем на доске. Мне не нужно было много материала, важно было проверить догадку. Я получила пигмент охры! Аккуратно сгребла ещё не сеяный порошок в черепок и вернулась в дом. Там я смочила порошок, слила взвесь в ещё одну кружку... Женщина молча напряжённо следила за моими метаниями. В конце концов я поставила плошку со своей добычей подсушиваться у печи, вымыла всё, что перепачкала и села за рукоделие, привычно затихнув на своем месте. В тот день мое поведение больше не выходило за рамки обычного.

Плошечку мою не трогали, и через два дня на её стенках остался идеально тонкий пигмент. Теперь мне понадобилась помощь и прикрытие, и я направилась к Никите. Это было эгоистично, но обещало быстрый результат. Махнула ему и пошла к гуляющим по снегу гусям. Показала, будто выдергиваю нечто из своего локтя — нужно было перо. Он понял и, несмотря на удивление, схватил птицу и выдернул маховое перо. Птичка завозмущалась. Я кивнула, принимая этот дар и поспешила в дом, а все — за мной. Повернувшись к ним спиной, выудила из сумки маникюрные ножницы и сделала фигурный вырез, превратив птичье перо в подобие перьевой ручки. После разбила яйцо и отделила желток. Куранта взять было негде, аккуратно растёрла пигмент с небольшим количеством желтка ручкой ложки. Совсем потеряв страх от возбуждения, достала блокнот, благо в обычном переплете, и вырвала листок. Замерла на несколько секунд — от напряжения подрагивали руки — сжала кулаки. Несколько раз набирая краски на перо, вывела на белоснежной странице "псалты". На "ръ" краски уже не хватило. После сильного напряжения силы окончательно меня оставили и закрыв лицо руками беззвучно заплакала. В избе стояла благоговейная тишина.

-----

До весны, пока оттают берега местной речки, я даже не могла приступить к основным задумкам. Поэтому пока ограничилась тем, что нарубила ивняка, вымочила его в предбаннике, собрала кору и там же села плести короб. Куда-то же надо будет складывать собираемое добро. Ориентировалась на высоту лавки, чтобы короб можно было ставить под нее.

А план уже созрел, да ещё какой! Чтобы враз от меня все отцепились! Я молчу — пока не напишу икону! Одному Богу ведомо, когда там я её закончу. Но она, да усиленная обетом молчания, — все возможные оправдания для всех моих странностей.

Конкретно про начало шестнадцатого века я не многое помнила, и всё из области культуры: Андрей Рублев был гораздо раньше, а все остальные известные художники уже позже. Росписи Ферапонтова монастыря тоже приходились как раз на самое начало шестнадцатого века, но по годам сказать не могла. В эти же времена точно были сожжения еретиков, позже и вовсе Иван Грозный с опричниной. Времена крутые, сильно выделяться нельзя. Где девка могла обучиться письму и иконописи? Правильно, нигде! Значит, списать можно только на Чудо! Озарение свыше! Народ-то очень верующий и довольно тёмный — наслушалась я баек бабки Марфы.

Построив в голове кучу планов, поняла, как мне повезло с кузнецом и горном. Во-первых, не придётся по болоту лазить в одиночку — вон сколько болотного железа под навесом — это вся гамма охры и примитивный красный. Имелись уличная печь для отжига руды и горн — можно попробовать обжиг глины. Кричного железа и всяких отходов набрала по углам, после замочу в уксусе на чернила. Судя по разговорам и мел имелся где-то недалеко, и известь можно сделать. И клей сварить костный и рыбный — для левкаса, и масло льняное для олифы есть. Засыпая, даже перестала чувствовать жесткие края лавки, впивающиеся в тело — вытаскивала из глубин памяти "Справочник кустаря", зачитанный до дыр в клубную бытность. Главное, чтобы мне не мешали и не запрещали.

Принимая заказ на убрус для дома гончара, я впервые отодвинула Дарью и сделала свой собственный заказ. Взяв мужика за рукав, потащила его за собой, а на улице позволила ему вести меня к его дому. Люди были неграмотные, но очень понятливые! Все непонятливые давно пали жертвами естественного отбора. В его мастерской пересмотрела разные горшки, выбрав нужное мне: для чернильного гнезда, для выпаривания щелока на поташ, и ещё пару про запас. Взяв кусочек глины, слепила маленькую плошечку для примера. Он кивнул — молчаливый сговор состоялся.

Дарья была зла, но ее быстро заткнул муж: "Цыц! Не бабьего ума сие дело!" — уходить стоило хотя бы потому, чтобы не быть всю жизнь помыкаемой!

Видимо, мои глаза засияли азартом, убеждая всех в том, что я нашла решение исполнить обет. Мне не мешали: не помогали, но по крайней мере специально препон не чинили. Пользуясь этим, в перерывах я собирала все, что может мне потребоваться в ближайшем будущем. Как только земля начала подтаивать, отсадила глины, и налепила кривеньких пузырьков для хранения своих порошков. Первая партия полопалась при обжиге и пришлось снова посетить гончара — показать ему свою головную боль и молча выслушать лекцию по глине для лепки, а заодно выслушать всё, что он думает про дуры-бабы. Это было полезно и увлекательно, а главное, сделанная под присмотром мастера, вторая партия пузырьков пережила обжиг. Затычки сделала тряпичные.

Для поддержания интереса к своим занятиям сделала простые чернила из сажи, заранее приготовила пару листочков из блокнота, и к удовольствию хозяев, написала красивой вязью их имена. Получились вписанные в прямоугольники кружева из высоких букв. Для меня это было старым хобби и развлечением, а не работой. А вот для простых людей я уже явила маленькое чудо! Они долго любовались, видела по шевелению губ, как мужчины про себя по буквам разбирают написанное и пытаются прятать улыбки в бородах. Дарья читать не умела. Муж ей объяснял. Вечер чтения четырех слов был тихим и сказочным.

И снова я могла продолжать свои сборы. Только Никита мрачнел день ото дня. И это было самое ужасное — совсем не хотелось, чтобы парень зря страдал.

Неожиданно умерла Марфа — просто не проснулась утром. Отмучилась. Никто не плакал, не было у неё близких, но тащить пришлось до ближайшего погоста с церковью, попом и кладбищем. Похоронили просто, крест из палок воткнули. Ни имени, ни откуда, ни чья будет — упомянул это священник в службе и всё, с ветром унеслось. Я стояла над могилой, озирала бесконечную мартовскую даль. Бывает, что на веку одного человека река поменяет русло; один хутор умрет, другой превратится в деревню, и сама деревня поменяет место несколько раз. За пятьсот лет лес срубят пять раз и каждый раз вырастет новый. Сколько таких безымянных путников лежит по давно стёртым с поверхности земли погостам? Память человеческая — ничто. Так как послать весточку Сергею, возможно, в этот самый момент сидящему в каком-нибудь архиве?

-----

Зима на севере отступает неохотно, часто возвращается неожиданными снегопадами, а то и завирухой. Но Ермолай готовился понемногу к пахоте, откармливал коня. Я поглаживала морду гнедого, он забавно шевелил ушами, когда почёсывала в их основании.

Поймав взгляд кузнеца, знаком показала: можно выстричь из хвоста? Мои причуды уже никого не удивляли, но Ермолай не ответил. Ушла, чтобы не мешаться. Вечером мне принесли аккуратно срезанную прядь конского волоса. Была уверена — вырезали из середины, чтобы не заметно было.

Ещё до смерти бабки, мои рукоделия стали своеобразным театром, а теперь и вовсе развлечением. Пост соблюдался строго, не только в еде — увеселений тоже не допускалось. Оттого все с интересом рассматривали как я натягивала на рамочку сетку из конского волоса и делали предположения.

Короб наполнялся: туда легли горшки, плошки, пузырьки в специально сплетённых коробочках из рогоза, подаренные Ермолаем небольшой топор и нож, немного полотна, выменянное огниво. Корзина уже весила немало. Приделала сыромятные ремни так, чтобы нести ее как туристический рюкзак — перенося повыше центр тяжести. Все остальное придется уже на месте добывать — больший вес просто не подниму.

Я прикидывала насколько далеко находится от деревни моя точка входа. К паломникам пристроилась под ночь, и шли неполный день — эта деревня Песь располагалась совсем не там, где современная. С учётом тормозившей всех Марфы, мы двигались со скоростью столичной пробки. По всему получалось, что не так и далеко, километров восемь-десять. Без приключений часа три-четыре по лесной дороге, с грузом и необходимыми привалами. Дорога была едва заметной, но была, так что заблудится не боялась. Главное найти, где сворачивать в лес, а там до озера не больше километра. Пугали дикие животные, но тут на выручку приходило второе желание — сдохнуть на месте.

До ухода ещё успела немного помочь Дарье с огородом, добив всех ровным копанием грядок на глаз как под линейку — профессиональное искривление, так сказать. Ну ничего, скоро перестану всех смущать! Зато отсыпала себе немного семян: капусты, укропа, репы и моркови — сногсшибательное разнообразие.