- -
- 100%
- +
Через добрую сотню миль бесконечной серой ленты шоссе, когда полуденное солнце начало беспощадно плавить асфальт, Алексей свернул к придорожной закусочной, надеясь перекусить в покое.
Алексей только успел подвинуть к себе тарелку, как покой американского полудня нагло прорезал визг тормозов. На стоянку на огромной скорости влетела пыльная тёмно-зелёная двухдверка, застыв юзом прямо у входа. Спустя секунду, будто сорвавшись с привязи, за ней выскочил седан, на ходу подрезая первую машину и перекрывая ей выезд на трассу.
Пространство за окном заполняется мягким, плывущим звучанием прохладного джазового оркестра — трубы Стэна Кентона выводят тягучую, басовую линию, превращая происходящее на парковке в замедленный сомнамбулический сон.
Дверцы обеих машин распахнулись одновременно. Люди внутри выскочили на раскалённый гравий, не сговариваясь, и воздух тут же пронзил сухой треск пистолетных выстрелов, разнёсший стёкла припаркованных автомобилей. Один из нападавших из седана, в мятом сером костюме, глухо вскрикнул, вцепился в плечо и рухнул на капот, заливая блестящий хром тёмной кровью. Его напарник, отстреливаясь в ответ и пятясь назад, за шкирку затолкнул раненого обратно в салон.
Плавный ритм джазовых духовых убаюкивает зрение, мешая рёв моторов и визг шин с летящими, прохладными нотами саксофонов.
Вся сцена заняла не больше полминуты. Не успели гильзы остыть на асфальте, как первая машина с пробуксовкой рванула назад, развернулась на пятачке и с рёвом скрылась за поворотом. Спустя секунду, оставляя за собой чёрные следы жжёной резины и шлейф пыли, в противоположном направлении умчалась вторая. На стоянке снова воцарилась звонкая, мёртвая тишина. Алексей, закончив обед, вышел из кафе, закурил, сел в машину и уехал.
Последний, угасающий аккорд саксофона плавно растворяется в дорожном мареве, унося этот морок с собой.
Глава 5
Дорога плавно катится вперёд, и вместе с ней сквозь открытые окна в салон проникают прохладные, хрупкие переборы гитары Джонни Смита. Его «Moonlight in Vermont» звучит чисто и невесомо, баюкая уставшее сознание и растворяя монотонный шум шин в прозрачном воздухе Аризоны. Миражи хайвея медленно сменяют друг друга, пока на пыльной обочине у заправки не возникает одинокий силуэт. Алексей прижимает педаль тормоза, Меркури замирает, и этот дорожный сон на мгновение прерывается чужим голосом.
— Вы меня не подвезёте до ближайшего города? — спросила брюнетка лет тридцати пяти.
— А где у нас ближайший город? — Алексей вышел из машины и закурил.
Серый дым лениво поднимается к кронам сосен, смешиваясь с хрустальным, струящимся перебором гитарных струн, который делает эту случайную встречу частью общей дорожной дремоты.
— Через 45 миль будет городок. Вы же в ту сторону едете?
— Допустим, да.
— Я буду вам очень признательна.
— Моя машина заглохла. Я только что отправила её на эвакуаторе, — она протянула руку. — Меня зовут Рут.
— А меня — Алексей.
Они садятся в полумрак купе, дверца захлопывается, и гитарный мотив Джонни Смита снова обволакивает их, уводя машину вглубь бесконечной трассы, где время теряет свои границы.
— Какое у вас красивое имя. Вы поляк?
— Я американец. Ну что ж, в путь, Рут.
— Вы здесь недалеко живёте?
— У меня нет дома, я путешествую.
— Здорово. Как бы мне тоже хотелось так путешествовать! Каждый день — новое место. Кстати, поделитесь впечатлениями: как вы себя ощущаете в роли путешественника? Сколько вы уже дней в пути?
— О, я сбился со счёта, месяца четыре-пять.
— С ума сойти, Алексей, вы меня пугаете.
Мягкие аккорды гитары плывут из динамика, качаясь из стороны в сторону, словно предупреждая о чём-то далёком и неизбежном.
— Мне остановиться, Рут?
— Да нет, конечно же, едем. Я вам очень благодарна, Алексей.
— Чем вы ещё занимаетесь, если не секрет?
— Я пишу стихи.
— О, вы знаете, а я далека от поэзии... Ой, посигнальте, посигнальте! Мои друзья обогнали нас. Посигнальте им, пожалуйста.
Алексей посигналил. Звук клаксона кажется глухим и нереальным, словно доносится сквозь толщу воды. Машина впереди остановилась. Он подъехал сзади и остановился тоже. Из машины вышла пара лет тридцати пяти — сорока. Рут выпорхнула из машины, хлопнула дверью. Он тоже вышел, закурил. Последние, затухающие ноты «Moonlight in Vermont» тают в прохладном воздухе, уступая место тихому шелесту ветра.
— Роберт, Люся, познакомьтесь, это Алексей. Он потрясающий поэт-путешественник. Очень интересный человек.
И в этот момент пространство вокруг них начинает медленно менять свой ритм. Из распахнутых дверей Меркури, вытесняя гитарные звуки, начинают струиться нежные, усыпляющие аккорды фортепиано и затаённая, прохладная труба Майлза Дэвиса. Звучит «Blue in Green», и эта музыка плавно перетекает в голоса людей, размывая реальность.
— Алексей, это Роберт и Люся, мои лучшие друзья. Они русские. Любители рыбалки.
— Кстати, вы куда направляетесь? Не на рыбалку ли, интересно?
— На рыбалку. А возьмёте нас с собой? Ура! Прямо сейчас едем. Нет, мы ничем особо не заняты. Моя машина в ремонте. Алексей путешествует.
Труба Майлза Дэвиса берёт затяжную, меланхоличную ноту, и под этот текучий звук они сворачивают с наезженного хайвея на узкую грунтовку, уводящую машины в самую глубь каньона, где прячется дикая горная Аризона. Октябрьское солнце мягко подсвечивает багрянец и золото редкой лиственной породы, зажатой в плотном кольце хвойного леса. Здесь, высоко в горах, природа словно замирает перед скорыми холодами, подставляя тёплым утренним лучам крутые скалистые берега. Мелодия «Blue in Green» становится всё более осязаемой, она тянется за ними, как туман, убаюкивая мысли и превращая этот день в бесконечный, неторопливый сон.
Прозрачная река лениво катит воду меж вековых сосен и залитых солнцем камней. Воздух пахнет хвоей и нагретой травой. Алексей распахивает двери своего «Меркури», и над пустынным берегом плывут нежные, усыпляющие аккорды джазового стандарта «Blue in Green» Miles Davis. Мелодия сливается с шумом речных перекатов. Роберт и Алексей молча подсекают серебристую форель в прозрачной воде — их движения выверены, медленны, словно подчинены общему джазовому такту. Чуть в стороне, на расстеленном пледе, Рут и Люся тихо беседуют. Их негромкий смех изредка долетает до берега, смешиваясь с нотами джаза и шумом уходящей реки.
Багровое солнце медленно укатывается за верхушки деревьев, унося за собой остатки дневного тепла. Они разжигают небольшой костёр, запекают улов на углях. Вспыхивают сухие ветки, искры летят в темнеющее небо, повторяя рваный, зыбкий рисунок трубы Майлза Дэвиса, которая продолжает тихо дышать из глубины салона. Алексей смотрит на огонь и негромко, сквозь треск углей, декламирует свои строки в наступившую темноту.
Они устраиваются на ночлег прямо в машинах. Алексей и Рут засыпают на заднем сиденье «Меркури» под шёпот ночных цикад, пока последние, затихающие аккорды «Blue in Green» баюкают их до самого рассвета.
Утром рассветное солнце золотит густой туман над водой, возвращая мир из ночного небытия. Приходит время расставания. Роберт и Люся обнимают друзей, заводят свой универсал и уезжают. Автомобиль скрывается за деревьями, его звук быстро тонет в утренней тишине.
Алексей и Рут стоят у самой кромки тихой утренней реки. Воздух дышит свежестью нового дня. Рут пристально смотрит на него, Алексей обнимает её за плечи, и они сливаются в долгом поцелуе. Они одни в этом прохладном, замершем мире.
Но этот сомнамбулический покой — лишь иллюзия. В ста ярдах выше по склону, за густыми ветвями дикой ежевики, длиннофокусный объектив немецкого фотоаппарата Exakta жадно ловит этот кадр. Раздаётся едва различимый, сухой щёлчок затвора, мгновенно разрезающий тишину. Чуть правее, в тени раскидистого дуба, оперативник в надвинутой на глаза кепке опустил бинокль и делает быструю пометку в блокноте. Их поцелуй уже становится достоянием двух секретных архивов, унося этот чистый сон в холодные папки невидимой войны.
Глава 6
Дорога оседает в глубокой, засаженной апельсиновыми рощами долине Сан-Бернардино, штат Калифорния. Середина октября приносит сюда тяжёлый, влажный предвечерний туман, сползающий со склонов хребта Сан-Габриэль. Воздух густо пахнет цитрусовой прелью, бензиновой гарью со старого шоссе и сыростью, предвещающей скорую близость океана. Алексей и Рут снимают небольшой домик — приземистое бунгало на самой окраине, спрятанное в густой тени раскидистых эвкалиптов. После долгих часов в дороге они оба совершенно измотаны. Алексей отмокает в ванне, за закрытой дверью которой едва слышно капает вода. Из полуоткрытого окна соседнего бунгало доносится стремительный, летящий ритм оркестра Дюка Эллингтона — вещь «Skin Deep» пульсирует в обострённом темпе, выстукивая бешеную дробь барабанов сквозь сырые калифорнийские сумерки.
Этот взвинченный ритм пронзает ночную мглу, перетекая на пустырь за линией железной дороги. Там, в салоне тёмного «Бьюика», пропитавшемся едким дымом дешёвых сигарет, динамик радиостанции глухо кашляет статикой. Мужчина в примятой фетровой шляпе перехватывает телефонную трубку, переговариваясь по скрытой частоте под тот же далёкий, летящий перебор эллингтоновских барабанов, долетающий со стороны хайвея.
— Будем знакомы, меня зовут Дворжевски.
— А меня Жорж.
— И что же нам делать, Жорж?
— Просто отдайте его нам, он наш. Дальше мы сами разберёмся.
— Ты ведь понимаешь, что это исключено.
— Дворжевски, в этом мире нет ничего невозможного.
— Один мой звонок — и всю твою шайку-лейку арестуют.
— А как же дети?
— Чьи дети, Жорж?
— Твои дети, Дворжевски.
— Представь: приходишь ты однажды домой, а их нет. Ты бы расстроился, я себе это живо представляю. Что, заволновался? Ладно, не переживай. Мы пока ещё ничего не планируем. Мы здесь сейчас именно для того, чтобы договориться по-хорошему.
— Как можно договариваться с упырями? Тем более теперь я не стану с тобой ни о чём договариваться. Я просто передам вас более высоким инстанциям — пусть они с вами разбираются.
— Ну чего ты сразу так напрягаешься? Я ведь ничего такого тебе не сказал. Всего лишь слегка припугнул детьми. Это же обычная практика.
— Я не знаю, как там у вас и какие у вас стандарты. Я здесь, в своей Америке.
— Слушай, дружище, а ты в своей Америке налоги лет пять не платил, скрывал свой частный детективный заработок, а теперь вдруг вспомнил про Америку?
— Какая же ты всё-таки, Жорж, сволочь.
— Не без этого.
Диалог тонет в очередной волне безумного барабанного соло, и сомнамбулический поток мгновенно возвращает действие на веранду бунгало. Рут медленно опускает бокал с мартини. Она вдруг замечает фигуру, прячущуюся в кустах. Слева возле деревьев возникает ещё одна фигура. Под обострённый, петляющий мотив «Skin Deep», доносящийся из темноты, она подходит к двери в ванную и спрашивает, всё ли у Алексея в порядке. Тот отвечает, что да, всё хорошо.
Паника подгоняет её движения в такт безумному эллингтоновскому ритму. Она бросается к его дорожной сумке, устраивает там быстрый обыск, находит старую папку, внимательно изучает документы и газетные вырезки, а затем возвращает всё на место. Рут подбегает к двери ванной и просит Алексея открыть дверь.
щёлкает тугая задвижка, белая дверь со скрипом открывается, и Алексей выходит в облаке тёплого пара, на ходу вытираясь полотенцем. Рут резко хватает его за руку, заглядывая прямо в глаза.
— Алексей, срочно одевайся, нам нужно покинуть это место.
— Что случилось, Рут?
— За нами следят. Поначалу я думала, что это моя фобия, но сейчас я реально видела этих людей.
— Не обращай внимания. Я уже к этому привык.
— К чему именно ты привык?
— Эти люди считают, что я тот самый Алексей, который уцелел после расстрела царской семьи.
— Может, ты сам и не считаешь себя тем Алексеем, но что у них на уме одному богу известно. Ты это осознаёшь? Во что ты меня втянул.
— Я тебя втянул?
— Да, ты. Я видела твою секретную папку. Видела все эти вырезки, документы, историю твоей болезни — так что не считай меня дурой. Я всё сразу поняла.
— Документы — правда, а вырезки… я их всю жизнь собираю.
— У тебя и правда гемофилия?
— Похоже на то.
— И как ты с этим живёшь?
— Привык.
Всё, началось.
Алексей внезапно умолкает и резко меняется в лице. Пространство вокруг них ломается под непрекращающийся, взвинченный бег эллингтоновских барабанов. Из его носа по подбородку идёт густая струя крови. Но взгляд серо-голубых глаз остаётся спокойным, а движения — выверенными. Время ускоряется в такт музыке. Он хладнокровно делает быстрый шаг к тумбочке, выхватывает из сумки коричневую бутылочку с перекисью водорода и кусок ваты. Пальцы действуют мгновенно и заученно. Он щедро льёт жидкость на тампон — перекись вскипает шипящей белой пеной. Преодолевая боль, он глубоко вколачивает этот, ком в ноздрю и с силой зажимает переносицу, останавливая приступ своими силами.
— Вызвать скорую?
— Скорую уже поздно. Твоя машина у подъезда?
Музыка за окном гремит на предельной скорости, подгоняя их каждое движение, превращая реальность в стремительный, плывущий поток. Он выбегает в одних трусах, прижимая полотенце к лицу, запрыгивает на пассажирское сиденье машины Рут. Автомобиль срывается с места и мгновенно исчезает за поворотом, растворяясь в туманных улицах Сан-Бернардино под угасающие, летящие аккорды духовых.
Не проходит и пяти минут.
К опустевшему бунгало под покровом темноты подкатывают две машины. Из них выходят люди в сером, забрасывают бунгало гранатами, затем разворачиваются и уезжают. Раздаётся серия глухих взрывов, и бунгало мгновенно охватывает яростное пламя, пожирая следы их пребывания в Сан-Бернардино, а финальный, летящий перебор джазовых тарелок ставит точку в этом огненном мареве.
Глава 7
Октябрьский ветер гонит тяжёлые, солёные волны серого Тихого океана прямо к деревянным сваям пирса Санта-Моники, штат Калифорния. На парковке у окружной больницы, откуда доносится глухой рокот прибоя, воздух пахнет водорослями, йодом и влажным асфальтом хайвея Route 66.
Алексей выходит на крыльцо больницы, кутаясь в воротник, наспех купленного пальто. Рут ждёт его у парапета, бледная, с застывшим лицом.
— Как ты?
— Мне стало получше.
— Мы расстаёмся.
— Сейчас?
— Да, прямо сейчас.
— Бунгало, которое мы сняли, взорвали. Нам повезло, что мы остались живы. Я тебе купила вещей на первое время. А дальше ты уже сам.
— Ну ладно, что уж там. Спасибо тебе, Рут.
— Я просто не могу так жить, Алексей, как ты живёшь.
— Я понимаю.
— Ну тогда я пошла.
— Конечно.
Из приоткрытого окна припаркованного неподалёку автомобиля доносятся первые, меланхоличные звуки саксофона Джона Колтрейна. Его «You Don't Know What Love Is» плывёт над парковкой, вплетаясь в шум набегающих волн.
— Да, чуть не забыла. Твоя машина на стоянке — с полными баками.
— Спасибо тебе, Рут.
— Поправляйся, Алексей.
— Береги себя, Рут.
— Ты тоже.
Она уходит, растворяясь в прибрежном тумане, а у Алексея на душе становится так тоскливо. Опять он попадал в зону турбулентности. Сколько раз зарекался не заводить никаких отношений. Максимум на одну ночь, на две. Купился на женские чары, а потом так трудно всё это переживать, весь этот разрыв. Плачущий, тягучий мотив Колтрейна струится сквозь туман, словно овеществляя эту горькую пустоту.
Все эти дурацкие вырезки из газет. Зачем он их хранил? Для чего? Кому это надо? Все эти документы какие-то, псевдодокументы, псевдоархивы. о чём они говорят? Если там хоть капля правды. Действительно, и не было никакого расстрела вообще. Просто было всем выгодно, чтобы царская семья исчезла. Вот она и исчезла.
Алексей пытается вспомнить, когда это началось всё. Когда началось вот это его нескончаемое размышление о царевиче Алексее, в какой момент жизни? С самого детства, когда матушка сказала, что его назвали в честь царевича. Он ещё был жив. А потом была эта казнь, этот чудовищный расстрел. И всё это было как будто вот перед глазами его происходило, как будто бы в него стреляли. Ему говорят о том, что он впечатлительный. Возможно. Сакральные, медленные аккорды «You Don't Know What Love Is» продолжают крутиться в мыслях, баюкая эту вечную, вязкую рефлексию.
Надо срочно избавиться от машины. Меркури слишком приметный. ещё утром Алексей замечает, как лечащий врач Робинсон приехал на работу на невзрачном Шевроле. Алексей предложил ему обмен с доплатой. Доктор нашёл быстро необходимые деньги, и они поменялись машинами. Вечером Алексей уже катит к самому океану, где асфальт упирается в воду, и идти дальше некуда.
Он меняет имя, вернее, сокращает имя Алексей до Алекса. Стоит возле мутного зеркала в дешёвом номере прибрежного мотеля и репетирует, глядя на своё бледное отражение:
— Привет, я Алекс.
Финальная, затухающая нота Колтрейна тает в сырости номера в мотеле, обрывая прошлое.
Вечером Алексей идёт в местный бар смотреть новых музыкантов, всю ночь танцует под модный в то время бибоп. Синкопированные, рваные ритмы альт-саксофона Чарли Паркера яростно заглушают гул прибоя за стенами, закручивая пространство в неистовый, безумный вихрь. В мотель, как и следовало ожидать, Алексей возвращается не один, с мулаткой Кариной. Пытаются заняться любовью, но не выходит. Они оба просто мертвецки уставшие и пьяные. Всё утро провалялись, день провалялись, вечером кое-как отошли, пошли опять в клуб, опять напились, опять отходили. Так продолжается около двух недель, пока Карину не забирает скорая с белой горячкой.
За окном мотеля катится тяжёлая серая волна, поглощая остатки джазового безумия. Дорога закончилась.
Глава 8
Серый «Шевроле» медленно скользит на север по шоссе U.S. Route 101, оставляя Тихий океан по левую руку. Густой октябрьский туман тяжёлым покрывалом ложится на асфальт, размывая боковое зрение и превращая набегающие волны в смутные, белёсые вспышки пены. Из старого радиоприёмника на приборной панели едва слышно, прозрачно доносятся деликатные струнные переборы Джима Холла — его гитара выводит меланхоличный стандарт «All the Things You Are». Музыка плывёт сквозь полумрак салона, заполняя пустоту ночи, пока в тусклом свете фар из серой дымки обочины не материализуется одинокий силуэт с рюкзаком. Алексей прижимает педаль тормоза, колеса шуршат по гравию, и левое стекло медленно опускается вниз, впуская в машину соленый воздух и запах сырости.
— Куда тебя, парень?
— Мне надо в Сан-Луис-Обиспо, на железнодорожную станцию. На товарняк опаздываю.
— Не знаю, где это. Садись. Покажешь дорогу.
— Я не знаю дорогу.
— Так... тогда садись за руль, а как доехать — спросишь у дальнобойщиков.
— У меня водительских прав нету.
— С тобой не соскучишься. Ладно, садись...
Парень садится на пассажирское место. Алексей медленно давит на педаль газа. Шевроле трогается с места. Тихие, воздушные аккорды Джима Холла снова окутывают салон автомобиля, превращая их движение в монотонный, сомнамбулистический путь, где рельсы проходящей рядом железной дороги Southern Pacific то возникают, то исчезают в тумане.
— Меня зовут Керуак.
— А меня Алекс, слушай, Керуак, я не спал всю ночь, расскажи мне какие-нибудь истории, анекдоты. Что-нибудь в этом роде, чтобы я не уснул.
— Ты знаешь, Алекс, я не очень хороший рассказчик, я не умею рассказывать истории, я их пишу...
— Так ты писатель что ли, Керуак?
— Ну да.
— Вот повезло то, так прочти что-нибудь. Наверняка с собой есть черновики..., а я поэт.
— Ты поэт, Алекс?
— Да.
— Очень интересно услышать твои стихи...
— Вот послушай.
Гитара Джима Холла в радиоприёмнике берёт затяжную, чистую ноту, повисая в пространстве между ними и оставляя место лишь для негромкого, отрешённого голоса. Алексей чуть прикрыл глаза, продекламировал:
ПростИ,
Я-был-так-жесток-с-тобой-этим-утром...
поставил крест на судьбе и призвАнии
взял твоё тело из тёплой постЕли...
и бросил в толпу на растерзАние
когда ТЫ распАлся на атомы в мире....
никто, даже Я не заметил пропАжу
разве что стало пустынно под кожей...
(но) вряд ли кто вспомнит и что-то расскАжет
Музыка уходит на глубину, растворяясь в мерном гуле мотора, пока Керуак удивлённо разглядывает бледный профиль водителя.
— уФФ, как неожиданно..
— Что, неожиданно?
— Неожиданно услышать от тебя такие глубокие стихи.
— А что ты ждал услышать?
— Ну, что-нибудь типа: «Я преисполнен был любовью к вам мой ангел» и так далее.
Алексей смеётся, и этот короткий смех на мгновение разрывает вязкую дорожную рефлексию.
— Пора менять имидж.
— А ты как не меняй, Алекс, у тебя всё на лице написано.
— Что именно написано?
— Что ты аристократ?
— Никогда об этом не думал, Керуак.
— Да ладно, и никто тебе об этом не говорил никогда?
— Никогда.
Алексей, конечно же, лукавил. Прошлое снова лениво ворочается на дне его сознания, подстраиваясь под меланхоличный перебор гитарных струн.
Керуак вынул из рюкзака бутыль с вином, отхлебнул и спросил: «Будешь?»
— Давай — сказал Алексей, и тоже отхлебнул.
Он на секунду теряет контроль. Плывущие звуки Джима Холла из приёмника мгновенно обрываются оглушительным, скрежещущим ударом железа. Пространство сна разлетается вдребезги. Шевроле тут же врезается в автобус.
Визг тормозов, крики и белый пар из пробитого радиатора заполняют ночную трассу, медленно смешиваясь с калифорнийским туманом. Время словно густеет, превращаясь в тягучую, нереальную паузу. Сквозь звенящую тишину в ушах Алексей видит, как в серой дымке медленно проступают багровые отсветы пульсирующих мигалок. Появившийся из темноты офицер действует холодно и безразлично, его движения кажутся частью затянувшегося кошмара. Он не стал выслушивать никого из участников аварии. Железные браслеты наручников сухо защёлкиваются на запястьях, обрывая остатки дорожной свободы. Всех троих, в том числе и водителя автобуса, офицер распоряжается отправить под стражу. Все трое на момент аварии были пьяны. Шевроле конфискован на время следствия. Под монотонный, далёкий шум невидимого прибоя патрульная машина медленно увозит Алексея и Керуака вглубь ночного округа, оставляя разбитый автомобиль умирать на обочине хайвея.
Глава 9
Серый рассвет едва пробивается сквозь зарешёченное окно кабинета. Из старого радиоприёмника на столе шерифа лениво, по-бродяжьи катится блюзовый рояль Отиса Спэнна, заполняя комнату вязкими, неторопливыми нотами. Детектив Стэнтон, мужчина плотного телосложения средних лет, хмуро разглядывает сидящих перед ним ночных арестантов. Он медленно тушит сигарету в жестяной крышке и переводит взгляд с одного на другого.
— Я задам вам несколько вопросов, молодые люди, дам вам пинка под зад, чтобы вы мне больше на глаза не попались...
— Итак, ты Алекс?
— Так точно, сэр.
— Не ёрничай, а то присядешь у меня на несколько месяцев.
— Вас понял, сэр.
— Водительских прав нет, Алекс?
— Нет.
— Машина не твоя?
— Мы её не успели оформить.
— Свободен.
Детектив переводит тяжёлый взгляд на соседа. Блюз в приёмнике берёт ленивый, затихающий аккорд.
— Керуак.
— Да, сэр.
— Свободен.
Лязгает тяжёлый засов, и они выходят из полицейского участка в прохладный утренний туман, где воздух пахнет сырой землёй и близким океаном. Сомнамбулическое чувство свободы после душной камеры слегка кружит голову.