Дата последнего дождя

Мирон наблюдал, как люди учатся обращаться с несправедливостью, не называя её несправедливостью. Один просил разрешить человеку с датой «технически помочь» сформулировать предложение. Другой заявлял его своим. Третий дробил решение на короткие сроки, чтобы оно заканчивалось раньше ближайшей даты. «Устав» проверял каждую уловку и принимал ту, что совпадала с буквами закона.

Раньше Мирон восхищался этим ремеслом. Он считал, что спасает людей, когда находит правильную длину договора или меняет слово «долг» на «временное распределение». Теперь со ступени было видно другое: всякий раз право человека зависело от того, найдётся ли рядом кто-то вроде него.

Семен поднял руку. Стойка не отозвалась.

— Я хочу сказать о насосах, — произнёс он.

— Участие отсутствует.

— Без меня вы погрузите верхний очиститель и оставите нижнюю ветку без обратного клапана.

— Техническое заключение может быть запрошено участником.

Марк Ло потёр лоб.

— Я запрашиваю заключение Семена Арда.

Стойка включила перед ним свет.

Семен вышел на площадку и поставил сумку у ног.

— Верхний очиститель нельзя увозить первым, — сказал он. — После него в Керне останутся нижняя ветка и старый песчаный фильтр. Если караван задержится, у людей с датой будет вода из скрытой полости, но очистить её в нужном объёме мы не сможем. Сначала вывозите станки, которыми очиститель можно собрать заново. Сам очиститель оставьте до последнего дня.

— Назовите срок безопасной работы, — попросил Марк.

— Двадцать семь дней при полной норме и шестой части Северному.

— Возможный срок существования поселения после переселения не рассматривается, — сказала стойка. — Заключение относится к имуществу, оставляемому жителям без права долгого пользования.

— Это не имущество, — ответил Семен. — Это вода.

— Очиститель зарегистрирован как имущество.

— Зарегистрируй его как мою левую почку.

— Медицинская запись не подтверждена.

На этот раз люди засмеялись громче. Даже Рада опустила глаза, скрывая улыбку. Семен вернулся на место.

— Смешно, — сказал он Мирону. — Только очиститель всё равно увезут.

Обсуждение продолжалось два часа. Людей с датой вызывали как врачей, механиков, родителей, хранителей складов. Их знания принимали, их предложения записывали на чужие имена, их голоса не считали. «Устав» не запрещал им говорить. Он просто не признавал речь действием.

Когда открыли голосование о порядке караванов, Тала подняла руку.

— Предлагаю сначала решить, имеет ли собрание право принимать порядок без пятидесяти трёх жителей, которых этот порядок отделяет.

— Право собрания установлено законом, — ответила стойка.

— Тогда предлагаю выслушать каждого исключённого до голосования.

— Высказывания лиц без участия не входят в порядок принятия решения.

— Я не прошу включать их в решение. Я прошу дать им время.

На экране замигал расчёт. Собрание могло назначать перерыв, приглашать свидетелей и принимать сведения от любого жителя. Наконец появилась зелёная строка.

«Допустимо как сбор сведений. Предельное время — сорок минут».

— Нас пятьдесят три, — сказала Зоя. — Меньше минуты на человека.

— Тогда говорите главное, — ответила Тала.

Марк Ло уже собирался открыть список, но Рада остановила его.

— Сбор сведений должен относиться к одному вопросу.

Тала повернулась к залу.

— Вопрос один. Что изменится, если человек с датой останется участником Керна до фактической смерти?

Стойка приняла формулировку.

Первой вышла Кира Мель. Даты у неё не было, но она говорила как приглашённый врач.

— Изменится лечение. Сейчас система запрещает назначать курс, который заканчивается позже прогноза. Если право сохраняется до смерти, медицинское решение будет зависеть от состояния тела, а не от календаря.

Потом говорил Ос. Он заведовал малой солнечной станцией и после прогноза лишился доступа к накопителям.

— Изменится вечер, — сказал он. — Я смогу оставить свет в медицинском блоке, если большая линия снова провалится. Сейчас мой ученик может. Он хороший парень. Но он трижды перепутал северный и южный накопитель.

Ученик из заднего ряда крикнул, что перепутал только дважды.

— Вот видите, — сказал Ос. — Память у него тоже плохая.

Зоя говорила о детях. Она не просила места в караване. Она хотела сама решить, кто заберёт младшую дочь, если дата сбудется, и что делать, если не сбудется. Сейчас хранителя назначал «Устав» по ожидаемой продолжительности жизни и доступной жилой площади.

Старик Лем, отвечавший за семена, сказал, что изменится один ящик.

— Там сорта сухой фасоли за тридцать лет. Система отдаёт хранение Ниле, потому что у неё нет даты. Нила не знает, какие пакеты нельзя размораживать вместе. Я могу научить. Но учить и решать — разные вещи. Если я живой, я хочу сам открыть ящик.

Люди выходили по одному. Кто-то говорил долго, и Тала показывала ладонью, что осталось двадцать секунд. Кто-то успевал назвать только профессию и то, что у него отняли. «Я варю стекло». «Я принимаю роды». «Я знаю, где под третьей теплицей проседает опора». «Я не хочу, чтобы сын узнавал о моей смерти из уведомления».

Мирон слушал и считал. Тридцать один человек. Оставалось шестнадцать минут.

Стойка вызвала его имя.

Он не записывался в очередь. Тала смотрела на экран с невинностью, которой никогда не умела изображать.

— Я не подавал запрос.

— Подала я, — сказала она. — Как участник прошу заключение переговорщика.

Мирон вышел на площадку.

Перед ним сидели люди, которым он годами сообщал, сколько воды можно просить, о чём следует молчать и какую правду соседям знать рано. Теперь у него не было даже права предложить им порядок отъезда.

— Что изменится? — напомнила Тала.

— Для меня?

— Для Керна.

Он мог сказать о договорах. О ежедневной расписке Дамира. О том, что добычный союз узнает о скрытой воде, если переговорщик с датой не получит право заключить обязательство на десять дней. Это было верно и удобно. Полезность — лучший способ не говорить о праве.

— Изменится человек, который отвечает за решение, — сказал Мирон. — Сейчас вы можете спросить у нас, как устроены насосы, дети, лекарства и северный долг. Потом вы проголосуете сами и назовёте это общим решением. Если оно окажется плохим, виноваты будете вы. Если хорошим — тоже вы. Мы останемся источниками сведений. У сведений нет ни вины, ни права отказаться.

— Отвечайте на вопрос, — сказал Марк Ло.

— Я отвечаю. Если человек с датой остаётся участником до смерти, он не только сохраняет работу или место рядом с семьёй. Он отвечает за последствия своего голоса. Закон отнял у нас не будущее. Будущего ни у кого нет в собственности. Он отнял у нас ответственность за сегодняшний день.

Стойка мигнула жёлтым.

«Заключение не содержит проверяемых сведений».

— Содержит, — сказал Мирон. — Я предлагаю проверить.

— Лицо без права участия не может вносить предложение.

— Я даю заключение по запросу участника.

— Заключение должно отвечать на заданный вопрос.

— Тогда мой ответ: если мы остаёмся участниками, сегодняшний итог может измениться.

— Уточните измеримое изменение.

Мирон посмотрел на Еленин старый переводчик, которого не было ни в стойке, ни в зале. Тот превращал обвинение в сравнение условий. Для этого не обязательно было извлекать ключ. Иногда достаточно было запомнить способ вопроса.

— Сравните два голосования, — сказал он. — Одно по действующему составу. Второе — совещательное, со всеми живыми жителями. Не исполняйте второе. Только покажите различие результатов.

Стойка замолчала.

Рада подняла голову к экрану. Тала перестала дышать.

— Запрос о сравнении не изменяет право участия, — наконец сообщила система. — Совещательный опрос допустим. Результат не создаёт обязательств.

По залу прокатился гул.

Марк Ло первым понял опасность.

— Мы не успеем провести два обсуждения.

— Обсуждение уже прошло, — сказала Тала. — Вопросы те же. Две кнопки вместо одной.

— Закон требует сначала обязательное голосование.

— Пусть требует, — ответил Мирон. — Потом спросим живых.

Марк посмотрел на Раду.

— Представитель?

— Запрос допустим, — сказала она. — Я не вправе запретить сравнение.

— Но вы знаете, что будет.

— Знаю только то, что действительное решение примут участники.

На браслетах появился вопрос о порядке эвакуации. Первый вариант отправлял очистители вторым караваном, людей с датой — в отдельный лагерь, детей — с назначенными хранителями. Второй оставлял очистители до последнего дня, но всё равно разделял семьи. Третий откладывал погрузку на сутки ради уточнения запасов, рискуя потерять первые места метрополии.

Мирон видел варианты, но не мог коснуться ни одного. Вокруг него люди с датой держали погасшие браслеты. Голосовали остальные.

Победил первый вариант: 274 голоса. За второй отдали 191. За отсрочку — 22.

«Решение принято».

На площадке открылся план погрузки. Складские двери получили приказ готовить очистители. Система уже распределяла детей по местам.

— Теперь второй, — сказала Тала.

— Решение принято, — повторила стойка.

— Запрос о сравнении был допущен.

— Совещательный опрос не создаёт обязательств.

— Мы поняли.

Экран снова показал три варианта. На этот раз браслет Мирона засветился.

Он выбрал второй. Оставить очистители, не отдавать воду вместе с теми, кому она нужна. Это всё ещё означало лагерь и разделение, но давало людям двадцать семь дней, а не пустые трубы после каравана. Семен выбрал то же. Зоя нажала третий вариант — сутки отсрочки. Ос тоже. Некоторые прогнозированные жители выбрали первый: они хотели, чтобы дети и оборудование уехали как можно раньше, даже если сами останутся у сухого резервуара.

Результат появился сразу.

Первый вариант — 279.

Второй — 211.

Третий — 50.

Первый всё равно победил.

По залу прошло разочарованное молчание. Тала смотрела на цифры, будто система обманула её лично.

— Разницы нет, — сказал Марк Ло.

— Есть, — ответил Мирон.

Пять человек с датой выбрали первый вариант. Двадцать — второй. Двадцать восемь — отсрочку. Но главное различие пряталось не между победителями. При полном составе ни один вариант не получил большинства всех проголосовавших: 279 из 540 было больше половины лишь на девять голосов, а семь человек не успели ответить. Если бы формулировка о семьях изменилась, итог мог стать другим.

Тала уже выводила цифры на свой экран.

— Пятьдесят три человека не голосуют одинаково, — сказала она. — У них нет одного интереса. Они не «последний период». Они выбирают по-разному.

— Решение от этого не меняется, — повторил Марк.

— Сегодня не меняется, — сказал Мирон. — Но теперь можно проверить, что именно отнял закон.

Стойка погасила совещательный опрос и оставила только действительный итог. В официальной записи не было пятидесяти трёх голосов. Сравнение существовало на браслетах участников как временное сообщение, которое система обещала удалить после закрытия собрания.

— Сохраните снимки, — крикнула Тала.

Люди подняли браслеты. Несколько человек начали переписывать цифры на бумагу. Лем вынул из кармана этикетку от семян и записал результаты на обороте.

Рада подошла к стойке.

— Внести сравнение в материалы проверки нежизнеспособности.

— Совещательный опрос не создаёт обязательств.

— Я не прошу создать обязательство. Я регистрирую наблюдение: исключение жителей меняет распределение предпочтений.

— Наблюдение принято. Влияние на порог не установлено.

— И не могло быть установлено без наблюдения, — сказала Рада.

Она говорила тихо, но передатчик ещё работал. Её услышали все.

Марк Ло закрыл собрание. Складские двери уже получали списки погрузки. Закон принял решение, люди получили сведения, а порядок мира не изменился ни на волос.

Снаружи ветер нёс красную пыль вдоль земли. Под навесом жители с датой не расходились. У каждого нашлось то, что он не успел сказать за сорок минут.

Зоя подошла к Мирону.

— Ты дал нам кнопку, которая ничего не делает.

— Да.

— И зачем?

— Чтобы увидеть разницу.

— Я вижу. Мою дочь всё равно назначили брату Рена.

— Решение можно менять до отправки.

— Не нами.

Мирон не стал спорить. Елена в архиве сказала бы, что правильный вопрос ещё не означает правильного права. Он помнил эту фразу с утра слишком хорошо.

Семен присел на край сухого жёлоба и раскрыл сумку. Внутри лежала старая ручная пломба.

— Нашёл на нижней ветке, — сказал он. — Думал, выбросили.

— Зачем она тебе?

— Завтра склад начнёт отсоединять очиститель. Я могу опломбировать крепления как часть действующей водной линии. Тогда снять их разрешат только после отключения воды.

— Нор снимет пломбу по приказу.

— Нор сначала спросит меня, где перекрыть давление. На разговор уйдёт час.

— Ты хочешь задерживать погрузку по часу?

— Я хочу вернуть Северному воду. Потом решу, сколько часов осталось для глупостей.

Он убрал пломбу.

К ним подошла Рада. На её браслете горело уведомление третьего расчёта, но строка пока оставалась пустой.

— Сравнение было точным ходом, — сказала она Мирону.

— Оно ничего не остановило.

— Зато создало наблюдение, которого утром не существовало.

— Вы собираете наблюдения для переселения?

— Я собираю всё, что закон позволяет приложить к решению.

— А когда он не позволяет?

— Тогда ищу допустимый вопрос. Сегодня вы напомнили, как это делается.

Тала вышла из сборника последней. Она держала переносной экран обеими руками.

— У меня список, — сказала она.

— Какой? — спросил Мирон.

— Всех решений за последние двое суток, где людей с датой вызывали как специалистов, но не считали участниками. Вода, насосы, дети, лекарства, теперь караван. Если сравнить условия с их голосами и без, получится не одна жалоба.

Рада прочла верхние строки.

— Это ещё не запрос к «Уставу».

— Знаю. Для запроса нужен ключ.

Тала не посмотрела на Мирона, когда произнесла последнее слово.

На браслете Рады появилась цифра. Она прочла её первой.

— Третий расчёт будет подтверждён завтра в двенадцать сорок, если доля не снизится.

— Она может снизиться? — спросил Семен.

— Только если кто-то из ключевых работников перестанет иметь прогноз.

— Умереть раньше?

— Тогда он перестанет считаться работником, — сказала Рада. — Но я не назову это снижением.

Мирон посмотрел на старый сборник. За стеной ещё висел официальный итог, принятый без него. Под полом вода шла по ветке, которую он три года скрывал. В комнате архива Елена ждала на десятой рабочей записи.

До полудня следующего дня оставалось меньше суток.

— Тала, отправь мне список, — сказал он. — Я проверю его по рабочим записям.

— А потом?

— Потом решу, какой вопрос стоит голоса.

Он впервые не сказал «мой архив».