Дата последнего дождя

— Именно это я хочу выяснить.

Тала открыла поле обращения. Вместо пустой строки появился список из двадцати семи вопросов.

«Подтвердить дату».

«Уточнить время».

«Получить перечень разрешённых действий последнего периода».

«Назначить хранителя имущества».

«Сократить посмертное хранение данных».

— Где вопрос о причине? — спросила она.

— Его нет.

— Я вижу, что нет. Почему?

— Потому что ответ может изменить поведение человека.

— Дата уже меняет поведение.

— «Предел» учитывает это изменение.

— Очень удобно. Машина отнимает у тебя воду, потом говорит, что предсказала жажду.

— Это сказала Кира, не машина.

— Значит, спросим машину.

Она выбрала пункт «Сообщить о неверных исходных данных». Появился новый список.

«Ошибка личности».

«Ошибка возраста».

«Ошибка медицинской записи».

«Ошибка местонахождения».

«Ошибка текущего назначения».

Тала нажала последнее. Система показала должность Мирона — переговорщик Керна — и предложила подтвердить или исправить.

— Она знает, что тебя отстранят?

— Знает.

— Тогда «текущее назначение» — не то.

Она вернулась назад и открыла медицинскую запись. Там можно было указать пропущенный диагноз, неверный препарат или ошибку измерения. У каждого пункта требовалось приложить заключение врача.

— А если ошибка в том, что случится завтра? — спросила Тала.

— Будущее нельзя приложить к форме.

— Но машина приложила его к твоему имени.

Она искала дальше. С каждым нажатием список становился уже, пока не приводил к подтверждению даты или отказу принять обращение. «Устав» не запрещал задавать вопросы вообще. Он разрешал только те, для которых заранее существовал ответ и действие после ответа.

— Здесь нет слова «почему», — сказала Тала.

— В законах его почти нигде нет.

— Люди отменили его?

— Люди устали убивать друг друга из-за разных ответов.

Мирон помнил рассказы о водных бунтах. В каждом поселении был свой суд, свой счёт потерь и своя причина открыть соседскую плотину. После третьей войны метрополия отдала распределение «Уставу». Машина вывела правила из миллионов исходов, закрепила их и больше не позволяла никому менять толкование в свою пользу. Так по крайней мере учили детей.

— Причина войны не в слове, — сказала Тала. — А в том, что кто-то хочет чужую воду.

— Слово помогало назвать это справедливостью.

— Теперь справедливостью называет машина.

Она выбрала «Иное медицинское несоответствие». Поле разрешало сто двадцать знаков.

Тала написала: «Входят ли ограничения воды, труда и лечения после прогноза в причины смерти, которую прогноз сообщает?»

Красная рамка появилась после слова «входят».

«Вопрос не соответствует форме сообщения о медицинском несоответствии».

Она убрала знак вопроса и превратила фразу в утверждение: «Ограничения после прогноза могут входить в причины смерти».

«Укажите номер медицинской записи».

— Какой номер у будущего? — спросила Тала.

Мирон отпил воду. Она была холоднее обычной: после проверки Рада велела промыть общие трубы, и в них пустили воду из нижнего слоя.

— Кира может создать запись.

— Тогда идём к Кире.

В медицинском блоке сидели девять человек с датой. Они пришли не лечиться. После публикации сведений о запасе каждый хотел узнать, изменился ли прогноз от полной нормы.

Кира стояла перед общим экраном и повторяла одно и то же:

— «Предел» не пересчитывает выданную дату. Новые данные используются только для людей без прогноза.

— Почему? — спросила Зоя.

— Система считает, что сообщение даты уже стало частью условий. Повторный расчёт создал бы новый набор условий и новую дату.

— Пусть создаёт.

— Закон запрещает менять окончательное медицинское предупреждение.

— Тогда это не предупреждение, — сказал Ос. — Это приказ явиться вовремя.

Кира сняла очки и протёрла их краем халата. Без стёкол она щурилась и выглядела старше.

— Я не могу отменить правило, — сказала она. — Могу проверить тело, воду, лекарства и работу. Если вижу опасность, лечу.

— На срок не дольше даты, — напомнил Ос.

— Пока да.

Люди разошлись неохотно. Зоя задержалась у Талы.

— Если найдёшь вопрос, спроси про всех, — сказала она. — Не только про дядю.

— Спрошу.

Когда дверь закрылась, Тала передала Кире экран.

— Нам нужна медицинская запись: ограничения после прогноза могут стать причиной смерти.

Кира прочла формулировку.

— Это не медицинская запись. Это гипотеза о расчёте.

— Вы вчера сами сказали, что «Предел» учитывает будущие решения «Устава».

— Сказала, что обновление содержит такие признаки. Я не видела полного расчёта.

— Потому что его не показывают?

— Потому что модель не выдаёт цепочку причин. Она сравнивает состояние человека с историями миллионов людей и сообщает итог.

Мирон посмотрел на шкаф с препаратами. На дверцах рядом с названиями теперь стояли маленькие даты. Система заранее убрала из доступа прогнозированных жителей упаковки, чей курс длился дольше остатка их жизни.

— Если вы запишете ограничение как опасность, форма примет вопрос? — спросил он.

— Может принять запись. Вопрос всё равно не примет.

— Запишите.

Кира надела очки.

— Мне нужны наблюдения.

— Сорок восемь человек вчера потеряли два литра.

— Совет вернул норму.

— На семь дней.

— Это административное решение, не симптом.

— Тогда измерьте симптом, — сказала Тала. — Давление, кровь, что вы там измеряете.

— У всех сорока восьми?

— У тех, кто согласится.

Кира открыла новый журнал. Попросила Мирона приложить ладонь к считывателю. Тот показал обезвоживание первой степени, хотя с утра он выпил полную норму. Ночь под землёй и разговоры сделали больше, чем вода успела исправить.

— Это не доказывает влияние правила, — сказала Кира.

— Но записывает его тело, — ответила Тала.

Кира добавила: «После автоматического сокращения нормы наблюдалось ухудшение водного баланса; причинная связь требует проверки». Запись получила номер.

Тала вставила его в форму. Красная рамка исчезла. На миг появилась зелёная полоса, потом экран вывел ответ:

«Медицинское несоответствие не установлено. Прогноз сформирован с учётом ожидаемых условий последнего периода».

— Ожидаемых кем? — спросила Тала.

Она написала вопрос в новом поле.

«Поле предназначено для номера записи».

— Вот и всё, — сказала Кира. — Мы доказали, что машина знает об ограничениях.

— Нет. Она доказала, что умеет повторять фразу.

Тала снова открыла список. Мирон смотрел на её пальцы и вспоминал другие руки на другом экране. Елена печатала медленнее. Перед каждым вопросом она отводила большой палец, будто давала фразе место появиться.

В первые годы Керна люди ещё могли обращаться к «Уставу» через переговорщика языка. Должность называлась нелепо — толкователь запроса, — хотя толкования закон уже не допускал. Человек переводил живую жалобу в набор допустимых признаков. Елена работала с ранним переводчиком, пока службу не закрыли после бунтов.

— Что? — спросила Тала.

— Ничего.

— Ты вспомнил.

— Вспомнил старую службу.

— Какую?

Кира подняла голову. Она тоже знала Елену, но только последние годы, когда та уже не работала с законами и учила детей различать сигналы атмосферных мачт.

— До закрытого списка был переводчик, — сказал Мирон. — Он принимал обычную речь и подбирал допустимый запрос.

— Значит, допустимый запрос существует.

— Не обязательно. Переводчик мог вернуть отказ другими словами.

— Где он?

— Закрыт лет пятнадцать назад.

— Где его копия?

— У метрополии.

Тала смотрела на него, ожидая продолжения.

— И? — спросила она.

— Что «и»?

— Ты никогда не говоришь сначала о недоступной копии, если нет доступной.

Кира кашлянула, пряча улыбку.

— Елена работала с испытательной версией, — сказал Мирон. — Возможно, в её архиве остались учебные записи.

— Возможно?

— Я не открывал рабочую часть после её смерти.

— Почему?

Слово прозвучало слишком точно.

Мирон посмотрел на имя Елены в своём браслете. Ночное предложение системы всё ещё ждало ответа: сохранить архив, сократить или назначить нового хранителя.

— Потому что это её работа, — сказал он.

— Она умерла девять лет назад.

— Поэтому и не надо в ней рыться.

Тала отступила от стола.

— Ты хранишь восемьсот тысяч литров, чужие подписи и программу, которая может задать нужный вопрос. И каждый раз называешь тайну уважением.

— Архив Елены не имеет отношения к воде.

— Теперь имеет.

— Нет.

— У пятидесяти трёх человек отнимают будущее, потому что машина не принимает слово «почему». Если у нас есть переводчик, он имеет отношение ко всем.

Кира тихо сказала:

— Сначала нужно понять, что там. Учебная запись может быть просто объяснением для студентов.

— Тогда откроем и поймём, — ответила Тала.

— Архив принадлежит Мирону.

— Архив принадлежал Елене.

— Она назначила его хранителем.

Тала повернулась к нему.

— Покажи хотя бы список файлов.

Мирон отказал.

Он ждал крика. Тала только забрала экран.

— Хорошо. Я найду другой путь.

— Через Раду?

— Через закон. Ты же всё ещё веришь, что умеешь им пользоваться.

Она ушла.

Кира сохранила медицинскую запись и закрыла журнал.

— Ты понимаешь, что она попросит доступ как родственница Елены?

— Елена ей не мать.

— Но была её опекуном четыре года. В семейном архиве могут быть права просмотра.

— Личных записей. Не рабочих.

— А ты уверен, что они разделены?

Мирон был уверен. Девять лет назад он сам выбрал режим конечного архива. Система собрала сообщения, голосовые заметки, домашние записи и рабочие материалы Елены в один запечатанный набор. Она предупреждала: некоторые старые ключи связаны с особенностями её голоса; раздельное извлечение может быть невозможно. Мирон выбрал хранить всё и не запускать разбор.

Так было проще думать, что он сохранил Елену целиком.

— Проверю дома, — сказал он.

— До того, как Тала приведёт Раду?

— Рада не может изъять семейный архив ради проверки воды.

— Вчера ты говорил, что она не найдёт полость за шесть часов.

Дом Елены и Мирона стоял у восточной стены. После её смерти Мирон закрыл маленькую комнату, где она работала, но остальные вещи постепенно исчезли в обычной жизни. Чашка разбилась. Куртку Тала перешила. Стул отдали в школу. Архив оставался последним предметом, который не старел.

Он лежал в стенном ящике размером с ладонь. Белая поверхность была без пыли: фильтр очищал её каждую ночь. Мирон приложил палец.

«Хранитель: Мирон Вей».

«Состояние архива: конечный, неизменяемый».

«Личные записи: 184 часа».

«Рабочие материалы: 61 час».

«Связанные ключи: 1».

Последняя строка раньше не показывалась на первом экране. Или Мирон не замечал.

Он открыл описание ключа.

«Переводчик свободного запроса. Испытательная настройка Е. Вей. Доступ прекращён решением Устава после водных беспорядков. Возможность извлечения зависит от сохранения голосового образца».

Ниже горело предупреждение:

«Извлечение связанного ключа необратимо изменит архив. Часть личных записей будет утрачена».

Мирон закрыл описание.

В комнате стало слышно, как по трубам идёт вода. Раньше этот шум успокаивал Елену. Она говорила, что дом с водой никогда не бывает пустым. Мирон раздражался: в трубах чаще был воздух, и он знал цену каждому часу шума.

На дверном проёме появилась золотая полоска.

— Я стучала, — сказала Рада.

Она не входила. За её плечом стояла Тала.

— Быстро, — сказал Мирон.

— Форма семейного доступа заняла минуту, — ответила Тала. — Отказ пришёл сразу. Я подала жалобу на невозможность проверить данные, влияющие на жизнь опекаемого родственника.

— Я не твой опекаемый.

— После прогноза я указана временной хранительницей твоего дома. Ты вчера подтвердил.

Мирон вспомнил первое утро. Среди десятков окон он нажал согласие, лишь бы открыть медицинскую запись.

— Это не даёт тебе права на архив Елены.

— Поэтому пришла Рада, — сказала Тала.

Рада подняла обе руки, показывая, что не разворачивает мандат.

— Я не требую архив. Жалоба касается возможного инструмента обращения к «Уставу». Мне нужно установить, существует ли он.

— Вы уже знаете, что существует.

— От Талы. Теперь спрашиваю хранителя.

— Существует учебная настройка.

— Действующая?

— Не знаю.

— Можно проверить без извлечения?

Мирон взглянул на закрытый экран.

— Можно просмотреть рабочие записи.

— Тогда просмотрите. Я останусь за дверью.

— Очень деликатно.

— Я умею отличать полномочие от любопытства.

Тала села на пол у стены. Рада осталась стоять в коридоре. Мирон мог закрыть дверь и отказать обеим. Тогда жалоба уйдёт в «Устав», который ответит одной из заранее написанных фраз. Рада получит право проверить ключ как часть возможного пересмотра исходных данных. Тайна проживёт несколько часов и станет выглядеть ещё хуже.

Он вернулся к ящику и выбрал рабочие материалы.

Архив предупредил, что воспроизведение не создаёт нового ответа Елены. Это были сохранённые записи, а не человек. Мирон подтвердил.

На стене появилась дата пятнадцатилетней давности. Голос Елены прозвучал чуть тише, чем он помнил:

— Испытание триста восемьдесят два. Жалоба жителя: «Почему нижний квартал получает воду позже верхнего?» Закрытый список принимает только запрос о времени выдачи. Свободный переводчик выделяет не время, а неравенство давления. Предлагаемый допустимый вопрос: «Различаются ли подтверждённые условия выдачи для двух адресов при одинаковом праве?»

Запись остановилась.

Тала поднялась.

— Он не отвечает на «почему». Он превращает его в сравнение условий.

Мирон включил следующую.

Елена разбирала просьбу женщины, которой отказали в месте на транспорт. Потом спор о наследстве водной доли. Потом вопрос рабочего: почему опасную смену назначают одному и тому же сектору. Каждый раз переводчик убирал обвинение, но сохранял различие, которое можно было проверить.

— Найди «Предел», — сказала Тала.

— Эти записи старше системы прогнозов.

— Найди «будущие условия».

Мирон открыл поиск. Архив попросил голосовой образец Елены для доступа к смысловому указателю. Использование образца было безопасным: оно не извлекало ключ. Он разрешил.

На стене появилась одна запись без даты. Елена говорила не для испытания, а кому-то лично:

— Если закон когда-нибудь начнёт учитывать собственное исполнение как исходное условие, обычного списка не хватит. Человек сможет спросить только о результате, но не о том, создал ли закон этот результат сам. Свободный запрос должен сравнить два набора условий: с исполнением правила и без него. Иначе точность станет оправданием причины.

Запись оборвалась на вдохе.

В коридоре Рада перестала стоять неподвижно. Она шагнула ближе, но порог не переступила.

— Повторите, — сказала она.

Мирон повторил.

— Это рабочая гипотеза, — сказал он. — Не доказательство.

— Но она описывает именно наш случай, — ответила Тала.

— Она описывает опасность любого закона, который предсказывает последствия.

— «Устав» не предсказывает, — сказала Рада. — Он исполняет.

— Теперь «Предел» предсказывает то, что «Устав» исполнит.

Рада посмотрела на архивный ящик.

— Ключ можно запустить?

— Только извлечь.

— Что это значит?

Мирон вывел предупреждение на стену.

Тала прочла первой:

— Часть личных записей будет утрачена. Какая часть?

— Не указано.

— Ключ спрятан в голосовом образце?

— Связан с ним. Елена обучала переводчик на своих формулировках. Чтобы отделить настройку, архив разберёт записи на признаки речи. После этого восстановить их как голос нельзя.

— Текст останется?

— Возможно.

— А голос?

— Возможно, нет.

Тала замолчала. Даже она не сказала «извлекай».

Рада первой отступила от порога.

— Я не имею права требовать уничтожения личного архива ради проверки гипотезы.

— Но если начнётся переселение? — спросила Тала.

— Тогда у меня всё равно не появится такое право.

— У вас мандат на любые меры.

— Ради исполнения «Устава». Не ради изменения способа задавать ему вопросы.

— Значит, закон опять не умеет нужного слова.

— Значит, выбор останется у хранителя.

Они обе посмотрели на Мирона.

Он выключил стену. Голос Елены исчез, и комната снова стала маленькой.

— Я сначала прочту все рабочие записи, — сказал он.

— У нас меньше трёх дней, — напомнила Тала.

— Шестьдесят один час материала.

— Значит, начнём сейчас.

— Я начну.

— Опять один?

— Это её архив.

— А вопрос касается всех.

— Ключ пока не вопрос. Это инструмент, который может не работать.

Тала хотела возразить, но Рада остановила её.

— Он подтвердил существование инструмента и согласился проверить записи. Этого достаточно на сегодня.

— На сегодня Дамир тоже обещал молчать, — сказала Тала. — Здесь всё теперь даётся по одному дню.

Она вышла.

Рада задержалась.

— К вечеру доля ключевых работников с прогнозом выросла до сорока двух процентов, — сказала она. — Завтра пройдёт второе подтверждение. После третьего я обязана начать переселение.

— Вы можете отложить проверку.

— Не могу.

— Можете найти предложение до конца.

— Нашла. Отсрочка разрешена при неподтверждённых исходных данных. Пока ваш архив — не данные, а возможность задать вопрос.

— Если я извлеку ключ?

— Тогда всё будет зависеть от ответа.

— А если не извлеку?

— Отсутствие ответа не остановит закон.

Она ушла.

Мирон остался рядом с ящиком. Архив предлагал продолжить с места остановки. Елена ждала не его ответа — запись ничего не ждала. Она просто сохранила вдох пятнадцатилетней давности.

На браслете появилась отметка: до следующего восхода Дамир будет молчать.

На стене оставалось другое, не подписанное никем обязательство: за два дня Мирон должен решить, сколько памяти о мёртвой женщине стоит вопрос, способный оставить живыми пятьдесят три человека.

Он включил следующую рабочую запись.