Дата последнего дождя
- -
- 100%
- +
— Скрытая полость настоящая, — сказал Мирон. — Воды хватит на двадцать семь дней.
— Если нижняя ветка не кормит ещё одну нарисованную стену.
— Мы были внутри. Мы видели воду.
— Видели. А кто рассчитал объём?
— Семен.
— По твоей таблице уровней?
Мирон вспомнил поплавок в тёмной полости и грубые отметки на стене. Объём считали по длине, ширине и глубине. Там ложь не требовалась. Но Тала уже не спрашивала о математике. Она спрашивала, существует ли теперь число, которому можно верить только потому, что его произнёс Мирон.
— Проверим заново, — сказал он.
— Кто?
— Все, кому положено.
— Вот это и надо было сделать пятнадцать лет назад.
Она ушла к атмосферным мачтам, не взяв канистру.
К полудню Рада собрала проверочную группу. В неё вошли Нор, Тала, Кира Мель как независимый свидетель, двое сменных рабочих без даты и Зоя, которую выбрали люди у резервуара. Семена записали советником. Мирона — держателем сведений с обязательной явкой.
— Раньше это называлось переговорщиком, — сказал он, читая назначение.
— Переговорщик вправе распоряжаться подтверждёнными сведениями, — ответила Рада. — Ваши сведения требуют проверки.
— А вы вправе снять меня с должности до даты?
— Я не снимала. «Устав» ограничил полномочия, когда вы получили прогноз. Сейчас я ограничила доступ к данным проверки. Это разные неприятности.
Они спустились под старый сборник. После минутного давления в проходах стало влажнее. Белая пломба на нижней ветке осталась цела, но в боковом шве выступали капли. Нор собирал их в пробирку. Зоя записывала время каждой находки на бумажной ленте — электронному журналу она больше не доверяла.
У входа в скрытую полость Рада остановила группу.
— До замера никто не называет прежний объём, — сказала она. — Каждый считает отдельно.
— У нас один дальномер, — заметил Нор.
— Тогда меряете по очереди и не смотрите чужие записи.
— Это займёт полдня.
— В вашем резервуаре пятнадцать лет была вода, которой не было. Полдня — дешёвая проверка.
Семен сидел у стены, пока остальные измеряли полость. Ему разрешили объяснять устройство заслонок, но запретили видеть промежуточные числа. Мирон устроился рядом.
— Я не знал про строительный ход, — сказал Семен.
— Верю.
— Не говори так, будто оказываешь услугу.
Из темноты доносились команды Талы: «Левее», «Держи отметку», «Не наступай в воду». Лучи фонарей двигались по своду.
— Почему ты не спросил меня? — продолжил Семен. — Пятнадцать лет назад.
— Я спросил. Ты сказал, что уровень гуляет из-за пустот в камне.
— И предложил обследовать стену.
— У нас тогда оставалось девять дней воды. Если бы резервуар закрыли, люди узнали бы, что мы зависим от Северного.
— Мы и зависели.
— Северное подняло бы цену.
— Наверное.
— Не наверное. Дамир требовал половину деталей и места в нашей школе.
— Значит, надо было сказать людям цену.
— Они проголосовали бы закрыть школу для северных детей.
— Ты не знаешь.
— Я видел предварительный счёт.
Семен провёл ладонью по лицу.
— Конечно. Ты заранее знал, как проголосуют. Поэтому голосование стало лишним.
— Я сохранил воду обеим сторонам.
— Ты сохранил возможность решать, кому что знать.
Мирон хотел напомнить, сколько раз Семен сам участвовал в тайных отводах. Друг открывал задвижки, принимал ночные смены, учил Нора читать давление между официальными датчиками. Он не был невинным. Но сегодня речь шла не о том, кто чище. Мирон знал о пустом резервуаре и превратил незнание остальных в товар. Семен знал о настоящей воде и помогал её прятать. Обе правды помещались рядом.
— Ты тоже молчал, — сказал Мирон.
— О полости. Не о сухом баке.
— Для жителя у канистры разница небольшая.
— Для меня большая. Я думал, у нас два запаса. Оказался один.
Из полости вышла Зоя. На бумажной ленте у неё стояли столбцы чисел.
— Не показывать? — спросила она Раду.
— Пока нет.
— Тогда скажу без цифр. Вода есть. И сверху падает каменная крошка.
Семен вскочил.
— Где?
— Над южным краем.
Он шагнул к входу, но белая линия на полу загорелась прямо перед его ботинком.
— Доступ отсутствует, — сказала переносная стойка.
— Там разгрузочная трещина. Если крошка мокрая, свод берёт давление.
— Передайте заключение участнику проверки.
— Нор! — крикнул Семен. — Не трогай южную отметку. Сначала поставь распорку.
Из темноты отозвался Нор. Через несколько секунд раздался скрежет металла.
Мирон смотрел на белую линию у ног Семена. Вчера на собрании его знания приняли, а голос отбросили. Теперь машина делала то же самое под землёй: позволяла спасти людей от обвала, не позволяя сделать шаг.
— Рада, дайте ему временный доступ, — сказал он.
— Не могу. Для человека с датой запрещена работа под неустойчивым сводом.
— Он лучше всех знает крепления.
— Поэтому его заключение передано Нору.
— Если Нор ошибётся?
— Ответственность будет на допущенном работнике.
Семен тихо выругался.
Скрежет прекратился. Тала сообщила, что распорка стоит. Только после этого Семен снова сел.
— Вот так прогноз и оказывается точным, — сказал он. — Сначала тебе не дают держать собственную трубу. Потом труба падает на ученика. Потом все умирают ровно в срок, потому что мастер сидел за линией.
Рада не возразила. Она записала его слова как техническое замечание.
Замеры свели к вечеру. Самая низкая оценка составила семьсот восемьдесят две тысячи литров, самая высокая — восемьсот одиннадцать. После поправки на неровное дно группа приняла семьсот девяносто четыре тысячи. Семен ошибся меньше чем на один процент.
Люди встретили цифру молча. Утром такая вода показалась бы спасением. Теперь она была единственным запасом, и двадцать семь дней полной нормы сократились до двадцати пяти: часть требовалась Северному, часть уходила на промывку, часть нельзя было безопасно выбрать из-под крошащегося свода.
Рада вывела на стену два столбца. В первом стояли реальные литры. Во втором — обязательства Керна: населению, Северному, медицинскому блоку, каравану и очистителям. Второй столбец был длиннее первого.
— Недостаёт ста двадцати шести тысяч, — сказала она. — Если исполнять уже принятые решения.
— Отмените погрузку очистителя, — сказала Тала.
— Решение собрания действительно.
— Оно принято по ложному запасу.
— Запас в материалах собрания указан как предварительный.
— Люди видели сто восемьдесят три тысячи на стене.
— Тогда нужен запрос о пересмотре из-за нового подтверждённого обстоятельства.
Марк Ло, которого вызвали к концу проверки, поднял руки.
— После сегодняшнего никто не проголосует по цифре Мирона.
— И правильно, — сказала Зоя. — Пусть проголосуют по нашим замерам.
— Для нового собрания требуется двадцать четыре часа.
— Демонтаж начнётся утром.
Семен достал из сумки ручную пломбу.
— Значит, утром он не начнётся.
Рада увидела пломбу.
— Если вы установите её без полномочий, Нор обязан снять.
— Сначала он спросит, где перекрыть давление.
— Я слышала эту часть плана.
— Тогда не придётся повторять.
Мирон ждал, что она прикажет забрать пломбу. Рада только посмотрела на часы.
— Запрос о новом собрании можно подать сейчас. Если его зарегистрируют до двадцати ноль-ноль, отсчёт начнётся сегодня.
Тала уже открывала форму.
— Основание?
— Расхождение подтверждённого физического запаса с данными, доступными участникам при принятии решения, — сказала Рада. — Не пишите «ложь переговорщика». Машина не умеет обижаться и не считает обвинение новым обстоятельством.
— А люди считают, — сказала Зоя.
— Людям можете сказать как хотите.
Когда запрос ушёл, браслет Рады показал время третьего расчёта. До двенадцати сорока следующего дня оставалось семнадцать часов.
Она подошла к Мирону и протянула ему тонкую пластину с итогами проверки.
— Подпишите как держатель прежних сведений.
— Если не подпишу?
— Физические замеры не исчезнут. Появится только запись, что вы отказались подтвердить получение.
Он приложил палец.
Пластина мигнула. Рядом с его именем возникла новая строка: «Доступ к водным переговорам приостановлен до проверки достоверности отчётов».
— Это вы? — спросил Мирон.
— Нет. Автоматическое следствие расхождения выше допустимого.
— Удобный закон.
— Для вас долго был удобным другой его недостаток: он верил датчику.
Она сказала это без злости.
У выхода из подземелья их ждали люди. Кто-то уже написал на белой стене углём: «Восемьсот тысяч настоящих. Сто восемьдесят три тысячи нарисованных». Ниже другой рукой добавили: «Сколько ещё?»
Мирон остановился перед надписью. Он мог перечислить все скрытые сделки и всё равно не ответить. Тайны были связаны. Вода с Северного объясняла ложные отчёты. Ложные отчёты объясняли старые нормы. Старые нормы — голоса совета. Голоса — договоры, которые он заключал от имени людей, не знавших исходных чисел.
Тала стояла у стены с переносным экраном. В её списке решений появилась новая строка: «Погрузка очистителя — неверный запас».
— Добавь ещё одну, — сказал Мирон.
— Какую?
— Признание Керна нежизнеспособным. Расчёт сделан по работникам, которых лишили доступа из-за прогноза, и по воде, которой нет на официальном счёте, хотя она есть под землёй.
— Это две разные ошибки.
— Поэтому сравнить надо четыре условия. С ограничениями и без. С подтверждённым запасом и с официальным.
Тала посмотрела на него внимательнее.
— Елена так формулировала?
— Нет. Она учила не смешивать причины.
— Ты дошёл до конца рабочих записей?
— Осталось двенадцать часов.
— А до расчёта семнадцать.
— Успею, если никто больше не найдёт у меня под ногами резервуар.
Семен прошёл мимо, не улыбнувшись.
Мирон поднялся на поверхность. Очередь у привезённой Радой цистерны двигалась медленно. Каждый получал литр, прикладывал браслет и уходил с канистрой, которая плескалась слишком легко. Над старым водосборником ветер тянул сухую пыль. На мерном стекле официального резервуара всё ещё стояла цифра восемьдесят одна — вода, запертая между стенками и доступная только датчику.
Вечером Мирон получил свою добавку в медицинском блоке. Автомат налил ровно два литра и предложил отказаться от хранения посмертного архива ради экономии энергии.
На экране первой появилась Елена.
Он выбрал «отложить решение» и унёс воду в комнату записей. У двери уже лежала пластина от Дамира. Третья однодневная расписка подтверждала, что Северное пока молчит перед добычным союзом. Ниже стояло новое условие: утром Дамир хотел увидеть реальные замеры скрытой полости.
Мирон включил следующую рабочую запись Елены.
Её голос произнёс:
— Если число существует только потому, что все согласились не смотреть, начинать надо не с вопроса к машине. Начинать надо с того, кто выключил свет.
Мирон поставил рядом две ёмкости: полную канистру и пустую флягу, которую снял с него Семен. Потом открыл Талин список и впервые вписал в него собственное решение.
«Пятнадцать лет не проверять западную стену».
Глава 8. Цена точности
Кира Мель разбудила Мирона в пять утра и попросила принести собственную смерть.
Он не сразу понял, чего она хочет. Рабочая запись Елены продолжала говорить из настенного динамика. Мирон уснул за столом, положив голову между пустой флягой и Талиным списком. На экране застыл график зависимости, который Елена рисовала двадцать два года назад для людей, давно уехавших или умерших.
— Повторите, — сказал он.
— Принесите медицинское уведомление с датой. Не снимок браслета. Полную запись из «Предела».
— Зачем?
— Я нашла, где он прячет условия.
Кира отключилась.
Мирон запросил полную запись. Браслет предупредил, что сведения о прогнозе относятся к защищённым медицинским данным и могут повлиять на страхование, трудовой допуск, норму воды, родительские права и возможность заключать сделки. Всё уже повлияло, но система всё равно попросила согласие.
Он выбрал выгрузку на пластину. Та стала тёплой, будто сорок дней могли весить и нагреваться.
В медицинском блоке горел свет. У двери сидели трое людей с датой и один без неё. Последний держал руку на груди и выглядел хуже остальных, однако очередь назначила его четвёртым: прогнозированным требовалась ежедневная проверка, иначе лекарства на следующие сутки не выдавались.
Кира встретила Мирона в старых очках. На столе лежали сорок девять пластин, разложенных рядами.
— Все согласились? — спросил он.
— Сорок семь. Двое дали доступ только к выводам. Этого достаточно.
— Зачем моя?
— У вас и Семена одна дата, но разные болезни и разная работа. Хорошая пара для сравнения.
— У меня нет болезни.
— У вас есть колено, повышенное давление и привычка не спать, когда страшно. Для сорока одного года это ещё не приговор. Для «Предела» — исходные данные.
Она вставила пластину в считыватель. На стене появилось уведомление Мирона: дата, час, доверительный знак в виде замкнутого круга и короткая фраза «зарегистрированных выживших нет».
— Это мы уже видели, — сказал он.
— Видели ответ. Теперь смотрите на то, что система считает вопросом.
Кира открыла техническое приложение. Обычный медицинский экран его не показывал. Пришлось подтвердить доступ врача, согласие пациента и цель проверки. За датой раскрылся длинный список: масса тела, состав крови, старые травмы, воздух, температура, наследственные риски. Ниже шли строки, которые не были медицинскими.
«Ожидаемая водная норма после уведомления».
«Ожидаемый трудовой допуск после уведомления».
«Ожидаемая длительность курса лечения».
«Ожидаемое место проживания в последние семь суток».
«Ожидаемое участие в переселении».
— Вот они, — сказала Кира.
— Мы знали, что ограничения учитываются.
— Знали словами. Теперь есть величины. До даты вам назначено на сто сорок литров меньше воды, чем человеку без прогноза. Трудовой расход снижен, потому что вас отстранили от насосов и дальних поездок. Но вероятность обезвоживания выросла, потому что хранить запас дома нельзя. Лечение колена прекращается за шесть дней до конца курса. Последнюю неделю система помещает вас в лагерь на южной равнине.
— Меня ещё никто туда не отправил.
— Собрание вчера приняло порядок. «Предел» уже считает его будущим условием.
— А если новое собрание отменит решение?
— Тогда он пересчитает внутреннюю вероятность. Дату нам не покажет другую, потому что закон запрещает менять объявленный прогноз.
Мирон перечитал строку о лагере.
— Значит, дата может измениться внутри?
— Система меняет расчёт каждый час. Объявление остаётся прежним.
— Это не прогноз.
— Это один прогноз, который запрещено исправлять после публикации.
Кира достала пластину Семена. Его будущая вода была такой же, но трудовой допуск выглядел иначе. После лишения ключей «Предел» ожидал, что водный мастер проведёт тридцать семь дней почти без движения. За два дня до смерти он должен был оказаться у нижней насосной как советник. В расчёте стояло падение давления, аварийный выход под свод и травма грудной клетки.
— Он погибнет в полости? — спросил Мирон.
— Возможно. Здесь нет рассказа, только веса причин. Травма имеет наибольший вклад.
— Вчера его не пустили под свод.
— Вчера распорку ставил Нор. Через месяц система ждёт другую аварию или продолжение этой. Главное не место. Главное — она учитывает запрет на работу. Семен теряет ежедневную нагрузку, хуже переносит скачок давления, оказывается рядом как советник без права самому проверить крепление. Закон создаёт именно того Семена, который погибнет в расчётный час.
Мирон посмотрел на сорок девять пластин.
— У всех так?
— У каждого по-разному. Но после уведомления меняется хотя бы одно условие, влияющее на смерть. Вода — у всех. Лечение — у тридцати четырёх. Работа — у сорока двух. Место последней недели — у сорока девяти.
— Покажите человека, у которого изменение самое большое.
Кира не потянулась к рядам.
— Я не могу без его согласия.
— Тогда самого маленького.
— Тоже не можете.
— Вы позвали меня смотреть данные.
— Свои и обезличенный итог. Привыкайте. Право на сведения не возвращается только потому, что у вас появилась хорошая цель.
Он принял укол без привычного спора. Кира вывела общий график без имён. Красная линия показывала расчёт при действующих ограничениях. Серая — при прежней норме воды, работе до фактической неспособности и лечении по состоянию, а не по оставшимся дням.
Красная линия сходилась к одной дате острым пиком. Серая растекалась на месяцы и годы.
— Это свободный запрос? — спросил Мирон.
— Нет. Я не могу попросить «Предел» убрать ограничения и пересчитать. Но могу использовать медицинскую модель до объявления даты. Она сохранилась в диагностике. Я подставила другие величины вручную.
— Насколько надёжен результат?
— Как медицинская оценка — достаточно, чтобы назначать обследования. Как доказательство против «Устава» — никак. Система скажет, что я использовала неутверждённые условия.
— Они неутверждённые, потому что закон запрещает их создать.
— Именно.
Она сняла очки и протёрла их краем халата.
— В молодости я думала, точность — это когда прибор не ошибается. Потом поняла: прибор может идеально отвечать на вопрос, который сам помог сделать правдой. Если я каждое утро говорю пациенту, что он не дойдёт до двери, и привязываю его к кровати, мой прогноз будет точным.
— До двери он действительно не дойдёт.
— Ни одного зарегистрированного выжившего.
Фраза прозвучала иначе, чем вчера. Не как доказательство силы «Предела», а как перечень людей, которым после уведомления оставили только один разрешённый путь.
У двери завязался спор. Человек без даты требовал принять его немедленно. Система повторяла номер очереди. Кира вышла, осмотрела его и через минуту вернулась за аварийным набором.
— Сердце? — спросил Мирон.
— Похоже. Даты нет, значит, обычная очередь решила, что ежедневная проверка прогнозированных важнее боли в груди.
— Ещё один точный вопрос.
— Нет. Просто плохая очередь. Не превращайте каждую глупость в теорию.
Она увела мужчину в смотровую. Мирон остался перед графиком.
На его браслете было пять утра сорок восемь минут. До третьего расчёта оставалось шесть часов пятьдесят две минуты. Если доля ключевых работников с прогнозом не снизится, «Устав» получит третье подтверждение и Рада сможет начать переселение как обязательную меру.
Никто из ключевых работников не мог перестать иметь прогноз. Но они могли перестать быть ключевыми. Мирон открыл список ста тридцати двух должностей. Насосные мастера, врачи, учителя, операторы атмосферных сетей, хранители семян. Если совет назначит дублёров, доля прогнозированных снизится. Вчера такой ход показался бы спасением. Сегодня он увидел цену: чтобы сохранить Керн на бумаге, живых людей надо заранее заменить.
Тала ответила на первый вызов.
— Ты спала? — спросил он.
— Нет.
— Хорошо. То есть плохо. Собери совет у медицинского блока.
— Новое собрание по очистителю назначили на вечер.
— Это раньше. Кира нашла условия прогноза.
— Можно доказать, что дата меняется?
— Можно доказать, что расчёт зависит от наказания за дату.
— Не называй наказанием при Раде. Она начнёт спорить о слове.
— Пусть спорит о цифрах.
Через двадцать минут в медицинском блоке собрались Тала, Семен, Марк Ло и Рада. Семен принёс ручную пломбу. Он теперь носил её как знак должности, которой его лишили.
Кира повторила объяснение. Она не показывала личные данные, только общий график и перечень изменённых условий. Рада задавала короткие вопросы.
— Модель утверждена для пересчёта прогнозов?
— Для диагностики до уведомления.
— После уведомления?
— Запрещено менять опубликованную дату.
— Значит, вы не можете подтвердить другой исход для конкретного человека.
— Могу подтвердить, что условия после уведомления повышают вероятность объявленного исхода.
— Насколько?
— В среднем по группе — на двадцать восемь процентов. У отдельных людей больше половины общего риска связано с будущими ограничениями.
Марк Ло присвистнул.
— То есть половину смерти добавляет сам закон?
— Не смерть измеряется половинами, — сказала Кира. — Риск. Не упрощайте.
— Людям придётся объяснять проще.
— Тогда скажите: после даты у человека забирают то, что могло помочь ему её пережить.
Рада увеличила график.
— Вы учитывали обратную связь? Если вернуть полный трудовой допуск, часть людей погибнет раньше на опасной работе.
— Учитывала. Я не предлагаю отправить больного под свод. Я предлагаю решать по состоянию человека, а не по календарю.
— Закон ввели потому, что руководители продолжали использовать прогнозированных работников до последнего часа.
— Теперь их отстраняют в первый час и создают другую опасность.
— Единую, измеримую и менее жестокую.
Семен положил пломбу на стол.
— Меня вчера не пустили поставить распорку. Если бы Нор не услышал, менее жестокий закон похоронил бы троих без даты.
— Но услышал.
— Потому что я нарушил предписанную тишину и крикнул.
— Совет не запрещён.
— Пока его запрашивает человек с правом.
Рада посмотрела на него устало.
— Я не защищаю каждое следствие. Я спрашиваю, есть ли у нас доказательство, которое «Устав» обязан принять.
— Пока нет, — сказала Кира.
— Тогда у нас шесть часов.
Тала положила рядом свой экран.
— Есть список решений без голосов людей с датой. Теперь есть измеримые условия, которые эти решения создают. Если сформулировать сравнение по способу Елены, получится запрос.
— Без ключа свободного переводчика система его не примет, — сказал Мирон.
— Ты дослушал записи?
— Осталось одиннадцать часов.
— Вчера было двенадцать.
— Я уснул.
— Тогда слушай быстрее.
— Голосовой ключ нельзя ускорить. Он меняет последовательность по контрольным словам.
Рада повернулась к нему.
— Извлечение уничтожит личную часть архива?
— Не всё. Мы не знаем сколько.
— И вы ещё не решили.
— Решил, что ключ не будет моим.
— Это не ответ о сроке.
Мирон посмотрел на график. Сорок девять красных линий сходились к датам, которые закон помогал исполнять. Еленин архив не был человеком. Он знал это и всё равно каждое удалённое слово ощущал как вторую смерть. До сих пор жертва казалась личной: отдать голос жены ради возможности задать вопрос. Теперь вопрос тоже перестал быть его собственностью.
— Дослушаю рабочую часть, — сказал он. — Потом передам архив проверочной группе. Решение об извлечении примем вместе.
— Вместе с кем? — спросил Марк.
— С людьми, на чьи условия повлияет вопрос.
— Со всеми жителями? За шесть часов?
— Не со всеми. С теми сорока семью, кто дал Кире данные, и двумя, кто дал выводы. Они уже понимают цену.
Семен забрал пломбу со стола.
— А Елена понимает?
В комнате стало тихо.
— Она оставила техническую запись о выборе, — ответил Мирон. — Это не согласие на любую цель. Но она знала, что извлечение разрушит часть архива.
— Тогда сначала дослушай, что она сказала.
Совет разошёлся выполнять задачи. Кира готовила обезличенную справку. Тала собирала согласия на срочное обсуждение. Марк искал допустимую форму собрания, где люди с датой могли решить судьбу чужого архива, не обладая правом общего голоса. Рада запросила отсрочку третьего расчёта из-за новых медицинских сведений.
«Устав» ответил через девять секунд.
«Сведения не изменяют наличие прогнозов. Оснований для отсрочки нет».
— Он прав, — сказала Рада.
— Вы это произносите слишком спокойно, — заметила Тала.
— Если злиться на каждую верную букву плохого закона, не останется сил искать следующую букву.
Мирон вернулся в архив. Елена говорила о первых испытаниях переводчика. В те годы колонии спорили с «Уставом» через специалистов метрополии. Свободный вопрос превращался в набор проверяемых сравнений, но машина принимала только те, где менялось по одному условию.
— Человек спрашивает: «Почему вы убили сад?» — произнесла запись. — Переводчик не должен удалять гнев. Он должен найти, что можно сравнить. Сад с отключённой водой и сад с прежней нормой. Урожай при решении и без решения. Число спасённых домов и число потерянных деревьев. Гнев остаётся у человека. Машине достаётся работа.