Уттер и Лелия: нить памяти

2

***

Небольшое поселение увидела с холма. Все страхи разом обуяли меня. Спрятавшись за скалой, я наблюдала за деревней. Домики, округлые в плане, сложенные из неотёсанных камней, были крыты травой и шкурами. На крышах и над входными проёмами были черные пятна копоти — признак, что топились дома по-черному. Труб, кстати, не было. Несколько костров горело на улице между домами. Возле них возились женщины и несколько детей. Мужчин я не заметила. Люди были какие-то... Я не могла подобрать слово. Дикие? Примитивные? Нельзя же клеймить их только по внешнему виду. Но вид был неказистый. То ли очень смуглые, то ли настолько грязные, в простых темных рубахах, лохматые, босые. Мне резко расхотелось выходить к ним. И я начала обходить деревню, надеясь, что меня не заметят.

Вот тебе, Лёля, и люди, к которым ты так стремилась! Но если честно, я рассчитывала совсем не на это! А на тех представителей рода человеческого, что создали столько прекрасных книг, лежащих в хранилище заброшенного города. Тех, кто хранит знания этого мира. Кто может дать мне ответы, в конце концов.

А эти… Эти люди явно были не теми, кого я искала. Но, может быть, я просто рано разочаровалась. Это была первая деревня от гор, самый край обитаемых земель, почти выселки. Разве могла я ожидать здесь увидеть то, что искала? По окраинному поселению нельзя делать выводы о государстве. В России полно богом забытых деревень, где нет ни дорог, ни электричества, не говоря уже о других благах. Смешно было бы судить о стране, а ещё лучше о Москве или Питере, по таким образцам.

Где-то должны быть и другие места. Дороги. Большие селения. Настоящие города. Теперь я знаю главное: люди здесь есть. Может быть, дальше будет иначе. Может быть, чем ближе я подойду к сердцу этих земель, тем больше увижу признаков развитого мира.

С такими мыслями я продолжила путь.

Решила не спускаться к реке, на берегу которой стояла деревня, и предпочла держаться гор. И вот отсюда, сверху, я заметила тропу. Это не была дорога в привычном мне понимании, но хорошо утоптанная тропа. Значит по ней часто ходили, значит есть связи, и деревня действительно лишь один узел в сети.

Тропа уверенно вела к другой деревне, такой же убогой, как и первая. Такие же домики с закопченными крышами, костры, босоногие дети. Старик сидел на бревне у плетня на краю деревни.

И снова я замялась не зная, что предпринять. Но ещё раньше, чем успела укорить себя за нерешительность, поняла, что меня уже ждали. Группа женщин, детей и стариков вышла к невысокому плетню и смотрела в мою сторону. Чуть в стороне стояла группа мужчин с луками и копьями, видимо, местные охотники.

Ну конечно! Надо же быть такой дурой! Я волокла чемодан. Представляю какой след он оставлял на влажной земле. Да для охотника это как след от плуга! Меня явно давно заметили, и придется выходить. Я собралась духом и двинулась в сторону собравшихся.

В их внимании не было враждебности. Скорее осторожное любопытство — как к явлению, которое не вписывается в привычный порядок вещей. Они жадно рассматривали меня, вытягивая шеи. Все молчали. Это молчание было выжидающим. Я выдохнула и заговорила первой. Стараясь говорить как можно мягче, почти нараспев сказала:

— Добрый день. Меня зовут Лелия. Я ищу дорогу в город.

В данном случае я могла говорить что угодно, да хоть просто набор несвязанных слов. По напрягшимся лицам было видно — они меня не понимали.

Я задумалась, поглаживала пальцами кулон Катерины, который неизменно носила на себе — это была единственная связь с утраченной семьёй. В какой-то момент камень сверкнул на солнце и снова все незримо изменилось — молчание местных стало почти благоговейным. Теперь все смотрели на горящий на солнце опал. И хоть они не понимали мою речь, зато хорошо знали, что не может принадлежать существам их порядка.

Старик сказал что-то отрывисто, и группа расступилась, как бы предлагая мне войти в деревню.

Я снова замялась. Хорошо понимала, что значит жить в таком месте: общая утварь, плотный быт, отсутствие привычных мне условий чистоты. Всё то, за что можно поплатиться здоровьем. Сделала шаг назад — не резко, но достаточно ясно, чтобы они поняли: я не намерена пересекать границу и останусь снаружи.

И снова что-то изменилось — возникло некое узнавание. Как будто они увидели нечто знакомое в самой форме моего поведения. Люди переглянулись, все отвели глаза, избегая рассматривать меня напрямую. Лишь старик задержал взгляд чуть дольше остальных, и было в нем не оценка неизвестного, а сопоставление с чем-то уже виденным. Будто мой отказ входить был не странностью, а установленным ранее правилом.

Только я этого правила не знала.

Никто больше не предлагал войти, но напряжение не усилилось. Наоборот, словно что-то внутри их системы понятий окончательно встало на место. Они приняли дистанцию и начали действовать в её рамках.

Сначала появилась еда. Женщина осторожно поставила у плетня плоский сосуд из обожжённой глины и отступила, не задерживаясь. Содержимое сосуда впечатление на меня не произвело, а вот самой посуде я была несказанно рада. Я медленно подошла, взяла предложенное и направилась к реке. Там, незаметно вытряхнув жуткую темную кашу, тщательно вымыла горшок. Впервые за долгое время у меня появилась нормальная ёмкость. А вот хлеб я съела. Мне пришлось контролировать себя, чтобы не наброситься на эту серую лепешку с характерным мучным запахом.

Стало ясно, что путь вымотал меня. Я держалась из последних сил. Слишком много переходов, слишком мало нормального отдыха, постоянное напряжение — всё это постепенно накопилось и в какой-то момент перестало компенсироваться. И я решила позволить себе остановиться, потому что дальше идти уже не могла. Снова выбор совпал с необходимостью.

Поднялась немного по пологому склону и выбрала участок у воды — выше по течению, где река ещё была чистой и не принимала стоков деревни. Здесь влажная земля, согретая солнцем и защищённая горой с севера, была прогрета весенним солнышком, и зелёная трава успела отрасти мне по щиколотку. Я плюхнулась на этот мягкий природный ковер. Казалось, сама весна расстелила его передо мной.

День тем не менее быстро клонился к закату, резко стало прохладнее, сразу откуда-то потянуло холодным ветром. Ох уж мне этот переменчивый горный климат! Я достала из чемодана плащ. Это роскошную вещь я не воспринимала такой, в походе до сих пор ценила лишь ее утилитарность. Плащ был жутко тяжёлым, но и столько же не продуваемым и теплым! А любоваться его красотой у меня не было сил. Он был сшит из хорошего шерстяного сукна, и почти сплошь вышит золотой нитью. Сейчас, в косом оранжевом свете заходящего солнца, он матово блестел. К какой эпохе он относился, сложно было определить. Потому что вплоть до XIX века верхние накидки-плащи, по сути, имели один и тот же крой — круг из ткани с вырезом под горловину и с разрезом спереди. Это позволяло запахнуться в него в холода поверх любой одежды, и даже при верховой езде. Это был большой кусок ткани, что позволяло мне использовать его как замену спального мешка: я ложилась на один край и закутывалась целиком другим. Провела рукой по поверхности, рассматривая рисунок вышивки: золотые ветки с листьями и ягодками широкой каймой шли по всем краям. Я бы отнесла его к восемнадцатому веку. А вообще, какое это имеет сейчас значение?!

Полянка словно ждала меня: здесь чисто, вода рядом, солнце держится дольше, чем внизу у деревни. Если оставаться — то здесь.

Если оставаться.

Мысли толпились в голове, но от усталости я даже систематизировать их толком не могла. Подумала, а безопасно ли здесь ночевать, что охотники меня явно не выпускают из виду, и что надо как-то решать, хорошо это или плохо. Но ничего не придумывалось. Уходить было поздно. Солнце вот-вот спрячется за одну из гор, а значит темно станет даже раньше. Да и охотники, умеющие выслеживать животных, при желании найдут меня быстро и легко. Я не умею вилять и заметать следы. Каким-то особым чутьем понимала, что и сейчас меня не оставляют без присмотра. Явно рассматривают.

Ни одну из этих мыслей я не додумала. Провалилась в сон.

***

Старик медленно поднялся на скалистый выступ, где двое охотников молча дежурили весь вечер. Он устало опустился рядом с ними и перевел взгляд вниз.

Девушка лежала в центре круглой поляны, накрытая плащом. В свете заката вышивка блестела темным золотом, окутывая спящую волшебным сиянием.

Старик напряжённо думал. Кто она такая? Она пришла с гор. Одна. Белая, как снег на вершинах, с волосами цвета сухой травы и глазами цвета весеннего неба. Говорила на языке, которого никто не слышал. Не вошла в деревню — остановилась у границы, как будто знала, что так положено. Она не боится, не просит, не торгуется, не входит в их дома.

И этот камень у неё на шее! Он не был уверен, в том, что увидел именно «Слезу Дракона», но в любом случае огромный драгоценный камень — признак власти. Простым людям запрещено украшать себя подобным образом. Да что там, простой охотник за всю жизнь не накопит денег и на один маленьких камешек. А это был огромен! Завтра он присмотрится повнимательнее, чтобы точно понять.

Старик видел «Слезы Дракона» раньше: в глубине камня была заключена радуга. Он знал и легенду появления этих камней от предков: когда одинокий дракон плачет в небе, его слезы впитывают свет солнца, пока летят до земли. Тяжелы следы драконов! Они пробивают землю и уходят вглубь нее. Поэтому людям приходится добывать эти камни с больших глубин. Это тяжелый труд!

Он молчал, погруженный в свои мысли и смотрел вниз. Внизу на поляне золотой плащ медленно гас вместе с солнцем. Девушка спала.

Старейшина ещё долго обсуждал что-то с охотниками, потом один из них помог ему спуститься в деревню, второй же остался на посту. Ещё до рассвета из деревни на тропу вышел паренёк. Он держал путь в город.

***

Я проснулась оттого, что солнце нагло светилo в глаза. Сначала прислушалась к окружающей природе и к внутренним ощущениям. Все было спокойно, где-то рядом щебетала птичка, жужжали насекомые, доносились приглушенные звуки деревни. Я осторожно приоткрыла глаза, рядом никого не было. Значит, мои страхи не оправдались. Опасность от местных жителей мне не угрожала. Я окончательно открыла глаза и с удовольствием потянулась.

Солнце стояло высоко. Значит, спала долго. Это было и понятно: несколько месяцев подряд страх не давал мне заснуть, я подремывала, постоянно прислушиваясь к звукам леса и периодически подкидывая хворост в костер, ни разу не погружалась в фазу глубокого сна. Ещё раз оценив высоту стояния солнца, прикинула, что сегодня спала часов двенадцать, не меньше. Сейчас тело постанывало от приятной расслабленности.

Я медленно села. На краю поляны, со стороны деревни, был расстелен кусок полотна, а на нем стоял горшок, накрытый стопочкой лепёшек. Хвала небесам! Меня не только не убили и не ограбили, но и кормят!

Под ложечкой засосало и я было направилась к еде, но тут же передумала, повернула к речке и пошла умываться. Все процедуры, вместе с расчёсыванием и заплетанием, заняли не более десяти минут, и вскоре я с удовольствием жевала лепешки и детально обозревая свою полянку.

Место я изначально выбрала хорошо. Профессиональный взгляд! Почти идеально круглая, она располагалась на уступе горы и чем-то напоминала огромную террасу, нависающую над деревней. От деревни вверх скала образовывала стену высотой в несколько метров. С противоположной стороны так же резко вверх поднимался следующий уступ, образуя стену. По правую руку текла небольшая горная речка. Таким образом зайти в это выделенное пространство можно было только с одной стороны. Видимо, слой почвы на этом выступе скалы был неглубок, поэтому деревья здесь вырасти не могли. Но вот кустарники росли прекрасно, создавая плотную зеленую кулису на добрую половину моего балкона. Вот только крыша моя сейчас — небо голубое. И я не выбирала жить такой судьбооооююю!!!

Кто-то или что-то выбрало за меня и ещё несколько десятков несчастных, не спросив нашего мнения. Подумав об этом, я почувствовала себя малюсенькой пешкой на божественной шахматной доске. Стало жутковато, словно незримое божье око постоянно следит за мной! Тут меня позвала природа. Думать о том, что оно следит за мной, когда я бегаю в кусты, не хотелось. Поэтому быстро переключившись на «да кому я нужна, следить за мной!», оглянулась по сторонам и шмыгнула в зелёный туалет.

Видимо, я устала страдать, поэтому все меня радовало. И в целом то, что жива. И солнце, и утро, и журчание речки, и зелёная травка! Особенно радовали лепешки.

После перекуса мысли потекли в привычно-рациональное русло. Если оставаться здесь, то нужно построить для начала хотя бы навес от дождя. Как архитектор, в строительстве я понимала. Помимо теоретических знаний, я многое умела делать сама. Еще до покупки квартиры за копейки купила под дачу дом в глухой деревне с сорока сотками запущенного участка и с тех пор постоянно что-нибудь ремонтировала или перестраивала. Разобрала старую веранду, пристроила новую, построила теплицу, сарайчик в виде красивого садового домика, сделала шпалеру для плетистых роз и клематисов.

В детстве на летних каникулах, с подачи вездесущей бабушки, я много времени проводила или с папой в гараже, или с дедом в его мастерской: строила шалаши, вырезала рогатки, пыталась сколотить будки для бездомных собак. Дед учил пользоваться столярными инструментами. Это не было глубоким изучением столярного мастерства, тем не менее я не шарахалась в сторону при слове зензубель. Ремонт в квартире я тоже делала сама. В последние годы жизнь резко изменилась, в открывшуюся страну хлынуло много чужих и новых технологий. С профессиональной точки зрения, мне было интересно во всем детально разобраться.

Короче, я была далеко не неумехой! Конечно, современные инструменты очень упрощали работу. А сейчас у меня не было вообще никаких инструментов, кроме кинжалов, больше похожих на ритуальные. Надо хоть топор занять у местных аборигенов.

А как им объяснить, что мне требуется? Я ещё повалялась на травке. Размышляла о возникшем языковом барьере. Мысль рисовать картинки показалась мне гениальной! Для меня — homo delineans — то есть человека рисующего, такой смысл передачи мыслей через образы, казался наиболее перспективным. Вырвав лист из альбома, нарисовала топор и ведро, встала, приложив руку ко лбу, стала искать ближайших ко мне людей.

И тут заметила охотника, сидевшего на корточках, вроде наших гопников, на небольшом уступе скалы выше по тропинке. И направилась к нему. Он встал, при этом держа копье наконечником в землю. Значит, не угрожает.

Мужчина рассматривал меня с особым любопытством. Если в глазах старика читался огромный жизненный опыт, то этот молодой мужчина ещё не успел повидать всякого, и такое событие поднимало его на новые высоты в собственных глазах — эту историю можно будет пересказывать своим соплеменникам, детям и внукам много лет подряд.

Я остановилась, протянула ему рисунок, рукой указала на деревню, а потом ткнула себя в грудь. Пойди туда, возьми такую штуку и принеси мне! Что не понятно? Большего придумать я сейчас не могла и очень надеялась, что такой прием сработает. Мужчина отмер, аккуратно взял лист и побежал к деревне. Я видела, как к нему на встречу спешили соплеменники.

Охотник вернулся не один. За ним шёл старик — неторопливо, с достоинством, как будто это он принял решение прийти, а не его позвали. В руках у охотника был топор — небольшой, бронзовый на вид, но явно рабочий. Я взяла его двумя руками, осмотрела, кивнула.

Показала на второй рисунок — ведро. Показала на речку, потом на себя, потом изобразила, как зачерпывают воду. Старик смотрел на рисунок, сказал что-то охотнику. Тот кивнул и ушёл, но вскоре вернулся с большим сосудом, похожим на кувшин.

И тут я почувствовала облегчение — мы нашли общий язык.

Все это время из-за спины взрослых выглядывал мальчишка — лет пяти-шести, сложно было судить о возрасте людей чужой культуры. Мальчуган смотрел на меня во все глаза, без страха, с таким интересом, что я невольно засмеялась. Дети везде одинаковые. Я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и протянула ладонь. Он смотрел какое-то время, лицо выражало некую внутреннюю борьбу, а потом осторожно ткнул пальчиком в середину ладони. Я наигранно ойкнула. Мальчик вздрогнул, вскинул взгляд, но, увидев мою улыбку, расслабился и тоже смущённо улыбнулся. Я подмигнула ему и выпрямилась. Слегка кивнула мужчинам и пошла «к себе».

По пути рассматривала растительность вокруг. С крупными деревьями мне не справиться, это тяжёлый труд. Недаром лесорубы всегда слыли здоровенными парнями. Поэтому все на что я могу рассчитывать, это жерди из молодых деревьев. Надо решить, что строить. Нужно укрытие, как минимум на случай дождя. Значит, надо начинать с навеса. Это намного удобнее шалаша, позволяет ходить в полный рост, а не ползать на коленках. И вариантов конструкций навесов из жердей было превеликое множество: от тех, что сооружали реконструкторы средневековья, до стильной японской архитектуры из бамбука.

Поэтому побрела к небольшой рощице невдалеке. Какие-то незнакомые мне деревца, похожие одновременно и на осины, и на березы, с удивительно ровными цилиндрическими стволами, лишенными сбежистости, привлекали меня. Они были картинно ровными. Я оглянулась на реакцию старейшины: а вдруг это какая-нибудь священная роща, а я тут топором начну махать. Но после передачи топора и кувшина, все занялись своими делами и, вроде как, потеряли интерес к моим действиям.

Я замахнулась и стукнула топором по самому основанию деревца. Так как я в принципе не была сильной, топор был для меня не самым удобным инструментом. Навыка не было. При обрезке сада я предпочитала работать японской кривой пилой. Может поэтому не увидела разницы между медным и железным топором, в любом случае я не могла срубить дерево за пару ударов. Но помахав немного, поняла, что топор сделан со знанием дела, очень удобно лежит в руке, не тяжел. Мне пришла в голову мысль, что это может быть топор, сделанный специально для женщин. Они же собирают дрова и хворост, выполняют другую работу в доме и полях. Лесорубы, должно быть, валят большие деревья, подходящие для строительства, а не на дрова — это представлялось мне нерациональной тратой сил.

Очистив стволик от веток, ещё раз подивилась его правильной форме, отложила в сторону и начала примериваться к следующему. В этот момент я заметила бегущих ко мне трёх мальчишек. Одного я уже видела. Он вел двух друзей. Дети счастливо улыбались, демонстрируя белоснежные зубы. Они принесли ещё один такой же топор, и не задавая вопросов, бросились рубить жерди, так словно не первый раз этим занимались. Вот так у меня появились помощники. Никто их не назначал — дети решили сами.

Работа пошла веселее. Мальчишки рубили с таким энтузиазмом, что я едва успевала подбирать жерди и складывать в кучу. Отобрав дюжину самых длинных, остановила ребят. Они поняли с полуслова, вернее, с полжеста.

Место под навес выбрала у скальной стенки — это решало сразу несколько проблем: задняя стена уже есть, от северного ветра прикрыто, устойчивость всей конструкции в целом выше. Я установила стойки и подкосы к ним. Крепить пришлось веревками. Это мне жутко не понравилось, но на данный момент иного способа не было.

Я потратила все веревки, которые пособирала в ящиках в Пантеоне и тащила с собой на всякий случай. Тащила, потому что предполагала строительство укрытий и навесов в лесу. Смешная! Я ночевала в выворотнях и расщелинах, в лучшем случае в основании какой-нибудь пихты, нижние ветви которой ложились на землю, и будучи присыпаны снегом, создавали природный шатер.

А сейчас веревки понадобились и сразу закончились, а с их отсутствием застопорилось и мое мелкостроительство. Веревки можно выло сделать из природных материалов, но я хорошо знала, какой это адский труд — крутить веревки! Попробовала разок на фестивале исторической реконструкции. Руки в кровь!

Значит снова придется просить.

Я задумалась. А почему они меня кормят и не торгуясь выдают вещи и инструменты? Им велят местные законы гостеприимства? Но я же даже не пересекла границу поселения. Здесь явно был другой подтекст, и это меня сильно напрягало. Может они ждут чего-то взамен? А каким образом я должна догадаться? Интересно, у них существует какая-то денежная система? На какой стадии развития находится это сообщество?

Я взяла для примера коротенький хвостик веревки — все что осталось — и медленно пошла к деревне. Вот ведь ирония. В тайге несколько месяцев выживала с минимумом вещей, а теперь, имея людей в двух шагах, не могла попросить элементарного. Проблема была даже не в языке. С языком уже был найден обходной путь. Проблема была в том, что я не понимала правил. На данный момент знала: они не бросались на меня, не пытались отобрать вещи и не убили меня во сне. Меня кормят и помогают по мере возможностей. Блеснула догадка, что они приписывают мне некий статус. Какими правами здесь пользуются богатые люди?

У плетня меня заметили сразу. Подходя ближе, я протянула им хвостик веревки. Как и ожидала, руку протянул старейшина. Он взял мой образец, покрутил, погладил, что-то крякнул, то ли довольно, то ли удивлённо. Возможно, ему понравилось качество увиденного. Он отрывисто каркнул что-то в толпу и несколько молодых женщин убежали, а через пару минут вернулись с мотками веревок. Они принесли их из разных домов, но веревки были идентичные. Видимо, здесь все делали только такие. Традиционный локальный быт.

Пока я ждала, мы со старостой смотрели друг на друга. В его взгляде не было ни вызова, ни гонора. Какой-то тихий интерес. То же испытывала и я. Мы изучали мимику друг друга, пытаясь понять скрытые мотивы поведения. Потом я отвернулась поблагодарить женщин, принесших мне веревки и краем глаза заметила, что старик блаженно улыбается, рассматривая выпавший кулон в v-образном вырезе футболки.

-----

Небеса в очередной раз в его длинной жизни даровали ему честь наслаждаться созерцанием Слезы Дракона! Теперь он был уверен — это именно этот камень! Он все правильно сделал.

***

Время шло. Я продолжала оставаться чужой. Они не учили меня своему языку, а я и не пыталась выучить его. В нем было много согласных и каркающих слов. Мне не только не нравилось его звучание, я не представляла, как можно воспроизводить такие сочетания звуков. Мы обменивались жестами, отдельными словами, рисунками. Этого хватало для бытовых вещей. Они знали, что я не вхожу в деревню. Я знала, что они не подходят к моим вещам. Между нами существовала невидимая, но четко установленная кем-то граница, и никто ее не нарушал.

Я не только достроила навес, но и сделала пару плетней и установила их как боковые стенки, тем самым превратив навес в хижину. Местные постоянно приносили мне материалы, инструменты, посуду, как бы предлагая на выбор. Иногда брала необходимое. Мебели в привычном понимании тут не было. Они и спали, и ели, сидя на коврах, не тканых, а валяных из шерсти. От «ковров» я отказалась, потому что они жутко воняли. Шерсть вообще имеет свойство впитывать запахи. У меня имелось, так сказать, моё oдеяло — честно скомунижженное в Пантеоне. Я тщательно выстирала его в реке и разложила сушить на камнях. Оно было шерстяным, с искусным орнаментом, и качеством и эстетикой на порядок превосходя местные аналоги. Пока одеяло сушилось, женщины рассматривали его с моего молчаливого согласия. Я чувствовала, как раздвигаю их горизонты.