Анна

В последний вечер таки случилась неприятная сцена. Проверяя корзину и делая последние приготовления, заметила молчаливое напряжение родителей — Никита собирал котомку. Это требовалось прервать на корню! Лучше один раз отрезать, чем долго тянуть за причинные места — папина мудрость. Подошла к парню, тронула за плечо и резким движением руки показала категорическое "нет"! Он посмотрел на меня минуту и мрачно продолжил собираться. Я не отставала. И головой, и руками показывала — нет! Потом выхватила его котомку и передала отцу. Всё, хау, женщина все сказала. Как могла.

Ужинали в мрачном молчании.

Утром я долго типа молилась перед иконой, хотя за зиму выучила из псалтыри наизусть не одну молитву — на будущее и на всякий случай. Поднялась с колен, посмотрела в глаза Ермолаю, поклонилась в пол, аж коса шлёпнула о половицы. Накинула на плечи лямки короба, зло зыркнула на Никиту для профилактики и вышла из избы.

Вдохнула свежего воздуха, пьянящего свободой после курной избы, и направилась в сторону озера. У меня не было ни капли сомнений или сожалений.

-----

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезал Ермолай, не отводя глаз от сына. — Далеко ли собралась девка, не наше это дело за ней тащиться.

— Отпусти, — глухо сказал Никита. — Я не помешаю, только погляжу, дойдёт ли благополучно, да ворочусь.

— Семью бросаешь ради девки неприкаянныя! — вмешалась Дарья. — Очи тебе застило, что ли? Обет у неё, тебе там делать нечего.

— Не пойду я к ней свататься, — Никита сжал кулаки. — Только не могу я, а то как сгинет невесть где, как Марфа.

Ермолай посмотрел на жену и снова на сына:

— Сбежишь — не удержим. Токмо помни: не твоего ума дело, чему она посвятилась. Мешать станешь — грех на душу возьмёшь, да немалый.

Помолчал, оглядел сына с ног до головы, будто прицениваясь.

— Пущу проводить. Но воротишься! А другого лета оженишься на Дуньке. И весь сказ.

Никита мрачно кивнул согласно.

------

Я шла средним темпом, чтобы не устать, но и уложиться в день пути. Мне хотелось ночевать на мысу. Как-то спокойнее, когда опасность только с одной стороны, а не со всех. Привал в привычном смысле сделать не могла: если опущу тяжёлую корзину, потом не подниму. Прислоняясь к какому-нибудь дереву, на несколько минут снимала с плеч тяжесть короба и, отдышавшись, шла дальше. Поздняя осень и весна до распускания листьев похожи — я узнавала некоторые места: поворот дороги, болотце, огромное одиночностоящее дерево у овражика... Когда впереди дорога снова уходила влево по широкой дуге, сердце забилось — где-то здесь я выскочила на дорогу! Свернула к невидимому с этой точки озеру. Время уже было ближе к послеобеденному, чувствовалась усталость, но мне оставалось протопать совсем чуть-чуть. И вскоре вышла к воде — четко на мысу. Аккуратно поставив на землю ценный груз, кинулась собирать хворост.

------

Никита держался поодаль, на пару сотен шагов позади, ныряя в лес и за какой-нибудь ствол, когда она останавливалась. Он же даже имени её не знает!

Девушка останавливалась все чаще — вес корзины вынуждал. Он едва сдерживался, чтобы не кинуться на помощь, но боялся слишком рано себя выдать. Они с братом обсуждали ее сборы. Она тащила такой вес — явно недалеко собиралась. И оказались правы! Постояв немного у поворота дороги, таинственная молчальница резко свернула в лес. Словно знала куда идёт!

-----

Собрала хворост и, повозившись с непривычным огнивом, запалила костер. Сначала, в романтическом порыве, хотелось развести огонь на берегу воды. Но потом подумав, что лихие люди опаснее животных, отошла в лес. Устало села на огромную кучу собранных веток — земля весной была сырой, особенно вблизи водоема. Смотря на огонь, отдыхала. Первое поворотное решение было реализовано. Дальше всё зависит только от меня.

В темноте хрустнул хворост под чьей-то ногой, и я в панике подскочила. Не ожидала, что проблемы начнутся так скоро!

— Никита я! — раздался знакомый голос. Я бы взвыла сейчас от злости, если бы не привычка молчать.

Мы стояли, разделенные костром, и смотрели друг другу в глаза.

Значит, шёл за мной от самого дома, иначе бы в лесу так быстро не нашёл. Сбежал или отпустили родители? Ну вот зачем он пришел! Не понимает, что ли, что я бегу от людей! Отвела взгляд, вздохнула и села обратно. Что теперь делать? Не гнать же в лес среди ночи!

Никита, видать, понял и подошёл, присел на корточки с другой стороны от костра.

— Не гони! Помогу и уйду. Отцу обещал, что на Дуньке оженюсь, коли позволит тебе помочь.

Я снова посмотрела ему в глаза: добрая душа! Какая жертвенность! Улыбнулась. Взбодрившийся Никита схватил топор и пошёл нарубить веток потолще, пока ещё позволял вечерний свет. Потом наломал много еловых лап, чтобы настелить толстым слоем на сырую землю. Мы устроились у костра, так же — каждый со своей стороны. Нас разделял очищающий огонь. Засыпая, поймала себя на мысли, что с точки зрения романтики язычество мне больше нравилось.

Утром проснулась от звука ударов топора. Никита рубил дрова. За деревьями я его не видела, но отлично слышала. Села. Это, конечно, всё очень мило, но его же кормить придется. А припасов у меня было очень мало. Начала распаковывать короб.

-----

Никита пробыл два дня. Нарубил дров из валежника, жердей из молодой поросли, натаскал лапника. Я выбрала более высокое место — самое сухое, в начале мая это было хорошо видно, и начала ставить навес. Он помогал молча, один раз прицокнул языком, мыслей своих не комментировал, не приставал, ничего не просил и не обещал. А зрелый муж, оказывается! Хоть и пацан ещё молоденький. На таких земля русская стояла и стоит.

К концу первого дня каркас шалаша связали — на севере-то льет через день, повезло ещё, что до сих пор не промокли. Я нарубила прошлогоднего рогоза — ранней весной выбор не велик — и села плести простую циновку для покрытия. Ночевали так же.

Утром Никита был молчалив и печален — прощался со своей тихой надеждой.

— Ну, прощевай.

И пошел не оглядываясь. И хотя я не прощалась с любимым, все равно накрыла тоска от разрыва последней связи с неравнодушным к тебе человеком. Чтобы не дать слабину, ушла с головой в работы по обустройству: доплела циновку, покрыла шалаш, сверху ещё лапником, углубила и обложила камнем кострище, отгородилась от леса плетнем — вгрызалась в землю и в место.

Потянулись месяцы моего отшельничества.

-----

Летом, конечно, на природе жить не так уж и плохо. Но понимая неизбежный приход зимы, и зимы северной, нужно было устраиваться серьезно. Все эксперименты с живописью придется отложить на времена, когда будет где и как жить. Валить лес на сруб — непосильная задача для женщины. Единственным вариантом оставалась землянка. Этим, и небольшим огородом на поляне, и занималась почти всё лето.

За лето ко мне дважды наведались Георгий и Никита, принесли крупы и зайцев. Едва не заплакав от такой заботы, немало смутила гостей. Осмотрев мою стоянку, они утвердились в мысли, что я намерена жить в лесу. Так и стала для деревенских безымянной скитницей.

К осени насушила грибов, набила зайчатиной с солью большой горшок с крышкой, как парни показали, хотя и не была уверена в этом способе хранения, собрала свой небольшой урожай капусты, репки и прочей ботвы. Несколько раз приходили деревенские мужики и бабы — по пути или просто так из любопытства. Для них дивно было поглазеть — в округе появилась своя достопримечательность. От этих посещений у меня появилось еще немного зерна и вяленой рыбы. Ела я мало, и сдохнуть с голоду теперь не грозило.

Землянка в склоне оврага была сложена из тонких стволов, обсыпана землёй со всех сторон и по крыше, обведена водоотводящей канавой. Пол и печку сделала саманные — из глины с камышовым волокном. Трубу вывела в стену, итак не была уверена в герметичности крыши, лишнее отверстие в ней было ни к чему.

Понимая, что ещё через пару месяцев меня полупохоронит под снегом, устроила в углу землянки маленьких склад материалов — буду как монах-отшельник всю зиму корпеть над иконой. Подумав, и запас дров тоже сложила в землянке. В результате в пространстве приблизительно три на четыре метра, единственным свободным местом оказалась лежанка и небольшой пятачок перед печкой. Единственным светом внутри был огонь, а я планировала писать. Метнулась за глиной и слепила несколько вариантов масляных ламп, обругав себя за то, что не догадалась раньше. Реконструктор хренов!

Не смотря на общую решимость, прихода зимы я ожидала с ужасом.

-----

Я оказалась трусливой. Пока забот был полон рот, некогда было рефлексировать. Но вот наступил момент перехода в зимний режим — и поняла, что постоянно трясусь от страха. Как житель мегаполисов, настоящего дикого леса я не знала и не понимала. Боялась волков и медведей. К концу лета почти не отходила от стоянки, в надежде, что запах дыма отпугивает четвероногих. Теперь же, прежде чем выйти из землянки по любой нужде, будь то дрова или естественная, подолгу прислушивалась к звукам за дверью. Дверь, кстати, была хороша! Мужики деревенские помогли. Хотя и не уверена, выдержит ли она нажим медведя. Но медведи должны спать. А вот волки выли так, что у меня скулы от ужаса сводило.

Снег пошел рано, по моим отметкам была середина октября. Резко приморозило и начало засыпать. Я перешла на осадное положение — решила лишний раз и не выходить. В малоподвижном образе жизни обозначился плюс — есть тоже почти не хотелось.

Зато появилось время для давно намеченных трудов. Долго заглаживала липовую доску, грунтовала в несколько тонких слоев. Спешить было некуда! Наоборот, приходилось растягивать все действия, чтобы занять свободное время. На самом деле житие в землянке оказалось ненамного хуже, чем в избе, топившейся по-черному! К тому же я с трудом переживала перенаселение и постоянный пригляд. В моем новом убежище было очень тесно и темновато, зато тепло и свободно.

Я достала из сумки образец — купленную в церковной лавке маленькую, напечатанную на картоне икону Владимирской богоматери. Долго рассматривала артефакт из будущего — в иконописи существует строгий канон. Теперь мне можно было не прятаться: достав простой карандаш и лист из блокнота сделала набросок, сверила пропорции и начала перекалывать контур на основу.

Через пару месяцев меня неожиданно навестили охотники. Они проверили, жива ли скитница и принесли ещё зайчатины. Я пригласила мужиков погреться: они вдвоем, в своих тулупах едва уселись на лежанке. Но быстро согрелись и сбросили верхнюю одежду. Молча поила гостей горячим чаем из трав и кормила хлебом с чесноком, испеченным в горшке. Мужики дивились теплу без дыма и такому способу печь хлеб. Косились на недоделанную икону — контур был прорисован, лики, руки и одежда прописаны разными оттенками охры. Не было покрова и золота. Дала посмотреть. Так же молча показала, что яйца в горшке с известью заканчиваются. Обещали принести. Душевно попрощались, поклонились и ушли. На душе стало тепло — не чувствовала себя заброшенной: люди, оказывается, помнили обо мне, в деревне говорили о моем исходе, о том, что я недалеко ушла. Гадали, почему выбрала это место. До весны охотники ещё пару раз навещали меня: и яйца принесли, и немного льняного масла, и муки.

Весной я по новой училась смотреть на дневной свет. Поняла, что малоподвижный образ жизни крайне вреден для здоровья — гуляла по берегу и даже зарядку начала делать. Снова взялась за огород.

Подправив уличный очаг, приступила к экспериментам для получения голубого красителя. Вся эта древняя алхимия, без точных концентраций и мер и с приблизительной температурой, бесила не на шутку. Я тратила с трудом изготовленную жёлтую кровяную соль, а получала то белесый осадок, то грязный, то наконец голубую, но неосаждаемую взвесь! Попсиховав, по укоренившейся привычке молча, последнюю осадила на мел, так жалко было выкидывать очередную порцию. Решила, что потом придумаю куда использовать. Сделала паузу — подросла молодая крапива и до дури захотелось зелёных щей. Переключилась на хозяйственные дела.

Пару недель размышляла о том, что упускаю. Ничего нового не вспомнила и вернулась к методу проб и ошибок. И наконец-то в один благословенный день осадок в горшочке быстро темнел при помешивании. Моя подложная лазурь была готова! Нервно оглядываясь по сторонам, промывала пигмент, боясь быть застуканной с поличным. Это был именно тот ингредиент, который можно было списать только на Чудо! До его официального изобретения было ещё два века. Но мне требовалось не много — нужно было закончить всего одну икону.

Задумка изначально была такой — не имея ни сусального золота, ни денег для его приобретения, сделать лазоревый фон и списать на виде́ние! Синий краситель из лазурита тоже был баснословно дорогой, может и дороже самого золота. Однако, я знала, пусть и теоретически, как сделать искусственный заменитель. Берлинскую лазурь в клубе полоскали на все лады: годна для реконструкции или сразу ставит предмет в разряд реплики. Мне не нужны были ни слава, ни деньги. Не трогали бы только — и отлично! Но скорее всего через всю эту череду вездесущих любопытных крестьян рано или поздно обо мне узнают, и тогда нужно будет получить официальный статус монахини-отшельницы, чтобы меня оставили в покое, а главное не задавали вопросов. Для того я и придумала эту легенду, достойную начала шестнадцатого века.

-----

Потихоньку доделывала икону.

После получения пигмента окрашивание голубого фона и темно-синего покрова Богородицы стало делом нескольких дней. Зато за это время я вспомнила, что проверкой легитимности иконы является её влагоустойчивость! При освящении икону поливают святой водой. И первую половину лета посвятила пробам покрытий. Это же можно всю работу запороть, а заодно и опозориться.

Наконец-то, законченная и покрытая тремя слоями олифы из льняного масла и смолы, красота несказанная была закончена!

Охотники из деревни, что видели неоконченную работу зимой, постоянно справлялись о продвижении моих трудов, а потому стали первыми зрителями. Восторг в глазах людей доказывал мою правоту. Пока я шла верным путём. Единственное, чего мне стоило избегать любыми способами — разговоров со всякими учёными мужьями от церкви, способными и верующего заставить признаться в ереси.

Как и предполагала, молва уже потекла. Скучающие селяне перетирали все новости между собой, передавали их паломникам, весной возобновившим свой ход от погоста к погосту. И хотя я тихо сидела в глуши, невидимая с дороги, ко мне потянулась череда визитёров. Провожатыми им выступали те же услужливые охотники. Я и прийти в себя не успела, как на полуостров протоптали вполне заметную тропу. То же мне скит уединённый!

-----

Деревня Песь, где зимовала странница, стояла хоть и в глуши, но на прямой линии от Новгорода к Кириллову монастырю на Белом озере. Люди торговые с товаром, да те, кто побогаче, нанимали корабли и плавали по Мсте и притокам. А народ, как водится, ходил: и паломники, и крестьяне из соседних починков, идущие по своим надобностям. Всякий, кто останавливался на ночлег в деревне Песь, будь то у Ермолая или у соседей, слышал одну и ту же историю — про молчальницу, что зазимовала тут, а после ушла жить одна на Ракитинское озеро.

Рассказ этот, переходя из уст в уста, обрастал подробностями: кто говорил, что уже видел икону своими глазами, кто пересказывал с чужих слов. К погосту Крутец, до которого от Песи было рукой подать, эти рассказы дошли одними из первых — не через официальную бумагу, а через обычных прихожан, что приходили к иерею на исповедь и, каясь в мелких грехах, между делом не могли не помянуть такую диковину. Отец Прокопий слушал эти пересказы с ранней весны, как возобновился поток паломников. Поначалу без особого доверия — мало ли какие чудеса рождает деревенская скука долгими зимними вечерами. Но истории не иссякали, а вскоре и кто-то из его же прихожан начал клясться, что сам ходил и видел.

Тогда иерей решил, что дело заслуживает того, чтобы съездить и посмотреть самому. Собрался не один: взял с собой дьячка да человека из обслуги, погрузил в телегу утварь для молебна — на всякий случай, наперёд не решая, пойдёт ли она в дело в тот же день, — и тронулся засветло.

По пути остановился в Песи — прежде, чем ехать дальше вслепую, стоило расспросить кузнеца да его домашних, видевших странницу своими глазами не один месяц. Ермолай с Дарьей рассказали всё, что знали: как пришла девка, не немая, но ни слова не сказавши, полгода прожила рукодельницей, как готовилась, а по весне собралась и ушла. Выслушав, отец Прокопий не спешил с выводами — расспросил ещё и соседей, кто что видел да слышал, и только затем велел трогаться дальше. Никита вызвался показать дорогу.

Телега шла медленно по лесной дороге, не быстрее пешего хода. И батюшка сидя в телеге смотрел на людей, идущих следом. Летние месяцы давали передых в полевых работах, отчего же не поглазеть! Святого отца никто не обгонял, так и ехал он через лес, возглавляя паломничество.

До тропинки доехали ещё засветло. Телегу пришлось оставить на дороге.

Заслышав многие голоса Анна обернулась и замерла. В чинах она не разбиралась и что делать не знала. Оттого решила действовать наугад и просто опустилась на колени и потупила взгляд.

— Кто такая будешь, дочь моя? — откашлявшись, начал Прокопий.

Девица глаза подняла, губы же даже не дрогнули. Отец явно отметил эту стойкость.

— Сказывают люди икона у тебя имеется. Правду глаголят?

Девушка поднялась с колен и пошла в землянку, откуда вернулась с завёрнутым в тряпицу предметом. Двумя руками протянула с небольшим поклоном. Прокопий взял дощечку, откинул тряпичку и раньше, чем успел подумать — перекрестился! И ещё прежде чем спохватился, люди вокруг креститься начали.

Анна молчала, не улыбалась, ни глазом ни повела. Внутри у нее все нервно дрожало, но за почти два года носимая маска уже намертво приклеилась и к лицу, и к характеру. Привычка — вторая натура!

Отец Прокопий долго стоял молча, разглядывая работу вблизи — пропорции лика, уверенность линий, ровный настил с неразличимым мазком. По всему выходило, что писала рука не просто умелая, а наученная и поставленная — вот только выучиться такому в этой глуши было решительно негде. Но более всего поразил фон. У Владимирской божьей матери, а это была она, поле должно быть золотое. С иконы в его руке Матерь Божья смотрела истинно с неба! Не врали люди.

— Откуда у тя икона?

Девушка продолжала молчать, но рукой показала на землянку. Прокопий принял приглашение немедля ни секунды. Внутри было темно, странный очаг не горел. Но света из двери хватало рассмотреть ровные ряды мисочек с пигментами, горшок с железным гнездом, перья, несколько листов странной, грубоватой, далеко не белой бумаги со словами из Псалтыри.

— Грамотна? — обернулся он к хозяйке скита.

Она молча кивнула. Отец лист в руки взял — устав красивый, буква к букве.

— А молчишь чего?

Она не отвечала.

— Краска эта где? — спросил он, указывая на лазурь иконы.

Анна молча ткнула в пустую плошку, с засохшей голубой каёмочкой — не осталось.

— Откуда такая?

Ответа он не получил. А на поляне полукольцом стояли люди, уже уверовавшие в Чудо, хотя, судя по девице, источником сплетен она не была. Отцу Прокопию молчальница даже нравилась: строгая, спокойная, двигалась уверено, смотрела умно. Не выпуская иконы из рук, он вышел из землянки.

— Молебен готовь на освящение иконы, — кинул он дьячку.

Тот метнулся к телеге, принес кадило и святую воду. Молебен служили тут же — деревенские столпились, сняли шапки. Отец Прокопий окропил икону святой водой, прочёл над ней положенные молитвы. Голос его, поначалу ровный, к концу чтения окреп, будто и сам он, произнося слова освящения, отбрасывал последние сомнения. Закончив, он снова обернулся к Анне.

— Отныне сие место благословенно, — сказал он. — А тебя, дочь моя, вопрошаю в последний раз: кто ты и откуда, или так и пребудешь в молчании до конца дней?

Замерли все.

— Раба Божия Анна, — голос хриплый от долгого неупотребления. — С-под Изборска, погост Тайлово, — и замолчала.

Знал святой отец о приграничных погостах, беспрестанно подвергающихся нападениям. Сглотнув даже несколько раз, девушка продолжила:

— Трижды являлась мне Пречистая и указывала место сие и икону писать, и молчать, покуды работы не окончу, — и снова осипла.

— А лазурь откуда?

— Да тут под дубом и ждала меня, — и голос её был тих, но твёрд. — Постриг принять хочу, — снова голову склонила, — и велела мне Богородица не сходить с этого места до конца дней моих.

Толпа разом выдохнула. Отец Прокопий долго смотрел на Анну, потом медленно кивнул, будто соглашаясь.

— Услышана, — сказал он. — О прочем пусть судят те, кому дано судить такие дела, а мне не по чину. Запишу всё, как слышал, и отправлю куда должно.

Он ещё раз перекрестил её, и икону, и поляну, велел дьячку прибрать утварь и, не задерживаясь долее необходимого, отправился в обратный путь, оставив позади и притихших деревенских, и девушку, впервые за два года назвавшую вслух своё имя.

Кремень девка!

-----

А люди в ночь через лес не пошли, разместились все здесь, разбились на кучки, запалили три костра. Начались беседы.

— А что, Фрол, киоту для иконы сладишь?

Идея пришлась всем по душе. Разговор перешёл на где ставить. Порешили: под дубом, где лежала до поры лазурь. Место, стало быть, само себя назначило.

Никита стоял в стороне, не выходя на свет костра. Увидев его, кивнула, улыбнулась просто. Он подошёл.

— Грех на мне, прости! Не должен был завлекать речами... — он замялся.

Я знала, что преступление — это действие, а лишь помысел о нем — уже грех. Вспомнила как он тихо ждал, помогал, как пожертвовал мечтой, чтобы помочь мне устроиться на новом месте. Захотелось успокоить парня, снять камень с его души. Совестливый он и хороший.

— Нет греха твоего! Сам Господь твоими устами испытывал веру мою.

Что думала на самом деле — никогда никому не скажу, а наградой мне будет просветлевшее лицо парня.

-----

Отец Прокопий вернулся в Крутец другим человеком, чем уехал. Не то чтобы сомневался прежде в существовании чудес — сомневаться в этом иерею не пристало. Но одно дело читать по книгам, и совсем другое — стоять перед ним с открытым ртом, чувствуя, как рука сама тянется ко лбу прежде всякой мысли.

Всё лето он тянул с письмом — не по лени, по осторожности: приукрасить не в меру или, того хуже, испугаться и приуменьшить — и то, и другое грех против истины. К исходу лета сел за стол. Вспомнил землянку, ряды плошек с пигментами, синеву на доске, охрипший голос девицы.

Но было ещё одно, что тревожило сильнее пигмента и слепой деревенской веры. Девица эта — не крестьянка. Богатым домом обученная грамоте. Полуустав её — ровный, уверенный, как у доброго переписчика при хорошем монастыре. Молчание её — не увечье, а воля, державшаяся два года без послабления. Такой не бывает вреда от близкого знакомства с миром — она сама, волею своей, выбрала уйти от него в чащу и не роптала. Если это не подвиг — то он, отец Прокопий, за двадцать лет службы подвига не видел вовсе.

Игумену честныя обители Пречистыя Богородицы Кирилловы, о Христе радоватися.

Пишет тебе, отче, иерей погоста Крутецкого Прокопий, извещая о деле, коему сам свидетель бых, дабы ты, рассудив по данной ти власти, положил о том решение своё.

Ведомо мне стало от прихожан моих, а после и от людей окрестных, будто на Ракитинском озере, на мысу, поселилась девица, пришедшая незнамо откуда, и живёт одна, безмужняя, в молчании. Слышал я о том не единожды и не от одного человека, покуда сам не поехал видети.

И видел своими очима: землянку, устроену с рачением, а в ней — краски, перья, листы с письмом полууставным, и икону Пречистыя Богородицы Владимирскыя, самой девицею писанную. Фон же на иконе синь, подобный небу, а не злату, каковыя синевы отколе взяти — сказати не умею, понеже краска та не из простых и не из дешёвых, а девица нища и живёт единым трудом рук своих.