Операция "Нянька в погонах", или укрощение строптивой
- -
- 100%
- +
Хотя пояс из собачьей шерсти я ему подарила от чистого сердца. И ни капельки не жалею об этом, вспоминая его перекошенное от гнева лицо.
– Ладно, есть у меня один вариант… – начинает загадочно ма.
– Правда? – воодушевляюсь я. – И какой же?
– Выйти замуж, например.
Я аж подскакиваю на кровати от возмущения, принимая сидячее положение.
– Мам, ты издеваешься?!
– Почему? Я вполне серьезно.
– То есть, чтобы избавиться от временной няньки, мне надо найти постоянную?
– Ну, примерно так. Хотя ты, конечно, утрируешь.
– Замечательно! – всплескиваю руками, хотя она меня не видит. – Гениальный план, мам. Просто шикарный. Тогда прямо сейчас и пойду искать! Где у нас тут ближайший склад мужей? В строительном? На полке между шуруповертами и болгарками?
– Вот видишь, ты уже мыслишь в правильном направлении, – хмыкает эта женщина, которая, на минуточку, дала мне жизнь и должна быть на моей стороне.
– Все, мам. Я вешаю трубку. Пойду топиться. От безысходности.
Сбрасываю звонок и падаю на подушку лицом вниз, тихо воя в нее. Глухо. Протяжно. С чувством.
Вот они какие, мои родители. Один генерал, вторая – генеральша по призванию. И оба считают, что приставить ко мне здоровенного, хмурого мужика – это нормально. Это забота по их мнению, а я тут, значит, должна сидеть и ждать, пока мне разрешат сходить за хлебушком. И ведь все почему? Потому что я один маленький, крохотный разочек «оступилась». С кем не бывает в двадцать с хвостиком лет?
Это. Не. Честно!
Я переворачиваюсь на спину и пялюсь в потолок.
– Выйти замуж, – повторяю вслух, и от собственного голоса в пустой комнате становится совсем тоскливо. – Ага. Сейчас. Разбежалась.
Чтобы избавиться от одного надзирателя, и тут же обзавестись пожизненным. С кольцом, штампом и правом голоса. И этот постоянный, по логике вещей, будет следить за мной круглосуточно, а не до тех пор, пока папа не скажет «отбой».
Замкнутый круг какой-то.
Нет уж, спасибо. Я и одного-то еле терплю. А этот хоть через дорогу живет, а не в одной кровати со мной.
Стоп. Почему я подумала про кровать вместе с майором?
Фу. Фу-фу-фу.
Сажусь, скидывая ноги с кровати. Который день торчу в четырех стенах, уже даже начинаются галлюцинации и неприличные ассоциации с хмурым мужланом. Этого только мне не хватало. Это от духоты, наверное, и безделья.
Делать в буквальном смысле нечего, кроме как лежать и листать ленту. А еще – ловить на себе тяжелый, контролирующий взгляд через дорогу каждый раз, когда я высовываю свой нос за ворота. Опереныш как чувствует. Я к воротам – он на крыльце. Я в магазин – он «случайно» за хлебом.
Надоело. Сил уже моих нет.
Смотрю на часы. Показывают почти семь вечера. Сейчас жара уже спадает, самое то для прогулки. Сижу тут как заточенная принцесса в башне, а поселок-то наверняка симпатичный, можно и посмотреть. Местные в магазине трепались про какую-то речку. Тихую, чистую, безлюдную. Спуск через старые дачи, минут пятнадцать пешком. В такую жару – это же мечта.
Подхожу к окну. Осматриваю обстановку. Машины Демида, кстати, не видать. Значит, на работе торчит, страдалец, гоняет местную преступность и выписывает кому-то по пятое число.
А я тут одна. Без присмотра.
Губы сами собой растягиваются в гаденькой улыбочке.
Да это же мой шанс. Я ведь могу просто… выйти. Тихо прогуляюсь и вернусь. Он даже и не заметит. А если заметит, значит, плохо сторожит.
Логика железная.
Стягиваю с вешалки тонкий сарафан цвета топленого молока, который я сто лет не надевала, потому что мама его зовет «занавеской», а сейчас, как по мне, самое то. Считаю этот выбор единственным разумным решением в этом климате. Легкий, в нем не сваришься, и под него отлично идет мой любимый купальник.
Натягиваю одежду, расчесываю кудри, подкручивая пряди пальцем по привычке. Запрыгиваю в шлепки, перекидываю полотенце через плечо. Спускаюсь, тихонько проскальзываю за ворота и вдыхаю свободу полной грудью.
Боже, как же хорошо.
Без конвоира за спиной даже дышится легче! Клянусь, все бы отдала, лишь бы вернуться на пару месяцев назад. Туда, где я могла свободно шлепать по Планете в обнимку со своим фотоаппаратом, не ощущая на себе придавливающего к земле взгляда надзирателя.
Но что имеем, то имеем…
Иду и улыбаюсь сама себе, как дурочка. Поселок, надо признать, ничего. У одних ворот развалился рыжий котяра размером с приличного поросенка. Он приоткрыл один глаз, прикинул, опасна ли я, решил, что нет, и закрыл обратно. Где-то справа лает собака. За другим забором бабка в платке поливает помидоры из шланга и провожает меня взглядом. Я ловлю это сканирование от щиколоток до макушки и обратно к короткой юбке. Осуждающее. Прицельное.
– Здрасьте, – улыбаюсь я ей во все тридцать два.
Бабка поджимает губы, что-то шепчет себе под нос и отворачивается, продолжая делать свои дела.
Ну и ладно. Видимо, я не вписалась в местный дресс-код.
Спуск к реке нахожу по натоптанной тропинке между двух участков. Местные явно ходят тут к воде каждый день. Я сбегаю вниз, подскальзываясь на траве, и выхожу на маленький песчаный пятачок. Тихо. Ни одной живой души.
Красота.
Я быстро сбрасываю шлепки, стягиваю через голову сарафан, кидая его на корягу вместе с полотенцем, и захожу в воду.
– Ох, мамочки, – шиплю сквозь стиснутые зубы.
Первый шаг дается с трудом – холодно, жуть. Второй – уже терпимо. На третьем вода доходит до бедер, и я просто падаю в нее с головой. Ныряю до самого дна, трогая пальчиками гладкие камушки, отталкиваюсь и выныриваю на поверхность с фонтаном брызг.
Плаваю, кручусь, плещусь и тут слышу:
– Эй! Русалка! – долетает до меня раздраженный мужской голос. – А ну хватит молотить по воде!
Отфыркиваясь, откидываю мокрые волосы назад и медленно перевожу взгляд на берег. Поначалу никого не вижу. А потом замечаю обладателя знакомого тембра. В густой тени деревьев на раскладном стульчике, с удочкой в руках, сидит…
Нет.
Не может быть!
– Тарханов?! – ору через всю реку.
– Антипова, – цедит он, и даже отсюда слышно, до чего ему «приятно» меня видеть. – Ты вообще как тут оказалась?
– Так же, как и ты – ножками. А ты что тут делаешь? – зачем-то задаю наиглупейший вопрос, хотя и так прекрасно видно, чем майор тут занимается.
– Рыбачил. В прошедшем времени. Пока некоторые не прискакали и не распугали мне своим барахтаньем весь улов.
– Барахтаньем? – возмущенно бью ладонью по воде. – Я, между прочим, грациозно плыла.
– Ты размахивала руками так, что вся рыба в радиусе километра от страха ушла в соседнюю область. – Мужчина мрачно смотрит на свой поплавок, который безмятежно качается на воде. – Два часа сидел. Два часа, Антипова. Ради тишины. А приперлась ты.
– А я-то тут при чем? Река общая.
– Река может и общая, а берег вон – на три километра. Иди плещись где-нибудь там. Подальше.
– Не хочу там. Хочу здесь.
– Конечно, ваше Высочество ж не привыкли уступать.
– Я тут раньше тебя купаться начала, – вру, не моргнув и глазом. – Так что это ты приперся на мое место со своей палкой.
– С удочкой.
– С палкой, на которую ты до сих пор ничего не поймал!
Демид щурится и смотрит на меня. Долго. Пристально. Я прямо вижу, как он считает в уме до десяти. До двадцати. До какого-то очень большого числа.
– Антипова, – наконец говорит почти ласково, и от этого «почти ласково» мне сразу хочется отплыть подальше. – Вылезай. И вали домой.
– А я не наплавалась.
– А мне плевать.
– Так отвернись и не смотри. Кто тебя заставляет?
Вот тут бы мне и заткнуться.
Что я, собственно, и делаю. Потому что в этот самый момент хочу эффектно развернуться к нему спиной, мол, разговор окончен, но… Замираю. Ощущая, что чего-то не хватает. На груди стало как-то уж слишком свободно.
Опускаю глаза. Инстинктивно провожу руками по груди, чтобы проверить, но пальцы хватают пустоту. Мокрая прохлада там, где секунду назад была ткань.
Верха нет. Он уплыл.
Я очень-очень медленно складываю руки на груди крест-накрест и опускаюсь в воду по самую шею. Сердце колотится так, что, кажется, по реке круги идут.
Спокойно, Вася. Главное – не паниковать. Где-то же он должен быть!
Я резко поворачиваю голову, сканируя воду вокруг себя. Слева – пусто. Справа – лист. Впереди – коряга, а верха нет. Вода, как чернила, ничего не разглядеть. Дерьмовенько.
Чувствую взгляд майора раньше, чем поднимаю свой. Он отложил удочку в траву. Сидит, чуть подавшись вперед, уперев локти в колени. Смотрит на меня с откровенной «подъебкой».
– Что застыла, Высочество? – тянет лениво.
– Ничего я не застыла! – огрызаюсь я.
– Правда? – откидывается обратно на стульчик, вытягивает свои ноги и скрещивает руки на груди. – А чего тогда стоишь? Минуту назад скакала тут, а теперь вросла как вкопанная. И ручки так трогательно сложила на груди.
– Холодно стало.
– Берег вон. Ноги в руки и марш домой, пока не околела.
Я молчу. Сверлю его взглядом. Прикидываю варианты.
Вариант первый: сидеть тут, пока он не уйдет. Минус – он не уйдет. Из вредности. Из чистой вредности он просидит до утра.
Вариант второй: выйти. Минус – очевиден.
Вариант третий: найти этот чертов верх. Минус – его нигде нет.
– Отвернись, – говорю я наконец, максимально ровным голосом.
– С чего бы?
– Тарханов. Отвернись. По-хорошему прошу.
– А по-плохому что? – он чуть склоняет голову набок. В его глазах пляшут такие черти, что мне хочется уйти под воду с концами. – Утопишь? Так у тебя руки заняты. Хозяйство придерживают, – его взгляд выразительно проезжается по моим скрещенным на груди ладоням. Становится окончательно ясно: этот гад все видел. Все понял. И наслаждается каждой секундой моего позора. – Потеряла что-то?
Я. Его. Сейчас. Убью.
– Ничего я не потеряла!
– Точно? – майор наклоняется чуть в сторону, к траве рядом со своим стульчиком, и неторопливо поднимает удочку, на крючке которой, как трофей, свисает черная мокрая тряпочка. – Это, случаем, не твое? – интересуется с невинной мордой, легонько покачивая удочку, от чего моя несчастная деталь гардероба болтается туда-сюда, медленно вращаясь.
У меня темнеет в глазах. Я не знаю, что сказать. Впервые, за все наши перепалки, меня загнали в угол. И угол этот: мокрый, холодный, и я стою в нем по горло в воде. А он сидит на берегу. Сухой. Довольный. С моим купальником на крючке. И уходить, отворачиваться или отдавать свой трофей просто так – явно не собирается.
– Отдай, – цежу сквозь зубы.
– А волшебное слово?
– Тарханов.
– Это не оно.
– Отдай. Купальник.
Он задумчиво смотрит на тряпочку, болтающуюся на его крючке, потом на меня, затем снова на тряпочку и добивает:
– Знаешь, а ведь могу и не отдать.
– Что?
– Продолжишь выкобениваться – закину обратно. На середину. – Он кивает на самую глубокую и темную часть реки. – И будешь нырять. А я посмотрю, удобно тут устроясь, спешить мне некуда.
Я медленно прикрываю глаза, чувствуя, как внутри меня все закипает от злости.
Это была последняя капля. Все. Хватит играть по его правилам! Если Демид думает, что я начну его умолять и унижаться, то он сильно ошибается. Ой как ошибается!
Я делаю глубокий вдох и встаю в полный рост, отрывая руки от груди и расправляя плечи. Гордо задираю подбородок и иду прямо к берегу, не прикрываясь, не сутулясь и не пряча глаз.
Да подавись, Опереныш! Смотри сколько влезет.
Он не отворачивается, но его наглая ухмылочка на секунду слетает с лица. Подбородок едва заметно дергается, и мужчина замирает, как по щелчку пальцев. Потому что вместо ожидаемого спектакля «беспомощная принцесса» он получил дерзкую до полного безрассудства девчонку, которая только что переиграла опытного майора его же оружием.
Выхожу на берег. Подхожу вплотную по теплой траве. Наклоняюсь – близко так, что вижу, как ходит желвак у него на скуле. Как он держит взгляд строго на моих глазах и только на них, потому что увести его сейчас куда-то еще означало бы продуть всухую, и до него это дошло на полсекунды позже, чем стоило бы.
Я снимаю свой купальник с его крючка одним движением и тихо, с самой добивающей улыбкой, на какую способна, роняю ему прямо в лицо:
– Что, товарищ майор, сердечко пошаливает?
Он молчит. Не находит ответа. И это человек, у которого на каждое мое слово было заготовлено по три.
Выпрямляюсь, разворачиваюсь и иду на то место, где оставила свои вещи. Снимаю с ветки сарафан, влезаю в него через голову, сую ноги в шлепки. И иду вверх по тропинке, не оборачиваясь.
Спина прямая. Шаг ровный. Губы сами собой лезут до ушей.
Один – ноль, Опереныш.
Глава 7. Медведь на съемках
Демид
– Сегодня в машину сядешь сама или тебе опять помочь? – затягиваюсь последний раз и кидаю окурок в урну у своих ворот. Поднимаю взгляд на выскочившую со своего участка Антипову.
Фыркает, глаза закатывает. Закрывает ворота и молча дефилирует к моей уже заведенной тачке, все с той же увесистой черной сумкой с фотоаппаратурой в руках.
Время едва добежало до семи часов утра, а нам уже надо выдвигаться в какие-то ебеня. Потому что работа. Карьера. Съемка. Генеральский приказ и повисшая над моим отделом служебная проверка. Дерьмо.
Девчонка садится на переднее пассажирское. Следом я занимаю водительское кресло, бросая не без доли иронии:
– Рад, что ты научилась оценивать риски.
– Берегу твое здоровье, здоровяк. Теперь мы оба знаем, что поясница – твое слабое место, – звучит ехидное, с гаденькой улыбкой на красивых губах. – Хотя к сердечку тоже есть вопросики. Ты бы проверился.
Намека не понял бы только тупой.
– Мое слабое место – необходимость подчиняться чужим приказам, – отбиваю я «удар» и срываю тачку с места. – Адрес какой? Куда едем?
– Пляж… – называет мне локацию принцесса. – Знаешь, где это?
– В ебенях. Что ты там собралась снимать?
– Мужские трусы.
– Надеюсь, не мои?
– Что вы, товарищ майор, на ваши в горошек не претендую.
Я улыбаюсь. Зараза. Давно в моем окружении не попадалось женщин настолько искренних в своей нелюбви ко мне. И уж тем более настолько острых на язык. В какой-то мазохистской степени это даже очаровательно.
– Там рядом нудисткий пляж, не уверен, что ты увидишь хоть чьи-то трусы.
– Правда?! – охает принцесса.
– Нет. Но надежда в твоих глазах была очаровательно пугающей.
– Ну, мне не привыкать рассекать перед чужими в чем мать родила…
Я хмыкаю и включаю радио. Делаю звук погромче. Из колонок начинает играть что-то свежее, бодрое, идеальное для дальней дороги. А путь нам предстоит действительно не близкий. Около ста километров, половина из которых вдоль побережья и населенных пунктов, просыпающихся и готовящихся обслуживать тысячи понаехавших туристов.
Едем молча, каждый закопавшись в своей голове.
На очередном светофоре я украдкой пробегаю взглядом по сегодняшнему наряду генеральской дочурки. Легкие бежевые шорты – скромной длины – удобные летние кроссовки, топ и лифчик. Слава богу, он на месте и увидеть неглиже мне сегодня не грозит. А то после недавних событий еще одна моя часть тела оказалась местом слабым, помимо поясницы. И нет, это не сердца. После гордого марша Высочества с голыми сиськами из речки, эту часть так прихватило, что до сих пор не отпускает. Упругая, аккуратная двоечка с напряженными от холода розовыми сосками донимает меня во снах. Вызывая в моем взрослом, опытном теле отнюдь не невинные мысли. Разгоняет фантазию и стирает границы в голове.
Мне это не нравится. Меня это бесит и пугает одновременно. А пугает меня в этой жизни очень ограниченный круг вещей. Можно было бы, конечно, списать такую мою «впечатлительность» на элементарный недотрах после расставания с Марго. Но хрен там плавал! Буквально вчера эта теория рассыпалась, как замок из песка в ураган. Я неплохо развлекся с классной девчонкой, разрядив всю обойму. Однако это не помешало проснуться мне утром в поту, со стояком и возбужденным. А еще огорченным и раздосадованным. Меня словно в пубертат отшвырнуло. Звиздец, одним словом.
До нужного Высочеству пляжа мы добираемся за час с небольшим. Утро, трафик на дорогах свободный, да и сама дорога относительно пологая, без известных сочинских серпантинов. Последний километр, правда, приходится катиться по бездорожью и слушать «ахи-вздохи» Антиповой, то и дело бьющейся макушкой о стекло или потолок машины. Но я не жалуюсь. Эти звуки мне даже приятны от понимания, что в наших совместных поездках страдаю не только я один.
Припарковав тачку в тени деревьев, вижу чуть поодаль толпящихся людей. С десяток загорающих на полотенцах – потому что пляж дикий и никакой аренды шезлонгов здесь нет – и куча непонятных личностей с шатром и аппаратурой.
– Твои гаврики? – киваю в сторону толпы, ставя тачку на сигналку.
– Мои. У меня сегодня первая серьезная съемка для бренда, ради работы с которым я и прилетела в Сочи, – впервые за все время знакомства с Василисой ее тон без ядовитых ноток, а голос чуть подрагивает от волнения. Видно, что ей это важно. И это мило.
Пока мы идем к месту скопления людей, я присматриваюсь. Кто-то бегает по галечному пляжу и что-то прикручивает, докручивает. Девчата и парни в черных футболках с надписью «сервис» на спине устанавливают свет, вентиляторы, камеры, стулья, столы, мониторы, ноутбуки и еще хрен знает какие приблуды. В центре всего этого хаоса верховодит женщина – примерно моих лет, с идеально отглаженными стрелками на кофейного цвета брюках и в таком же пиджаке. Наряд дамочки, к слову, совсем не по погоде. На градуснике уже жгучий тридцатник, а в обед станет еще жарче.
Наконец перевожу взгляд на шатер, с любопытством вглядываясь в происходящее там. И только тут до меня доходит, что имела в виду Антипова, когда ляпнула про «трусы». В шатре трутся сплошь мужики в нижнем белье, с рельефными прессаками и напомаженными мордами, над телами которых продолжают порхать девчонки с палетками и кисточками. Стилисты, очевидно?
– Это чо, мужская съемка? – охреневаю я, почти теряя дар речи.
– Ага, – с гордостью задирает нос пигалица Антипова, расплываясь в улыбке. – Новая линейка летней спортивной одежды. Купальные плавки, шорты, майки и все тому подобное.
– То есть твоя работа – скакать по пляжу с камерой и снимать голых, потных, улитых бронзатором мужиков?
– Ну, если сильно утрированно, то да. Разумеется, в те дни, когда я сама потная не скачу по местным горам.
– Твой отец в курсе вообще?
– Чего именно: гор или мужиков?
– Всего, блять! – рявкаю я, тут же стиснув зубы.
От неожиданной перемены в моем настроении Василиса бросает взгляд через плечо и посмеивается:
– А ты чего так разнервничался-то? Осторожнее, дедуль, а то кардиостимулятор не выдержит и случится первая в истории современной фотосъемки смерть на площадке, – похлопывает ладонью меня по груди Антипова с той стороны, где бьется бешено колотящееся сердце. – Не умирай. Не порти мне первый рабочий день! – подмигивает и уходит, быстро сливаясь с толпой.
А мне так невыносимо хочется ее догнать и снова на нее рявкнуть. Веско. Нравоучительно. Раздраженно. Может даже пару раз дать по жопе и запретить.
Запретить что, Тарханов?
Делать свою работу?
Кто я такой, чтобы лезть в это дело?
Правильно, никто. Поэтому я проглатываю свои слова и прикусываю гребаный язык.
Еще раз осматриваю периметр, слишком пристальное внимание обращая на моделей. Высокие, подтянутые, спортивные, и тридцатника нет. Зеленые совсем. Антиповой такой и нужен. Рядом с идеальной генеральской дочуркой такой напомаженный выпендрежник смотрелся бы гармонично. И от этого раздражение внутри начинает зудеть еще сильнее. Прямо-таки распирает!
Я растираю ладонью грудь.
Действительно, что-то ты чересчур разнервничался, Тарханов. Заканчивай.
Следующие два часа я умираю от скуки и не спускаю глаз с вверенного мне объекта наблюдения – с Василисы. Она скачет со своим огромным фотоаппаратом по гальке и через объектив таращится на выпирающие в трусах мужские достоинства.
Я никогда не страдал от нехватки женского внимания. И тем более не считал себя уродом. Тело держу в форме. До сих пор регулярно хожу в зал. Да и рабочие тренировки, стрельбы и сдачу нормативов никто не отменял. Поэтому пресловутые кубики есть и на моем прессе. Но это… эти… что сейчас выгибаются и позируют на фоне Черного моря – заставляют молча сгорать от бешенства.
Мужик не должен выглядеть так. Но именно такие «пластмассовые» образы навязывают наши чертовы журналы, каналы и реклама. А потом такие наивные маленькие дурочки, как Антипова, влюбляются именно в таких ненастоящих мужиков. И впоследствии страшно разочаровываются, понимая, что их суженные тратят на укладку и маникюр больше бабок, чем они сами, и думают, что «отвертка» – это название коктейля с водкой, а не инструмента.
Короче, к тому моменту, как мой телефон начинает трезвонить, я уже на взводе. Поэтому в трубу рычу максимально неприветливо:
– Тарханов.
– Тебе там чо, опять достоинство женским каблучком прищемили, майор? – ржет Женька, аж похрюкивая мне в ухо.
– Оборжешься, – отхожу я на десяток метров от места съемки, в тень, и приваливаюсь плечом к дереву. – Чего тебе, Бурков? Я занят, – достаю сигарету, пихая в зубы.
– Чем, интересно?
– На голых мужиков смотрю. Желаешь присоединиться?
– Меня начинают пугать твои нездоровые наклонности, Тарханов.
– Это хорошо. Тот, кто боится, работает лучше. А вы с Самсоновым в шаге от увольнения. Так что, если не снимете с нас висяк по угону, следующе на голых мужиков смотреть будете уже вы.
– Как раз по этому поводу набираю. Один из моих информаторов дал наводку на подпольный автосервис. Клянется и божится, что на прошлой неделе видел похожую тачку в их гараже.
– Воруют, разбирают и продают по частям? Умно. Так шансов, что запчасти засветятся, гораздо меньше. Ладно, давай раскрутим эту версию и посмотрим, куда она нас приведет. Гараж проверьте и отзвонитесь, – отдаю команду и отбиваю вызов.
Щелкаю зажигалкой, поднося ее к зажатой в зубах сигарете, и тут мой взгляд чисто случайно выхватывает из небольшого количества отдыхающих на пляже молодого парня лет восемнадцати. За много лет в розыске я натренировал свою чуйку. И сейчас она подсказывает мне, что это не просто отдыхающий, любящий уединенный отдых.
Я притормаживаю, вытаскивая сигарету изо рта. Парнишка меня не видит за высокими кустами. Зато я повнимательней приглядываюсь к нему. Наружность сомнительная. Волосы растрепаны. Постоянно оглядывается и пальцы – на забитых татуировками руках – заламывает. Персонаж явно нервничает. Украдкой чешет к шатру съемочной команды, стараясь лишний раз не шуметь галькой под ногами. А шатер сейчас совершенно пуст. Потому что все тараканы перебежали полюбоваться на очередного позера в модных боксерах.
Воришка?
Очень на то похоже.
Э, нет, не в мою смену, дружочек.
Я отталкиваюсь плечом от дерева и иду за потенциальным преступником. Тихо, чтобы меня не засекли раньше времени, выруливаю из-за черных ящиков из-под оборудования.
Бинго.
Этот бесстрашный ушлепок ныряет рукой в женскую сумочку и вытаскивает черный кожаный кошелек. Открывает. Проверяет наличность. И прячет его под футболку. А затем, таращась на линию берега, туда, где во всю кипит работа, парень пятится назад.
Шаг.
Еще шаг.
Еще два, и его спина упирается в мою грудь, и он испуганно подскакивает на месте. Вскрикнув, воришка оборачивается и испуганно округляет на меня глаза, уже понимая, что ему капец.
– Тебя мама не учила, что брать чужое без разрешения нельзя? – басю я.
– Вы… вы не так все поняли! – начинает суетливо тараторить он. – Я просто… да решил… – сглатывает и, убивая мою надежду сделать все по-тихому и без привлечения внимания, улепетывает прямо в толпу.
– Стоять! – ору я.
Ага, щас. Ты хоть раз в своей жизни видел, Тарханов, чтобы это «стоять» реально кого-то остановило?
Проглатывая недовольство от того, что придется побегать в джинсах, по камням, в тридцатиградусную жару, бросаюсь за преступником следом. Угрожаю:
– Тормози, а то если сам догоню, хуже будет!
– Помогите! Убивают! – орет этот идиот, активно работая локтями. Раздвигает столпившихся у съемки зевак. Несется, спотыкается, оглядывается на меня.
Я за ним.
Нечаянно сшибая на своем пути пару девчонок, тут же ловко подхватываю их за талии и удерживаю на месте. Перепрыгиваю через раскинутые на камнях провода. Запинаюсь об один, вырывая с корнем к херам. Где-то что-то шипит и коротит. Вентиляторы вырубаются. Вокруг начинается переполох. Шум, визги, крики.