Этнос и глобализация: этнокультурные механизмы распада современных наций
- -
- 100%
- +
В конце 60-х годов об угрозе «демографического взрыва», угрожающего нехваткой сырьевых ресурсов, заявил Роберт Макнамара – министр обороны в кабинете Дж. Кеннеди, позже занявший знаменательный пост президента Всемирного Банка. Собственно, именно Макнамара и ввел понятие «демографического взрыва» в политический обиход.
В начале 70-х в США была принята закрытая директива Совета национальной безопасности США о политике в области мирового народонаселения, разработанная не менее известной фигурой – Генри Киссинджером, в которой политика в области «сдерживания» роста мирового народонаселения по значимости для национальной безопасности США приравнивалась к программам вооружений.
Впрочем, аналогичные результаты – о неизбежности ресурсного дефицита и экологического кризиса – были получены и другими группами экспертов, что неудивительно: для специалистов проблема конечности мировых минеральных и биологических ресурсов буквально висела в воздухе, в частности, была в явном виде сформулирована в теории геосфер Вернадского. В Советском Союзе проблема «пределов роста» была поставлена и решена во многом независимо от Запада и в опоре на собственный научный потенциал.
В частности, в свое время Николай Тимофеев-Ресовский предложил академику Моисееву из Вычислительного центра АН СССР разработать математическую модель, позволяющую оценить, сколько миллиардов человек могло бы вписаться в естественные экологические циклы Земли при современном уровне технологий140.
По сути, постановка задачи и ее решение были сходны с результатами экспертов «Римского клуба».
Позже задача об объективных пределах численности мирового населения, исходя из тех или иных граничных условий и ограничений, ставилась неоднократно и сегодня находится в фокусе интересов научного сообщества. В частности, получила широкий резонанс модель роста населения Земли, выполненная группой академика С. П. Капицы141, исследования академика К. Я. Кондратьева142.
Первые теоретические оценки максимального населения Земли восходят еще к А. Левенгуку (1679 г.), однако большинство из них опубликовано в XX веке, когда человечество подошло к объективным пределам экономического и демографического роста. При этом разброс оценок составляет от 1 до 1000 миллиардов человек, хотя наиболее реалистичные оценки современных исследователей находятся в пределах от 2 до 20 млрд человек.
Большинство этих оценок основано на математических моделях, экстраполирующих кривую роста населения на основе региональной динамики плотности населения, прогноза доступности водных и земельных ресурсов, оценки урожайности сельскохозяйственных угодий и других экологических и экономических показателях.
Так, известная модель американского демографа Дж. Коэна из Рокфеллеровского университета прогнозирует изменение численности населения, исходя из разницы между реальной и предельно допустимой плотности населения, умноженной на некую константу, названную «коэффициентом Мальтуса». При этом сама предельная численность населения Земли – human carrying capacity – функция целого ряда разнокачественных параметров, включая сугубо субъективные – такие как инвестиции, экономический климат, определяющие экономическую возможность внедрения необходимых технологий143.
Так, население может инвестировать ресурсы в устойчивое развитие, либо, напротив, уже сегодня израсходовать критически важные ресурсы, необходимые будущим поколениям, что повлияет на предельную численность человечества как будущую, так и настоящую. Характерно, что либерализация экономики, ориентируя бизнес на сегодняшнюю прибыль («эффективность» как доходность), толкает капитал на заимствование у будущего.
Таким образом, глобальный ресурсно-демографический кризис – не «выдумка неомальтузианцев», а объективная составляющая глобального системного кризиса, актуальность которого подтверждают не только научные выкладки, но и вполне реальные экономические тренды, отражающие нарастание дефицита как природных ресурсов, так и нарастающее перенаселение.
Более того, именно ресурсно-демографический кризис является первичной причиной, порождающей кризисные и катастрофические явления в экономике. На фактор первичности физической основы экономики, накладывающей на рыночную действительность материальные ограничения, указывают такие сторонники физического подхода к экономике, как Л. Ларуш144 и П. Г. Кузнецов145.
Неотвратимое нарастание объективной составляющей мирового системного кризиса неизбежно порождает его субъективные проявления в форме противоборства акторов глобального процесса, вовлекаемых в борьбу за ограниченные ресурсы уже не столько стремлением к выгоде и господству, сколько необходимостью самосохранения.
Объективная проблема физического дефицита ресурсов и плотности населения порождает субъективный процесс передела экономических и социальных издержек и рисков глобального кризиса, принимающий форму нарастающей конкуренции и противоборства субъектов глобализации.
При этом угрозу представляет как само ограничение доступа к критически важным ресурсам, так и процесс противоборства за их передел.
Очевидно, что необходимость раздела квот на выживание в условиях их явного дефицита (численность населения Земли при устойчивом развитии оценивается величиной от одного до пяти-шести миллиардов человек), «диалог цивилизаций» в лучшем случае превращается в «холодную войну» цивилизаций и других субъектов глобализации с широчайшим использованием всех доступных видов противоборства146.
Следует отметить возникновение качественно новых форм противоборства за ресурсы и «жизненное пространство», таких как миграционная экспансия периферии, использующая внутренние социальные уязвимости стран «ядра» и самой либеральной идеологии, игнорирующей вопросы этничности и идентичности, но не способной «отменить» их объективное существование.
В результате глобализация, как качественно новая форма взаимодействия социальных субъектов, ведет к переходу противоречий в новые социальные формы, качественно отличные от форм индустриальной эпохи.
1.2. Атрибуты глобализации
Господствующий в глобалистике экономический детерминизм игнорирует собственно социальное бытие исторического развития, субъектами которого являются не экономические субъекты и не отдельные индивиды, а социальные группы и социальные структуры.
Между тем стимулом, результатом и мерой исторических процессов были и будут не макроэкономические показатели, а именно социально-групповые процессы и изменения. В то же время макроэкономические параметры являются важными, но далеко не единственными индикаторами собственно социальных изменений.
Известные списки «глобальных проблем» и «глобальных угроз» фиксируются на природно-ресурсных ограничениях роста экономики и народонаселения, но в то же время как глобальные социальные проблемы в этих перечнях отсутствуют.
В рамках экономического мышления, редуцирующего глобализацию к экономике и внешней политике, социальные механизмы глобализации, включая вызовы и угрозы именно социального порядка, не изучаются и даже не осознаются в должной мере, воспринимаясь либо как наследие индустриализма, либо как преходящие «болезни роста», либо как «историческая неизбежность», целенаправленное изменение которой «бесполезно».
В результате недооценки социальных форм развития, с характерной для них сложностью и многомерностью, известные списки «глобальных проблем» и «глобальных угроз» фиксируются в основном на природно-ресурсных ограничениях роста экономики и народонаселения, в то время как глобальные социальные проблемы неэкономического порядка, в частности, этнокультурная фрагментация крупных системообразующих общностей, в этих перечнях отсутствуют.
Для более детального определения глобализации, как качественно новой социально-исторической реальности, следует выделить ее основные качественные отличия, атрибуты глобализации.
Ряд атрибутов глобализации достаточно общеизвестен147:
– Качественное снижение барьеров между локальными социумами, превращение локальных обществ в открытые социальные системы.
– Тотальность глобализации, ее системный характер, охватывающий все сферы общественной жизни.
– Ресурсно-демографический кризис как результат достижения человечеством физически и экологически детерминированных пределов экономического и демографического роста.
– Качественное ускорение социальных процессов, порождающее проблему неуправляемости и, соответственно, неустойчивости развития.
– Становление глобального цифрового пространства как качественно новой, внепространственной социальной реальности, значение которой все более сопоставимо с ролью физического пространства и объективной физической реальности.
– Кризис национального государства. Деактуализация гражданских наций и государственных институтов предшествующей индустриальной эпохи.
Из других атрибутивных особенностей глобализации, не сформулированных в явном виде и не обоснованных другими авторами, следует указать:
– Преобладание процессов дивергенции и дифференциации, связанных с распадом, фрагментацией и дифференциацией локальных социумов. Вынужденная адаптация социальных общностей и структур к новому, безбарьерному и прозрачному, но именно поэтому более конкурентному и нестабильному миру, вынуждает их усиливать собственные барьерные и защитные функции.
– Актуализация этнических и религиозных общностей и соответствующих форм идентичности и массового сознания, как наиболее значимое проявление процессов социальной дивергенции, дифференциации, фрагментации и конкуренции.
– Многосубъектность глобализации, то есть не только наличие, но и господство в ней сильнейшей субъективной составляющей, отражающей жизненно важные интересы противоборствующих социальных субъектов, конкурирующих за все более дефицитные мировые ресурсы во всех сферах и измерениях. Глобальное единство мира проявляется в глобальном противоборстве растущего круга социальных субъектов, с необходимостью вовлекаемых в глобальную социальную и экономическую среду. Сущностью и содержанием глобального единства человечества становится эскалация все более многостороннего и многопланового конфликта: глобальное противоборство объединяет противников в единую систему гораздо быстрее и теснее, чем глобальный мир.
– Мультикризисный характер глобализации, как системы взаимовлияющих и взаимоусиливающих кризисов и катастроф, порожденную не столько ресурсными «пределами роста», сколько неконтролируемым ростом всеобщей связности.
– Социальный регресс, приобретающий системный, всеобщий характер. Исчерпание ресурсов и резервов экономического, технического и социального прогресса, характерного для XIX—XX веков, объективно ведет к социальному регрессу. Он проявляется не только и не столько в отбрасывании отдельных стран и регионов на периферию мирового развития, сколько в десоциализации громадных масс людей, отчуждаемых и отстраняемых от материального производства, социального развития и социальных лифтов.
Рассмотрим отдельные атрибуты глобализации более подробно.
Безусловно, важнейшей, наиболее очевидной особенностью, атрибутом глобализации является качественное снижение пространственных, политических и иных барьеров, еще недавно разделявших локальные социумы, возникновение глобального социального пространства – что далеко не означает слияния населения Земли в единую, культурно усредненную общность.
Сложность глобализации как предмета научных исследований не только в ее междисциплинарности, но и в стоящей за этим системности, несводимости феномена к сумме слагаемых и к отдельным научным дисциплинам, в терминах которых ее обычно определяют.
Таким образом, тотальность глобализации, ее системный характер, охватывающий все сферы общественной жизни, также является атрибутом глобализации.
Объективной предпосылкой глобального кризиса стал глобальный ресурсно-демографический кризис, как результат достижения человечеством физически и экологически ограниченных пределов экономического и демографического роста.
Объективная ограниченность мировых природных ресурсов и формирование вертикальной структуры мир-системы, распадающейся на «ядро» и «периферию» как в пространственном, так и в социальном плане («бунт элит», размывание и десоциализация «среднего класса»). Это ведет к нарастанию неравномерности развития во всех сферах жизни, как на глобальном, так и на локальном уровне. Нарастание неравномерности, включая социальную дифференциацию, является как причиной, так и результатом нарастания конкуренции за все виды ресурсов.
Мировая экономическая система состоит из принципиально неравнозначных взаимодействующих компонентов, которыми являются «ядро» и «периферия». «Ядро» мировой экономической системы (развитые капиталистические страны) – это зона, приобретающая при экономическом обмене часть прибыли, а периферия – зона, теряющая часть прибыли. Эти компоненты окончательно оформились в XX веке.
При этом за последние два века для 20% населения Земли, т. е. для жителей «ядра» или «золотого миллиарда», среднедушевой доход в реальном исчислении вырос приблизительно в 50 раз. В то же время для 80% жителей он вырос в лучшем случае в 3—5 раз, а в некоторых случаях фактически остался на уровне средневековья или даже понизился, по сравнению с тем, что было до возникновения мировой экономической системы148.
Помимо «ядра» и «периферии», в системе часто выделяется и третья зона – т. н. «полупериферия» – наиболее подвижный элемент. Ее наличие – своего рода константа, а положение в ней отдельного государства – переменная, обусловленная острой и непрекращающейся конкурентной борьбой.
Впрочем, конкурентная борьба за место в вертикальной структуре ведется также и внутри «ядра» (борьба между развитыми странами за гегемонию), и среди периферийных государств (борьба за вхождение в полупериферию в надежде со временем войти в ядро мировой экономической системы). Впрочем, для последних эта борьба во многом бесперспективна, так как «ядро» достигло своих возможных пределов роста в результате возможного расширения борьбы за монополии.
Впрочем, сегодня набирает темп другой путь включения социальной периферии мировой системы в состав «ядра» – миграционная экспансия (колонизация) глобальной периферии в государства «золотого миллиарда», переводящая старое противоречие между «ядром» и «периферией» в качественно новые формы.
Мировая экономическая система строилась именно по монополистическим законам, а происходящая в «ядре» острейшая борьба была конкурентной борьбой не столько за равный доступ, сколько именно за монопольный контроль над мировыми рынками, т. е. за раздел и передел сфер монопольного влияния.
Первоначально, в XVI—XVIII веках, это выражалось в борьбе за контроль над морскими коммуникациями и наиболее выгодными прибрежными торговыми пунктами в странах Востока и Нового Света, через которые шел интенсивный товарообмен с Европой. Затем, начиная с первой четверти XIX века, когда в Европе произошла «промышленная революция», началась ожесточенная борьба за продвижение дешевых европейских товаров на восточные рынки. Наконец, в последней трети XIX века страны «ядра» повели борьбу за окончательный раздел мира, коль скоро речь идет не только о рынках сбыта готовой продукции, но и об объектах экспорта капитала, т. е. объектах инвестиций.
Важнейшим инструментом в борьбе за мировое господство остается государство и его институты. Именно западноевропейское национальное государство, с начала Нового времени (т. е. эпохи функционирования мировой экономической системы) выражающее интересы торгово-предпринимательских кругов, сыграло решающую роль в процессе периферизации всего мира и создания различных уровней оплаты труда и уровня потребления, соответствующих трем основным зонам.
Наличие в «ядре» азиатской Японии, которая начала свое «восхождение» в последней трети XIX века, свидетельствует о том, что отношения между ядром и периферией не сводятся к антитезе «Запад-Восток» и «столкновению цивилизаций».
В то же время «освобождение» стран Азии, Африки и Латинской Америки от политической колониальной зависимости ничего принципиального в мировой экономической системе не изменило.
Силовое принуждение было необходимо для понижения статуса побежденного государства и включения жертвы экспансии в мировую экономическую систему в качестве источника сырья, рынка сбыта и объекта инвестиций.
К XXI веку, когда большинство стран периферии уже устойчиво функционировали в качестве таковых, потребность в силовом принуждении значительно сократилась вместе с расходами на эти акции, хотя далеко не «отпала», как полагают многие. Непосредственное военное принуждение, хотя и в новых формах, снижающих масштабы постоянного военного присутствия в странах периферии, сохранилось и будет сохраняться в обозримом будущем, на что указывают прецеденты Ирака, Афганистана, Ливии и др.
Весьма немалые финансовые и социальные издержки управления колониями с их примитивным материальным производством, не окупающим содержание колониальных администраций и силовых структур, уже после войны привели к распаду (а по ряду обоснованных мнений – к демонтажу сверху) крупнейших колониальных империй Европы и переводу бывших колоний в неоколониальный режим эксплуатации. Характерно, что после войны Великобритания сама предоставила сначала частичную автономию, а потом и номинальную политическую независимость своим колониям и протекторатам, тем самым переложив издержки управления и моральную ответственность за низкий уровень жизни населения с метрополии на администрации новых государств.
Таким образом, смена колониальной зависимости на неоколониальную оказалась не «освобождением», а одной из форм повышения доходности капитала путем «национализации издержек» (возложенных на правительства новых государств периферии) в сочетании с «приватизацией доходов» от наиболее рентабельных предприятий, оставшихся в собственности капитала стран «ядра».
Одновременно «деколонизация» стран мировой периферии, уложившаяся в исторически краткий срок с конца Второй мировой войны до середины 60-х годов, снизила политические противоречия между странами капиталистического «ядра» (вызвавших две мировых войны между державами «ядра»), предоставив капиталу равный доступ к рынкам бывших колоний.
Парадоксально, но именно деколонизация, снизив политические противоречия между странами «ядра», боровшихся за монопольный доступ к ресурсам и рынкам колоний, включенных в экономику метрополий, позволила им политически сблизиться (НАТО, ЕС, «семерка» и др.), сосредоточив силы на победе в «холодной войне» и сверх того – ускорить экономическую глобализацию.
Очевидно, что обретение номинальной независимости, т. е. изменение международно-правового статуса, той или иной территории в принципе не способно автоматически изменить ее положение в мировой экономической вертикали.
Сложившаяся глобальная система экономических элит, все более независимая от национальных правительств, удерживает ряд стран и элитных групп на периферии в положении вечных должников, что позволяет другим группам находиться в составе «ядра», повышая свой жизненный уровень за счет ресурсов периферии.
Характерно, что важным элементом процесса перманентной маргинализации геополитической периферии служит системная оппозиция, включая и так называемые «антисистемные движения», т. е. массовые протестные общественные движения, ориентированные на преодоление «отсталости» и повышение тем или иным способом жизненного уровня определенных групп населения. Это и различного рода рабочие движения в странах «ядра», коммунистические и национально-освободительные движения в странах третьего мира (под самыми различными лозунгами – от национальных до религиозно-фундаменталистских).
Совокупный итог их действий заключается в том, что внося локальное напряжение в систему в краткосрочной перспективе, они, в свою очередь, становятся ее стабилизирующим фактором, создавая легитимный повод для наращивания репрессивной системы и институтов тотального контроля за населением. Что, собственно говоря, и требуется для эффективного функционирования и снижения рисков глобальной экономической вертикали.
Неопределенность мирового развития в значительной степени усиливается тем, что, помимо старых центров силы, на первое место в мировой экономической вертикали уверенно выходит Китай, совмещающий функции цивилизационно-культурного, экономического, индустриального и силового центра силы.
Еще один атрибут глобализации, тесно связанный с ростом конфликтности и дифференциации, – качественное ускорение социальных процессов, порождающее проблему неуправляемости и, соответственно, неустойчивости развития.
Неуклонное нарастание скорости социальных процессов все чаще опережает их анализ, изучение и, соответственно, целенаправленное регулирование. Дополнительный фактор снижения управляемости – ограниченность во времени управляющего воздействия (в частности, денежных потоков), ограничивающего объемы регулирующих воздействий.
Еще одним общепризнанным атрибутом глобализации стало становление глобального цифрового пространства, как качественно новой, внепространственной социальной реальности, значение которой все более сопоставимо с ролью физического пространства и объективной физической реальности.
Включая в себя и интегрируя в неразрывное единство средства связи (коммуникации), хранения и распространения информации (электронные СМИ), электронного документооборота и электронной торговли (электронные деньги), пространственной навигации, цифровая среда стала четвертым пространственным измерением, непосредственно и мгновенно связывающим людей, находящихся любых точках планеты.
Такое изменение топологии социального пространства, де-факто ставшего четырехмерным, привело, в частности, к исторически мгновенному глобальному распространению виртуальных социальных сетей, как качественно новой формы социальных групп, отношения в которых опосредованы цифровым пространством.
Другим следствием возникновения цифрового пространства, непосредственно интегрированного с социальной средой, стало качественное ускорение социальных процессов, скорость которых отныне не ограничивается скоростью физических перемещений и пространственным фактором.
Глобальная информатизация за каких-нибудь двадцать лет превратила земной шар в «мировую деревню», где каждый потенциально связан с любой точкой мира и имеет доступ к недоступным ранее объемам информации. Тем не менее, надо отметить, что это явление не сопровождается адекватным осознанием весьма весомых негативных социальных последствий цифровой глобализации и воспринимается через розовые очки рекламы IT-индустрии.
Так, «цифровое» ускорение социальных коммуникаций и социальных процессов, утрачивающих пространственные ограничения, стало причиной появления новых видов социальной неустойчивости и дестабилизации, так как ускоряются в первую очередь деструктивные, катастрофические социальные процессы, не требующие затрат времени и ресурсов.
С другой стороны, цифровая среда и опосредованные ей человеко-машинные социальные сети порождают и качественно новый уровень целенаправленного и централизованного вмешательства политических субъектов в жизнь общества и отдельных индивидов, что означает становление новых технологий альтернативной власти и новых властных субъектов. Многосубъектность, анонимность и неявный характер «цифровой власти», действующей через цифровую среду, порождают и новые виды социальных угроз.
Все большее количество социальных трансакций и отношений опосредуется цифровой средой, вытесняющей, заменяющей и трансформирующей весь комплекс социальных отношений и институтов в обход не только обычной социальной практики, но и правовых процедур.
В результате тотальной компьютеризации возникла качественно новая человеко-машинная социальная среда, в которой отдельный индивид занимает все более зависимое, неравноправное, манипулируемое положение.
На примере «цифровой глобализации» видно, что реальная глобализация не исчерпывается процессами интеграции и конвергенции, сопровождающими становление глобального рынка и глобальной экономики. Выходя за рамки экономики, в терминах которой определялась первоначально, глобализация начинает принимать всеобщий характер, порождая широкий круг разнокачественных социальных процессов, проблем и угроз, затрагивающих ключевые социальные структуры общества.
Возникает парадоксальная ситуация, когда экономическая и технологическая глобализация находится в фокусе общественного внимания, но ведущие социальные тенденции глобализации все еще не осознаны научным сообществом как объективные закономерности развития. Соответственно, не полностью выявлены атрибуты глобализации, составляющие ее неотъемлемую сущность.
Следующий атрибут глобализации – ее принципиальная многосубъектность, то есть не только наличие, но и господство в ней сильнейших субъективной и идеологической составляющих, отражающих жизненно важные интересы противоборствующих субъектов мирового развития, конкурирующих за все более дефицитные мировые ресурсы во всех сферах и измерениях.