- -
- 100%
- +
— Вы… вы негодяй, маркиз! — выдохнула я, хватаясь за спинку кресла.
— Куплю вам новое, — отозвался он с ледяным спокойствием.
— О, не стоит утруждаться. Приберегите ваши деньги для той, что ждёт вас по ту сторону Темзы.
Лицо его дрогнуло. Я попала в цель — каждое упоминание о любовнице выводило его из равновесия, хоть он и пытался это скрыть. Но я не успела насладиться победой: путь к двери был отрезан.
Я шагнула вперёд и изо всех сил толкнула его.
Маркиз не устоял — но, падая, схватил меня за руку и увлёк за собой. Мы рухнули на пол в путанице юбок, камзолов и обрывков шнуровки. Я оказалась придавлена его тяжестью, задыхаясь, не в силах пошевелиться. Письмо отлетело в сторону и лежало теперь в паре шагов от нас, недосягаемое, как сундук с сокровищами.
Мы встретились взглядами.
И между нами что-то вспыхнуло.
Ни он, ни я не отвели глаз. В его зрачках, тёмных и расширенных, я прочла не только злость — там было что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Азарт? Любопытство? Его дыхание — горячее, сбивчивое — коснулось моей щеки, и я вдруг осознала, как близко он находится. Ближе, чем должен быть муж, который меня презирает. Ближе, чем кто-либо за все эти долгие недели.
— Оно моё, — прошептала я, но голос предательски дрогнул.
— Дорогая супруга, — выдохнул он мне в самое ухо, и от этого шёпота по спине побежали мурашки, — вы каждый день испытываете моё терпение самыми изощрёнными способами. И с каждым днём мне всё труднее сдерживать слово не применять к вам силу.
Я извернулась, пытаясь высвободиться, и наши лица оказались совсем рядом. На одно безумное мгновение мне показалось, что он сейчас… Но он лишь сжал моё запястье, не давая дотянуться до письма, и замер, глядя на меня с непонятным выражением.
Мы замерли. Его пальцы всё ещё держали мою руку. Моё плечо упиралось в его грудь, и я чувствовала сквозь ткань камзола, как колотится его сердце — или это моё собственное? Борьба, начавшаяся как яростная стычка, вдруг обернулась чем-то иным — пугающе тихим и напряжённым.
— Довольно, — вдруг произнесла и голос мой прозвучал глухо. — Я прочту письмо.
Он медленно разжал пальцы — не сразу, будто нехотя. Я подтянулась, схватила конверт, сломала печать. Строчки заплясали перед глазами.
"Моей дражайшей подруге, ныне маркизе Уинчестер, Еве Шарлотте."
Милая Ева,
Пишу в великой спешке, ибо весть о твоём замужестве настигла меня лишь вчерашним утром, и я до сих пор не могу оправиться от изумления. Ты вышла замуж — и не прислала мне даже коротенькой записки! Я была уязвлена до глубины души и, признаюсь, едва не швырнула в камин свою вышивку, над которой корпела вторую неделю. Но леди Деверё, моя дражайшая матушка, напомнила мне, что гневаться на подругу — последнее дело, и я сменила гнев на милость.
Однако же тебе придётся загладить свою вину. Нынче вечером у лорда и леди Сент-Клер намечается бал, и я намерена на нём блистать — а ты, как почтенная замужняя дама, будешь моей спутницей и опорой. Не спорь! Я уже велела заложить карету и заеду за тобой, как только пробьёт семь. Отказы не принимаются.
Скажу по секрету: я сгораю от любопытства поглядеть на твоего маркиза. В Лондоне о нём ходит столько толков, что голова идёт кругом. Говорят, он молод и хорош собой — стало быть, тебе повезло куда больше, чем нам пророчили. Обо всём остальном поведаешь мне при встрече, и дай слово, что не утаишь ни единой подробности.
Не заставляй меня ждать. Я уже в нетерпении.
Остаюсь твоей любящей и верной подругой,
"Оливия Деверё"
Я перечитала письмо, опуская детали про маркиза который хорош собой. Чувствуя, как внутри разгорается слабая, но ощутимая искра надежды. Бал. Выезд. Несколько часов вне этих стен. И Оливия — кто бы она ни была, — кажется, считает меня подругой. Это ли не повод ухватиться за возможность?
Я повернула голову, ожидая, что маркиз наконец поднимется и прекратит это безобразие. Но он по-прежнему смотрел на меня — тяжёлым, задумчивым взглядом, в котором не осталось и следа прежней ярости. Что-то изменилось. Что-то, чего я пока не понимала.
— Что? — спросила я, не выдержав.
— Мышь, — медленно произнёс он, и в голосе его прозвучала странная смесь раздражения и невольного изумления, — оказалась куда строптивее, чем я полагал. И куда…
Он осёкся, не закончив фразы, резко поднялся на ноги и, не взглянув на меня больше, вышел из комнаты.
Я осталась сидеть на полу посреди обрывков шнуровки и смятого подола, сжимая в руке письмо. Сердце колотилось где-то в горле. Что это было?
С наступлением вечера я начала готовиться к балу с тем тщанием, на какое только была способна женщина, запертая в чужом времени и чужом теле. В шкафу отыскалось платье из серебряной парчи — тяжёлое, роскошное, расшитое мелким жемчугом по лифу. Спасибо отцу Евы: прежде чем отправить дочь в дом мужа, он расстарался с гардеробом, словно пытаясь возместить отсутствие приданого хотя бы тканями. Я провела ладонью по прохладному шёлку подкладки и впервые за долгое время почувствовала нечто похожее на предвкушение.
С косметикой вышло сложнее. Миссис Хиггинс простодушно посоветовала заглянуть к аптекарю на Флит-стрит — там, по её словам, продавались белила и румяна самого лучшего качества. Я едва не рассмеялась ей в лицо, но вовремя прикусила язык. Свинцовые белила. Ртутные румяна. Мышьяк в пудре. О да, я помнила состав косметики XVI века — и не собиралась травиться ради моды. Единственное, что я себе позволила, — помаду с ароматом малины, которую миссис Хиггинс принесла откуда-то из собственных запасов. Она пахла детством и пирогами, и я решила, что немного цвета на губах мне не повредит.
Я отошла от зеркала, расправила плечи и перевела дух. Сейчас за мной заедет Оливия. Кем бы она ни была, она — мой пропуск из этой позолоченной клетки. Хотя бы на один вечер.
Я услышала стук в дверь и уже открыла рот, чтобы ответить, но дверь распахнулась прежде, чем я успела произнести хоть слово.
На пороге стоял он.
Маркиз замер, окидывая меня взглядом — от жемчуга в волосах до носков расшитых туфель. Медленно. Тщательно. Так, словно перед ним была не жена, а внезапно обнаружившаяся в доме контрабанда.
— Ты зря так вырядилась, — произнёс он с усмешкой, от которой у меня свело челюсть.
Я промолчала. Сделала вид, что его здесь нет, что он — пустое место, тень, сквозняк. Поправила выбившийся локон и направилась к двери, стараясь обойти его, как обходят лужу.
— Ты оглохла, женушка? — поинтересовался он тем самым бархатным голосом, в котором насмешка звучала громче слов.
Я не ответила. Ещё шаг.
Его пальцы сомкнулись на моём запястье — не грубо, но крепко. Так, что не вырвешься.
— Ты никуда не идёшь.
— Отчего же? — я наконец подняла на него глаза. — Я приглашена. Леди Оливия просила меня сопровождать её. Это почтенный дом, и отказ будет выглядеть оскорблением.
— Мне нет дела до леди Деверё и её обид, — отрезал он. — Ты останешься здесь.
— Должна быть причина, — я старалась говорить ровно, как на переговорах. — Вы не можете удерживать меня без объяснений.
— Причина? — он склонил голову к плечу, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное. — Изволь. Ты — моя жена. И ты будешь делать то, что я велю.
— Это не причина. Это произвол.
— А других мне и не надобно.
Он развернулся и вышел — стремительно, так что полы камзола взметнулись. Я не сразу поняла, что случилось. Лишь когда дверь захлопнулась и в замке повернулся ключ, до меня дошло.
Я бросилась следом, схватилась за ручку, рванула.
— Откройте! — голос сорвался в крик. — Откройте дверь немедленно!
— Я уже сказал: ты никуда не пойдёшь, — раздался с той стороны его голос, глухой и спокойный.
— Вы не имеете права! — я ударила ладонью по дереву.
— Это право я приобрёл в тот день, когда женился на тебе. — в его тоне не было ни злости, ни злорадства — только усталая непреклонность человека, который не привык к тому, чтобы его распоряжения оспаривали. — Ты останешься здесь. Смирись.
Шаги затихли вдали. Я прижалась лбом к двери и зажмурилась, считая до десяти — старый приём, который всегда помогал мне не наговорить лишнего на совете директоров. Не помогло. Злость душила, жгла изнутри, требовала выхода.
Так вот как это будет? Сиди, мышь, в углу. Не смей перечить. Не смей хотеть. Не смей дышать, если хозяин не позволил.
Ну уж нет.
Я открыла глаза и осмотрела комнату. Окно. Высокое, со старыми деревянными ставнями, но достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек. Я выглянула наружу: до земли футов двадцать, не меньше. Стена увита плющом — старым, с крепкими, почти одеревеневшими стеблями.
В голове мелькнула картинка: Рапунцель, коса, башня. У меня не было ни косы, ни башни. Но было несколько простыней и твёрдое намерение не оставаться в этой клетке ни минутой дольше.
Я лихорадочно связывала простыни, натягивая узлы так, что пальцы сводило судорогой. Хорошо, что миссис Хиггинс не поскупилась на бельё. Я обмотала ножку кровати, проверила крепление — держит. Толкнула ставни, впуская в комнату ледяной ночной воздух, и взялась за свою импровизированную верёвку.
Не позволяя себе думать о том, что делаю, шагнула в пустоту.
Первые несколько футов я спускалась сравнительно легко — мышцы ещё слушались, адреналин глушил боль в ладонях. Но к середине стены пальцы начали неметь, плечи задрожали от напряжения, а подол платья, будь он проклят, всё время норовил зацепиться за стебли плюща.
— Чёрт побери, — прошипела я, скользнув вниз фута на три быстрее, чем рассчитывала, и едва не вскрикнула. — В кин это выглядело куда изящнее. И куда легче.
Стена кончилась неожиданно — ещё один рывок, и мои ноги коснулись земли. Я пошатнулась, схватилась за куст, оцарапав руку, но устояла. Платье помялось, а некогда изящная причёска превратилась в воронье гнездо. Но я была на свободе.
Вокруг никого. Только ледяной ветер забирался под тонкую ткань, заставляя дрожать. Где-то вдалеке раздался стук копыт и скрип колёс по мостовой.
Карета.
Подхватив юбки, я побежала — так быстро, как позволяли эти чёртовы нижние слои ткани, в которых можно было увязнуть, словно в сугробе. Из-под ног летела грязь, но я неслась, как безумная, пока впереди не показалась тёмная карета с зажжёнными фонарями.
Я рванула дверцу, взлетела внутрь и захлопнула её за собой.
На сиденье, прижимая к груди меховую шаль, сидела молодая девушка. Огромные голубые глаза, светлые локоны, выбившиеся из-под капюшона.
— Ева?! — ахнула она, разглядывая меня так, словно я свалилась с Луны. — Пресвятая Дева, на кого ты похожа! Ты вся в грязи, что с платьем, а причёска… Ты что, дралась?
— Дралась, — подтвердила я, переводя дыхание. — С собственным мужем. И, кажется, проиграла по очкам.
Я выглянула за шторку. По дорожке к карете торопился мистер Хиггинс — его высокая фигура была отчётливо видна в свете фонарей.
— Сейчас он скажет, что я не могу тебя сопровождать, — зашептала я, поворачиваясь к Оливии. — Ты кивнёшь, примешь это и уедешь. Поняла?
— Что происходит? — прошипела она в ответ, но я уже оценила размеры кареты. Крошечная. Платье Оливии — светлое, заметное. Единственное тёмное пятно — её юбки.
— Потом объясню. Сиди тихо.
За секунду до того, как дверца распахнулась, я нырнула под её юбку, зажмурилась и перестала дышать.
— Миледи, — раздался низкий голос мистера Хиггинса.
— Графиня Деверё, — холодно поправила Оливия, и я мысленно поставила ей высший балл за выдержку.
— Ваша милость, маркиз Уинчестер просил передать, что его супруга не сможет вас сопровождать. Ей нездоровится.
Лгун. Бессовестный, бесстыжий лгун. Но не Хиггинс — Хиггинс лишь исполнял приказ. Лгал тот, кто отдал ему этот приказ.
— Как печально, — произнесла Оливия, и в её голосе прозвучало такое искреннее огорчение, что я чуть не высунулась из-под юбки. — Надеюсь, с леди Уинчестер всё обойдётся. Передайте ей мои самые тёплые пожелания скорейшего выздоровления. Я непременно навещу её в другой раз.
Дверца закрылась. Карета качнулась и тронулась с места. Я выждала ещё несколько секунд и выбралась из своего укрытия, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок волосы.
Оливия смотрела на меня в упор — брови нахмурены, губы поджаты.
— Что ты вытворила? — спросила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — И, во имя всего святого, почему ты пахнешь травой?
— Ничего особенного, — ответила я, пожав плечами. — Просто мой муж не горел желанием меня отпускать. А я не горела желанием оставаться.
Оливия нахмурилась сильнее.
— Так он тебя запер?
— Запер. На ключ.
— И ты…
— Вылезла в окно. По простыням.
Повисла пауза. Оливия моргнула раз, другой — а затем вдруг прыснула в кулак, и её глаза, только что полные праведного гнева, заискрились смехом.
— Ты безумная, — выдохнула она, давясь смехом. — Ты совершенно, непроходимо безумная. Вылезти в окно, точно воровка! А если бы ты сорвалась? А если бы тебя увидел кто-нибудь из слуг? Скандал был бы — на весь Лондон.
— Но не сорвалась же, — я пожала плечами, чувствуя, как и меня саму начинает разбирать смех. — И никто не увидел. Кажется.
— Кажется! — Оливия покачала головой. — Ну и муж тебе достался. Хотя, признаться, я ожидала, что он окажется похуже — по слухам, маркиз Уинчестер сущий дьявол.
— Слухи не врут, — буркнула я.
Оливия смерила меня долгим, оценивающим взглядом и вдруг улыбнулась — тепло, почти по-сестрински.
— Ладно. Раз уж ты проделала такой путь — от окна до моей кареты, — я просто обязана доставить тебя на бал. Но при одном условии.
— Каком?
— Ты расскажешь мне всё. Всё-всё. Начиная с помолвки и заканчивая твоим скандальным побегом. Идёт?
Я откинулась на спинку сиденья и впервые за этот сумасшедший вечер позволила себе расслабиться.
— Идёт.
9 глава
Ева
Если бы не обстоятельства, этот вечер мог бы стать волшебным. Я бы наслаждалась каждой деталью: мерцанием свечей в хрустальных люстрах, шелестом дорогих тканей, отражающимся в огромных зеркалах светом. Я бы чувствовала себя героиней старинного романа, попавшей в чарующую сказку. Но страх — липкий и холодный — не отпускал меня. Страх испортить что-то, сказать не то, сделать не так, выдать себя неверным жестом или словом.
Я заняла место у стены, откуда открывался вид на весь зал, и замерла, как изгнанник, которого на один вечер впустили на пиршество, где ему нет места. Дамы в нарядных платьях проплывали мимо, точно лебеди; джентльмены в камзолах, расшитых золотом и серебром, склонялись в поклонах. Их осанка, взгляды, улыбки кричали о том, что они принадлежат этому миру. А я — нет.
Я смотрела на них с жадностью исследователя. Вот как это было на самом деле. Не учебник, не музейная экспозиция, не костюмная драма с голливудским бюджетом — а живая, дышащая, пахнущая воском и мускусом реальность. Я будто смотрела документалку об Англии XVI века — только могла прикоснуться, услышать, вдохнуть. В иной ситуации я бы делала мысленные заметки: «менуэт танцуют медленнее, чем показывают в кино», «рукава у дам шире, чем на портретах», «мужчины ещё не носят париков — это будет позже, при Карле II». Но я не могла расслабиться. Потому что любой неверный шаг здесь мог стать последним.
Рядом порхала Оливия. Её радостное возбуждение оказалось заразительным: она танцевала с молодым человеком, смеясь и кокетничая, и её щёки раскраснелись, а глаза сияли. Я улыбалась, наблюдая за ней, и на мгновение позволила себе забыть обо всём.
— У кого-то нынче отменное настроение, — раздался знакомый голос слева.
Я обернулась. Ричард Дерби собственной персоной, в тёмно-синем камзоле, который удивительно шёл к его золотистым глазам. Он стоял прямо, как клинок, и глядел в зал — точнее, на Оливию.
— Вы не слишком-то походите на почтенную матрону, леди Уинчестер, — заметил он, бросив на меня короткий, но тёплый взгляд. — Скорее на военачальника, что обозревает поле битвы перед атакой.
Я чуть не рассмеялась, но сдержалась и ответила с лёгким поклоном:
— Кто бы мог подумать, лорд Дерби. Оказывается, из меня вышла замечательная дуэнья.
— С этим не поспоришь. — он обвёл зал взглядом и нахмурился: — А где же наш друг Итан? Я полагал застать его здесь. Надеялся перемолвиться словом.
Я замялась на долю секунды, старательно подбирая слова, чтобы не выдать себя произношением.
— Я здесь одна, лорд Дерби. Маркиз, должно быть, задерживается по неотложным делам.
Ричард бросил на меня взгляд, в котором промелькнуло сомнение — он явно что-то заподозрил, — но, как истинный джентльмен, не стал развивать тему.
— Что ж, — произнёс он с лёгким поклоном, — тогда будем веселиться без него. Леди Уинчестер, не окажете ли вы мне честь подарить этот танец?
Я улыбнулась — искренне, с облегчением.
— С превеликим удовольствием, лорд Дерби.
Мы танцевали. И это было восхитительно. Я не умела толком — движения, которым меня обучили за месяц, были угловаты и неуклюжи, — но Ричард вёл так легко и уверенно, что даже мои ошибки выглядели частью танца. А потом он принёс мне вина и принялся рассказывать об Итане. О том, как они вместе росли. О том, как мой муж однажды спас тонущего щенка из Темзы, рискуя собственной жизнью, — и никому об этом не рассказал. О том, как он вступился за несправедливо обвинённого слугу, хотя это стоило ему ссоры с собственным отцом.
Я слушала и не узнавала того, о ком он говорил. Преданный друг? Справедливый господин? Возможно. Но это был не тот человек, что запер меня на ключ. Не тот, что глядел на меня с холодным презрением. Я словно видела две половины одного портрета, которые отказывались складываться в целое.
Меня клонило в сон. Я не привыкла бодрствовать так поздно, и, когда усталость стала невыносимой, я отыскала Оливию и сказала, что нам пора.
Осматривая зал в поисках Ричарда, чтобы попрощаться, я заметила его в обществе молодой девушки и её матери. Он беседовал с ними с той же непринуждённой лёгкостью, что и со мной, и я на мгновение залюбовалась им. Он заметил меня, извинился перед дамами и подошёл.
— Лорд Дерби, — я улыбнулась, искренне и тепло. — Провести этот вечер в вашей компании было для меня и леди Деверё истинным удовольствием. Но нам пора.
— Для меня это было не меньшей радостью, леди Уинчестер. Надеюсь, это не последняя наша…
Он осёкся. Его взгляд изменился — стал жёстким, настороженным. Я проследила за ним и обернулась.
Лучше бы я этого не делала.
В зал вошёл Итан. И он был не один.
Под руку с ним шла женщина. Высокая, рыжеволосая, с точеной фигурой в платье цвета тёмного вина — таком дорогом, что одно оно, наверное, стоило годового дохода иного поместья. Но не платье приковало мой взгляд. А то, как мой муж смотрел на неё. Он склонился к ней, что-то прошептал на ухо — и она рассмеялась, запрокинув голову, а он улыбнулся в ответ. Тепло. Интимно. Так, как никогда не улыбался мне.
Это могла быть только она. Я знала это прежде, чем Ричард, тихо и сквозь зубы, выдохнул её имя. Я знала это по тому, как замерли несколько дам у соседней колонны, обмениваясь понимающими взглядами. Я знала это по тому, как у меня самой похолодело в груди — не от ревности, нет, от унижения.
Он пришёл на бал с любовницей. Открыто. На глазах у всего Лондона. В тот самый вечер, когда в зале находилась его законная жена. Это была не просто измена. Это была неслыханная, вызывающая дерзость — публичное оскорбление, которое невозможно было не заметить и невозможно замять.
— Это уже за гранью, — прорычал Ричард и шагнул вперёд, но я успела схватить его за рукав.
— Нет, Ричард. Прошу вас. Не здесь.
— Но, леди Уинчестер…
— Прошу. Не устраивайте сцену. Вы лишь навредите себе и мне.
Он замер, глядя на меня, и в его глазах боролись гнев и уважение к моему спокойствию. Я знала, почему он рвался заступиться. Ричард Дерби слыл человеком чести — не потому что кичился этим, а потому что всегда поступал по совести. Его любили и уважали в обществе не за титул, а за прямоту и справедливость. Об этом мне успла шепнуть Оливия. И сейчас он не мог молча смотреть, как его друг позорит собственную жену.
Но я не могла позволить ему вмешаться. Итан был в своём праве — по меркам этого века. А я… я была лишь мышью в его доме.
Итан заметил меня. Сначала замер — на одно короткое мгновение, в которое я прочла на его лице неверие. Он не ожидал увидеть меня здесь. Не ожидал, что запертая жена вырвется из клетки. А затем черты его лица отвердели. Он что-то быстро шепнул своей спутнице. Та скользнула по мне взглядом — оценивающим, насмешливым, — и неторопливо, с достоинством королевы, удалилась в другой конец зала.
Итан пересёк зал в несколько широких шагов и остановился передо мной. Его лицо было мрачным, как грозовая туча, но на губах играла натянутая, светская улыбка — для зрителей.
— Что ты здесь делаешь, сударыня? — произнёс он почти шёпотом, но от этого шёпота у меня по спине пробежал холод.
Я не успела ответить. Ричард шагнул вперёд и встал рядом со мной, плечом к плечу.
— Леди Уинчестер изволила сопровождать мисс Деверё, — произнёс он сдержанно, но в его голосе звенела сталь. — Я полагаю, это достаточный ответ на твой вопрос. А теперь ответь и ты, Итан: кого сопровождаешь ты?
Муж выдержал его взгляд. Натянутая улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнуло раздражение.
— Разумеется, я приехал за своей дражайшей супругой. Негоже замужней даме возвращаться домой без эскорта.
Ричард чуть склонил голову набок.
— Твоя забота о жене похвальна, друг мой. Жаль только, что она проявилась столь… неожиданно. Я было подумал, что ты явился сюда с другой леди, но, верно, ошибся. Обознался.
Итан стиснул зубы. В зале на нас уже оглядывались. Он не мог позволить себе ссору с человеком, которого общество уважало за прямоту и безупречную репутацию. Ричард был прав — и Итан это знал. Поэтому он лишь сдержанно поклонился.
— Твоя наблюдательность, как всегда, на высоте, Ричард. Но позволь мне самому позаботиться о моей жене. Ева, прошу тебя. Нам пора.
Он протянул мне руку. Я помедлила мгновение, потом вложила ладонь в его пальцы — холодные, жёсткие.
— Благодарю вас за приятный вечер, лорд Дерби, — произнесла я, тщательно выговаривая каждое слово. — Надеюсь, мы скоро увидимся вновь.
— Для меня это будет честью, леди Уинчестер. — Ричард поклонился, задержав мою руку на миг дольше, чем следовало, и бросил на Итана взгляд, который говорил яснее слов: «Я наблюдаю за тобой».
В карете воцарилось молчание. Оливия, не понимая до конца, что произошло, тревожно переводила взгляд с меня на маркиза и обратно. Итан молчал. Но его молчание было хуже любых слов. Оно звенело, давило, заполняло собой всё пространство.
Я знала: за побег и за это публичное унижение — ведь он наверняка винил в нём меня, не себя — придётся платить. Я не знала цену. Но готовилась к худшему.
И всё же, несмотря ни на что, я не жалела. Этот вечер дал мне больше, чем я могла надеяться. Я увидела, каким мой муж может быть — с другой женщиной. Я увидела, какова цена свободы в этом мире. И я поняла главное: я не сломаюсь. А дома — будь что будет.
Если бы я только знала, чем всё обернётся, ни за что не пошла бы на этот шаг. Никогда бы не сбежала. Не полезла бы в окно, даже если бы дом полыхал с четырёх сторон. Но прошлое не изменить, и теперь мне остаётся лишь одно — злость. Чистая, жгучая ненависть.
Сегодня я поняла: мой муж не просто безразличен ко мне — он способен переступить любую грань, если это отвечает его интересам. Всё, что для него важно, — это он сам. Его гордость. Его имя. Его драгоценная свобода, которую у него якобы отняли. А я? Я для него — пустое место. Досадная помеха, которую можно запереть в комнате и забыть.
Я сидела у камина, кутаясь в тонкий шёлковый халат, но тепло огня не могло растопить ледяной ком в груди. Я размышляла — холодно, почти аналитически: кем мне быть в этой истории? Жертвой или охотником? Оба варианта казались неверными, но оставаться бездействующей марионеткой я тоже не собиралась. Я строила бизнес с нуля. Я выживала в мужском мире. Неужели я не найду способа выжить здесь?
Три часа назад всё было иначе. Тогда я была загнанной добычей.
Итан молчал всю дорогу домой. Не произнёс ни единого слова, но его взгляд… В нём таилась гроза — та особенная, что наступает перед ударом молнии. Когда карета остановилась, мистер Хиггинс встретил нас у дверей. Он лишь скользнул по мне сочувствующим взглядом — и тут же отвёл глаза. Слуги всё знали. Разумеется, знали. Я воспользовалась моментом и рванула наверх, в свою комнату, захлопнула дверь и заперла её. Сердце колотилось в груди так, словно пыталось пробить рёбра.