- -
- 100%
- +
Глава 4
Частный терминал был тихим ровно настолько, чтобы сразу стало понятно, сколько стоит эта тишина.
Светлый камень под ногами, мягкий холод кондиционеров, низкие диваны цвета песка, вода в тонком стекле, полотенца с легким цитрусовым запахом. Здесь все было устроено так, чтобы человек вообще не вспоминал о мире, где нужно ждать, подстраиваться и терпеть чужой ритм.
Ника сняла очки и на секунду прижала пальцы к переносице. Кожа горела после перелета, волосы тянули у корней, плечи ныли. Хотелось хотя бы пару минут просто посидеть молча и не чувствовать на себе ничьего внимания. Но рядом с Денисом это желание быстро теряло смысл. Он умел молчать так, что даже тишина рядом с ним переставала быть нейтральной.
Напротив сидел Денис: свежий, гладко выбритый, в белой рубашке с закатанными рукавами. На загорелом запястье темнели часы. Дорога его не утомила. Она как будто существовала только для того, чтобы переносить его из одной среды в другую.
К ним почти бесшумно подошла девушка в кремовой форме.
— Мистер Харпер, мисс Грин, все готово. Багаж уже отправили на остров. Вылет через пять минут.
Мисс Грин.
После свадьбы эти два слова подействовали на Нику лучше воды и кондиционера.
Она потянулась к воде. Стекло было ледяным, пальцы сразу намокли от конденсата. Денис смотрел на нее спокойно, без улыбки. С таким лицом он обычно ждал, когда человек сам скажет больше, чем собирался.
— Ты слишком тихая, — сказал он.
Ника отпила воды.
— Я сутки провела в дороге.
— Не только поэтому.
Ника откинулась на спинку дивана и заставила себя расслабить плечи. Сейчас ей нужны были не воспоминания и не та дрожь под кожей, которая осталась после вчерашней ночи. Ей нужны были сроки.
— До острова долго? — спросила она, кивнув на панорамное окно.
— Около сорока минут.
— И потом сразу вилла?
— Да.
Она посмотрела в окно. На бетоне дрожало марево. Белый корпус вертолета казался слишком гладким на фоне полосы воды вдали.
— У отца уже все на руках? — спросила она, как будто между прочим.
Денис не ответил сразу.
— Что именно?
— Не надо, Денис.
Он чуть дольше задержал на ней взгляд.
— Тебя интересуют формальности или сроки?
Ника усмехнулась, но сухо.
— Ненавижу, когда ты начинаешь разговаривать как на переговорах.
— Ты сама всегда приходишь к ним, когда нервничаешь.
Спорить с этим было бессмысленно.
— Мне нужно понимать, когда у тебя будут развязаны руки. Не только как у сына.
Денис чуть подался вперед. Белая ткань рубашки натянулась на предплечьях.
— Процесс уже пошел, — сказал он. — Как только брак проходит подтверждения, дальше никто не тянет. Все выстроено заранее. Но мгновенно такие вещи не делаются. Несколько дней. Может быть, чуть больше.
Ника кивнула, как будто этого было достаточно.
Она перевела взгляд на площадку. За стеклом двое сотрудников в наушниках уже ждали у вертолета. Воздух над бетоном дрожал от жары, за полосой серого уже блестел океан. Хотелось оказаться в движении, где можно будет смотреть куда угодно, только не на него.
Девушка из персонала вернулась через минуту. Все было готово к вылету.
Денис поднялся первым. Ника встала следом, чуть медленнее. После долгой дороги пол под ногами казался ненадежным. Денис дождался ее и, когда они пошли к выходу, положил ладонь ей между лопаток.
Мягко.
Но этого хватило, чтобы она почувствовала его всем телом.
Снаружи жара накрыла сразу. После кондиционированной тишины терминала воздух показался почти телесным, влажным, соленым. Их везли в низком багги по закрытому коридору, мимо стекла, бетона, полосы воды и сотрудников, которые смотрели ровно туда, куда им следовало смотреть.
Ника сидела прямо, чувствуя, как ветер трогает выбившиеся у висков пряди. Денис сидел рядом так близко, что его бедро время от времени касалось ее через тонкую ткань брюк.
Вертолет уже ждал с запущенными винтами. Белый, гладкий, дорогой. Пилот поздоровался с Денисом с той спокойной узнаваемостью, которая бывает только у людей, давно привыкших обслуживать один и тот же уровень жизни.
Когда машина поднялась в воздух, Ника на несколько секунд все-таки забыла о нем.
Вода внизу была невозможной. Не открыточно-голубой, а живой, многослойной. Белые полосы песка, темные рифы, стеклянная бирюза на мелководье и густая, почти чернильная глубина дальше, где океан уже не казался красивым. Он казался древним. Опасным. Настоящим.
Острова лежали далеко друг от друга, как будто каждый вырезали из мира отдельно и оставили тем, кто привык покупать себе целую реальность.
От этой красоты не становилось легче.
Потому что рядом с ней сидел ее муж. И этот муж вез ее туда, где даже мысль о побеге казалась чем-то чужим, почти неприличным.
Ладонь Дениса легла ей на колено.
Ника не шевельнулась. Только почувствовала, как живот сразу стянуло, а мышцы под его пальцами стали жестче.
— Красиво, — сказала она, не отрываясь от воды.
— Да.
— И очень изолированно.
— В этом и смысл.
Впереди начал вырастать остров.
Сначала он казался просто полосой зелени на воде. Потом стали видны белый берег, длинный деревянный пирс, крыши, утопленные в листве, светлый песок, на котором не было никого лишнего. Ни музыки. Ни детей. Ни чужих тел у воды.
— Сколько вилл? — спросила Ника.
— Одиннадцать.
Его пальцы на ее колене едва заметно сдвинулись выше.
Внизу уже ждал пирс. Несколько сотрудников, белый электрокар, темная дорожка в зелени, за которой начиналась та самая дорогая, красивая изоляция.
Она сама наклонилась к нему ближе, чтобы голос не потерялся в шуме винтов.
— Постарайся не вести себя так, будто уже купил меня целиком. Персонал все видит.
Денис даже не улыбнулся.
— Не целиком, — сказал он тихо. — Но ты уже ближе, чем думаешь.
Вертолет мягко коснулся площадки.
***
Вилла почти не читалась с площадки.
Электрокар мягко свернул с основной дорожки, зелень сомкнулась плотнее, и только потом между стволами начали проступать темное дерево, полосы стекла, светлый камень и длинные тени под широкой крышей.
Ника вошла первой. После влажной жары снаружи камень под босыми ступнями оказался прохладным, почти холодным, и от этого по телу сразу прошла короткая дрожь. Ветер с океана шел прямо сквозь открытую гостиную, шевелил легкий лен, трогал волосы у шеи. Вода в длинном бассейне лежала ровно и тихо, а сразу за ней начинался океан — слишком близкий, светящийся, спокойный.
За спиной негромко закрылась дверь спальни.
— Тебе не нравится? — спросил Денис.
Ника обернулась.
Он уже успел снять пиджак, расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки и закатать рукава выше.
— Очень нравится, — сказала она. — Именно поэтому и не нравится.
Уголок его рта едва заметно дрогнул, но он не улыбнулся.
Он подошел ближе и остановился рядом, не касаясь. От него пахло чистой кожей, дорогим мылом и теплом мужского тела. Это было слишком живым, слишком неуместно человеческим на фоне вылизанной виллы, и Ника тут же разозлилась на себя за то, что вообще обратила внимание.
— Твой отец знает, что ты уже считаешь все своим? — спросила она.
— Мой отец считает своим все, что видит.
— Включая людей?
— В первую очередь людей.
Ника повернулась к нему.
— И ты?
— А я, в отличие от него, хотя бы не называю это любовью.
Сказано было тихо и очень ровно.
Ника на секунду замолчала.
— Ты сейчас про Тину?
— Я сейчас про всю его жизнь.
Он отошел к столу, налил себе воды и выпил половину стакана одним глотком. Только после этого снова посмотрел на нее.
— Ему всегда нравился один и тот же тип женщин, — сказал Денис. — Молодые. Красивые. Управляемые. Те, рядом с кем он чувствует не возраст, а власть.
— И Тина сыграла в эту игру лучше других.
— Тина не дура. В этом ее главная проблема.
Ника вспомнила тонкое запястье с темнеющим следом под рукавом платья и вопрос об Андрее, в котором слишком явно читался страх
— Ты ее ненавидишь?
Денис поставил стакан.
— Нет.
— Тогда что?
Он не ответил.
Ветер шевельнул занавесь между ними.
— Я помню тебя на дне рождения у Ливингстонов, — сказала Ника, сама удивившись, что именно это всплыло сейчас.
Денис посмотрел на нее внимательнее.
— Мне было двенадцать, тебе девять.
— Одиннадцать и восемь. И это был ужасный праздник.
Уголок его рта снова едва заметно дрогнул.
— Тебя тогда заперли в детской гостиной с остальными детьми, и ты возненавидела всех уже через полчаса.
Ника коротко усмехнулась.
— Не всех. Только девочек постарше, которые решили, что я для их компании недостаточно взрослая, недостаточно интересная и вообще лишняя. Они даже ничего не сказали прямо. Просто начали не замечать меня так старательно, что это заметила бы даже мебель.
Теперь он правда вспомнил. Это было видно по лицу.
Жара, чужой огромный дом, белые шатры в саду, взрослые с бокалами и дети, которые уже умели быть жестокими так, чтобы никто не мог предъявить им ничего конкретного. Ника тогда ушла за дом и села на низкий каменный бортик у боковой дорожки, изо всех сил стараясь не разреветься. Даже в восемь лет она уже понимала: хуже слез может быть только момент, когда их кто-то увидит.
Денис нашел ее там минут через десять. Не стал спрашивать, что случилось. Не полез утешать. Просто сел рядом, протянул ей бутылку воды и какое-то время молчал. А потом сказал своим слишком спокойным, почти взрослым голосом:
— Они специально делают вид, что ничего не было. Так удобнее. Тогда виноватой будешь выглядеть ты, если первой скажешь это вслух.
Ей тогда хотелось послать его куда подальше вместе с его умным лицом и мерзкой правотой. Но почему-то именно после этих слов стало легче.
— Ты уже тогда был невыносимо взрослым, — сказала Ника.
— Я просто рано понял полезные вещи.
— Например?
Денис выдержал ее взгляд.
— Например, что унижение лучше замечать сразу. И никому не показывать, насколько сильно оно задело.
Он подошел ближе снова. На этот раз вплотную.
Ника не отступила. Уже поздно было изображать, что ей все равно, где именно он стоит и как на нее смотрит. Здесь, на этой вилле, его близость чувствовалась иначе. Без городской дистанции, без стекла, людей и правильных пауз. Тело слишком быстро вспоминало, что у нее есть муж, который не орет, не давит, не требует — просто медленно занимает территорию, пока однажды не оказывается, что свободного пространства почти не осталось.
— О чем ты сейчас думаешь? — спросил он.
— О том, что ты все сильнее напоминаешь мне своего отца.
Это была жестокая фраза, и она это знала.
Но Денис остался спокоен.
— Неправда, — сказал он.
— Да?
— Он бы уже решил все за тебя вслух.
Прежде чем Ника успела ответить, Денис поднял руку и коснулся ее подбородка. Спокойно, почти легко, но без права отвернуться. Большой палец скользнул вдоль линии челюсти и задержался у края губы. От этого простого прикосновения у нее сразу стянуло живот.
— А я пока еще даю тебе возможность сказать самой, — тихо добавил он.
Ника заставила себя не двигаться. Не отводить взгляд. Не опускать глаза. Именно это, кажется, и нравилось Денису больше всего — когда она не была послушной, но все равно оставалась рядом.
— И что именно я должна сказать? — спросила она.
Он смотрел на нее слишком внимательно.
— Что ты уже понимаешь, где находишься.
— На вилле?
— Со мной.
Последнее слово прозвучало низко и почти спокойно. И именно поэтому в нем было больше власти, чем в любой грубой команде.
Ника почувствовала, как сердце ударило сильнее. Зло. Неровно. Она ненавидела это в Денисе. Ненавидела, как он иногда умел добраться до самой сути без всякой драмы. И ненавидела еще сильнее то, что тело это слышало не хуже разума.
— Ты слишком уверен в себе, — сказала она.
— Нет, — ответил он. — Я просто слишком долго ждал.
И в следующую секунду поцеловал ее.
Его ладонь скользнула с подбородка на шею, потом к затылку, удерживая ровно настолько, чтобы она не могла отвернуться, не признав, что делает. Ника сначала замерла. Потом все-таки ответила — зло, почти враждебно, как отвечают не от нежности, а от слишком долгого напряжения.
Вот только тело не делало между этим никакой разницы.
От его близости, от соли на собственной коже, от прохладного воздуха на террасе и горячего рта слишком быстро стало жарко. Ника уперлась ладонью ему в грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать дистанцию, которой уже почти не осталось. Под тонкой тканью рубашки чувствовалось твердое тепло тела. Денис понял это сразу. Перехватил ее запястье, медленно отвел руку в сторону и прижал к деревянной стойке у выхода на террасу.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо.
— Вот так, — тихо сказал он. — Не отворачивайся.
Он снова поцеловал ее, теперь глубже и жестче, с тем спокойным правом, от которого у нее слабели колени. Дерево у спины было теплым, его пальцы на ее запястье — крепкими, дыхание — слишком близким. В какой-то момент вторая его ладонь легла ей на талию, потом медленно скользнула выше, и этого хватило, чтобы у Ники сорвалось дыхание.
Он, конечно, услышал.
И только после этого отпустил ее руку.
Не потому, что смягчился. А потому, что уже взял свое.
Ника открыла глаза не сразу. Океан за его плечом был все тем же — ровным, красивым, почти неподвижным.
Денис провел большим пальцем по ее нижней губе.
— Я не мой отец, — сказал он тихо.
Ника медленно выдохнула.
— Пока нет.
Уголок его рта дернулся. Не в улыбке. В чем-то более темном.
— Вот за это я тебя и выбрал.
Телефон Ники, брошенный на консоль у входа, коротко завибрировал в тишине. Она дернулась бы к нему сразу, если бы Денис не посмотрел в ту сторону первым.
На секунду все замерло. Воздух, океан, занавески, ее собственное дыхание.
А потом Денис перевел взгляд обратно на нее и спросил совсем спокойно:
— Хочешь посмотреть, кто уже добрался до нас первым?
Глава 5
Из телефона один за другим сыпались короткие ролики.
— ...рано его списывать, но осторожничал он заметно больше обычного.
— У Волкова не такой стиль. Обычно он центр клетки забирает жестче и темп не отдает.
— ...да, снова полезли старые разговоры. Какая-то мутная семейная история, какое-то слишком темное прошлое...
Михаил листал их почти не мигая, как будто от того, что скажет очередной диванный эксперт, у него на кухне вдруг станет тише.
Экран светил в полутемную кухню холодным белым светом. На столе стояла открытая банка пива, тарелка с парой недоеденных пельменей и телефон с банковским приложением, которое он зачем-то открывал уже третий раз за вечер. Цифры там не менялись. Жизнь тоже.
Вчера он до ночи считал, как закрыть кредитку, аренду и еще дотянуть до зарплаты. Неделю назад снова влез в какую-то мелкую схему с перепродажей, которую в чате называли почти беспроигрышной, и опять только слил остатки.
Почти все, к чему он в последние годы лез ради быстрых денег, заканчивалось одинаково: сначала азарт, потом злость, потом ноль на карте.
Из комнаты доносился плач сына. Лающий, надрывный, с короткими паузами на вдох, как будто ребенок уже в два года что-то понял про эту жизнь раньше времени. Из кухни в коридор тянуло кислым молоком, влажным бельем и тем вязким семейным бытом, в котором все время кто-то кому-то должен и никто не доволен.
— Ты можешь хоть раз не тупить в телефон, когда я тебя зову? Я тут вообще одна, да? Одна? — крикнула жена из комнаты. — Миша, я серьезно, мне это уже поперек горла!
Он даже головы не повернул. Только подвинул банку ближе к себе, будто пиво могло сыграть роль перегородки.
Не потому, что не слышал. Наоборот. Слышал слишком хорошо. Просто если сейчас ответить, начнется привычное: ты опять ничего не сделал, ты опять забыл купить салфетки, ты опять обещал разобраться с заказом, ты опять сидишь как мебель. А у него не было ни сил, ни нормального ответа, ни денег, которые хотя бы на время могли заткнуть этот дом.
Он провел пальцем вверх. Экран дернулся. Новый ролик.
На экране какой-то спортивный тип с уверенным, сытым лицом водил ручкой по стоп-кадру боя.
— Вот здесь смотрите. Он не пошел добивать. Прежний Волков пошел бы сразу. А тут будто сам себе не доверяет.
Михаил криво усмехнулся и отпил пива. Сам он тоже любил разбирать чужой бой так, будто у него под рукой не банка, а тренерский секундомер.
Он вообще любил такие моменты. Сидеть на кухне, смотреть бои и мысленно понимать про чужую драку больше, чем понимали в кадре. Тут поздно сместился. Тут ногу не довернул. Тут зажал угол, но не дожал. Тут уже сел на усталость.
В собственной жизни у него давно почти ничего не было под контролем, зато в чужом бою на экране все почему-то виделось насквозь.
Хотя по-честному в последний раз он дрался лет в тринадцать. И то не в клетке, а за школой, где ему потом разбили губу о собственный зуб и хватило этого надолго.
Но бои он любил. Не фанатично, без мерча и без ставок на ползарплаты, как некоторые. Просто любил этот понятный мужской мир, где все решалось телом, злостью, терпением и тем, насколько ты готов идти вперед, когда уже больно. Там хотя бы было видно, кто сильнее.
В его собственной жизни все решалось иначе. Там вперед обычно лезли не сильные, а те, у кого родители, связи, наглость или просто удача получше.
Волк ему нравился именно тем, что не суетился. Не улыбался в камеру лишний раз, не играл в звезду, не продавал себя дешевым трепом. Просто выходил и делал так, что остальные рядом выглядели мельче.
Таких мужиков Михаил всегда понимал слишком хорошо. И слишком сильно им завидовал, чтобы просто любить.
Он снова листнул.
— ...после слива по возрасту спортивные медиа начали копать глубже.
— И тут интересно не только это. Волков очень давно и очень жестко молчит про ранние годы.
— Некоторые региональные истории сейчас тоже поднимают заново, но пока это все старые хвосты и слухи...
Следующий ролик был с нарезкой боев, тревожной музыкой и крупной подписью: ВОЛК СКРЫВАЛ ЭТО ГОДАМИ?
Михаил задержал палец над экраном.
— Ты вообще оглох? — снова крикнула жена. Теперь ближе. — Я ребенка уложить не могу, потому что он орет, я сейчас сама рядом с ним завою!
— Сейчас, — бросил он машинально и сам услышал, до чего лживо это прозвучало.
Жена появилась в дверях на секунду, с сыном на руках, растрепанная, в растянутой футболке, с лицом женщины, которая уже не верит ни в помощь, ни в обещания, ни в то, что когда-нибудь станет легче. Под глазами у нее залегли такие тени, будто она не спала уже не ночь, а целую жизнь.
Он скользнул по ней взглядом и сразу отвернулся. Смотреть на нее долго было почти так же неприятно, как в банковское приложение. И почти так же стыдно.
Он опять уткнулся в экран.
— ...мы, разумеется, не утверждаем, что Соловьев — настоящая фамилия Волка, но эта версия всплывает уже не в первый раз. И если смотреть старые региональные хвосты, совпадений там как-то многовато...
Соловьев.
В кухне ничего не изменилось. Все так же плакал ребенок, шумела жена, воняло едой и пивом, мигал холодильник с неплотно закрытой дверцей.
Соловьев.
У него неприятно стянуло под ребрами, будто внутри за что-то резко потянули.
Фамилия была не редкая. Таких Соловьевых полстраны. И все же что-то внутри уже сдвинулось, зацепилось, как ржавый крюк за старую ткань, которую лучше было не трогать.
Он поставил ролик на паузу и вдруг понял, что пиво у него в руке давно стало теплым.
На экране застыло лицо Волка. Жесткое, холодное, чужое. Михаил смотрел на это лицо дольше, чем собирался.
Не потому, что узнал. Узнавать там было нечего. Но в тяжелой линии рта, в этом спокойном, почти злом холоде было что-то неприятно знакомое. Не лицо. Порода.
***
Жара здесь не висела в воздухе. Она лежала на коже.
Она пропитывала майку, стекала по спине, забиралась в глаза соленым потом, делала каждый вдох гуще и тяжелее. Под низкой крышей зала пахло резиной, влажным деревом, старым железом, мазью для мышц и чужой усталостью. Вентиляторы под потолком гоняли горячий воздух по кругу, но легче от этого не становилось. Здесь вообще не было ничего, что делало бы легче. Только честнее. Или ты держишь темп, или тебя с него срывает.
Волк бил лапы так, будто они ему что-то задолжали.
Короткие жесткие серии. Шаг, смещение, корпус, удар. Пот стекал по скулам, по шее, под тейпы на руках. Майка давно прилипла к телу, грудь ходила тяжелее, чем ему самому нравилось, но темп он не отпускал.
— Уже лучше, — бросил Першин, сразу выставляя следующую лапу. — Вторым номером. Темп не отпускай.
Он тут же сменил угол.
Волк рвано выдохнул, собрал корпус и отработал новую серию уже чище. Лапы хлопнули одна за другой. Левый прямой. Правый через руку. Колено. Выход в сторону.
— Вот так, — коротко сказал он. — А теперь еще пять.
Пять означало не пять ударов. Пять означало еще один кусок ада, в котором нельзя жалеть ни плечи, ни дыхание, ни голову. Волк кивнул, вытер предплечьем лицо и снова вошел в работу.
Волк работал зло. Поражение бесило его до сих пор сильнее, чем должно было.
Не сам факт проигрыша. С этим в спорте живут все. Бесило, что он слишком хорошо помнил тот вечер внутри себя. Как нога в какой-то момент начала отвечать не так, как должна. Как тело, которое всегда было его главным аргументом, впервые за долгое время дало сбой. Как потом каждый второй умник полез разбирать его по кускам, будто он не человек из мяса и боли, а неудачный бой из нарезки.
Першин опустил лапы.
— Все. Достаточно.
Волк сделал еще один шаг вперед по инерции и только потом остановился. Дышал тяжело. Пот стекал с подбородка на грудь. Сердце било в ребра часто и зло, как будто тоже не собиралось успокаиваться по-человечески. Он стянул перчатку, провел тыльной стороной руки по мокрому лбу и только потом согнулся, упершись ладонями в колени.
Пол под ногами потемнел от пота.
Где-то в дальнем углу жужжал старый холодильник с водой. За сеткой, натянутой вместо стены, дрожал белый тайский день. Пальмы снаружи почти не двигались. Воздух стоял густой, как кипяток. Рядом кто-то работал на мешке, дальше двое местных пацанов возились в партере, тренер из соседней группы орал что-то на тайском. Все это сливалось в один ровный шум, за которым можно было спрятаться от всего, кроме собственной головы.
Першин бросил ему полотенце.
— Ты опять работаешь так, будто хочешь вернуть все за один вечер.
Волк вытер лицо и шею, потом посмотрел на него исподлобья.
— А мне сколько вечеров на это оставить?
Першин не повелся на тон. И на злость не повелся тоже.
— Столько, сколько нужно, чтобы забрать грамотно, а не красиво сдохнуть в попытке все ускорить.
Волк отвернулся, подошел к канатам, взял бутылку воды и сделал несколько жадных глотков. Холодная вода ударила в горло, но не остудила. Внутри все равно оставалось то же самое. Тяжелое. Горячее. Упрямое.