Фрунзе. Том 2. Великий перелом

Глава 1

1927 год, февраль, 2. Москва

Михаил Васильевич подошел к подъезду. И замер, пропуская вперед бойца охраны.

Процедура была отработана.

Один боец проходил внутрь и осматривал ближайший пролет. Остальные прикрывали наркома с вероятных направлений нападения. Чтобы, например, из окна не накрыл никто.

– Чисто, – донеслось из подъезда.

И Фрунзе вошел.

Еще один боец нырнул вперед и устремился вверх для общего досмотра лестницы. Второй держался рядом с наркомом. Третий зашел следом и двигался чуть позади. На всякий случай.

Так до квартиры и добрались.

Цирк?

Может быть.

Но Фрунзе очень устал от слишком частых покушений на его особу и многое сделал для предотвращения этих неприятных эпизодов. Все-таки он у себя один. И если в нем просверлят лишнюю дырочку, можно будет и не залатать.

За это над ним немного подтрунивали коллеги в наркомате. Но несильно. В конце концов, три покушения менее чем за год – серьезный аргумент для такой вот паранойи.

Замок щелкнул.

И Михаил Васильевич вошел в прихожую.

Его молодая супруга, заприметив машину в окно, уже ждала. И даже немного гримасничала, надев фуражку мужа и взяв под козырек с шутливой улыбкой.

Ей оказалась Любовь Петровна, бывшая в девичестве Орловой. Он ее заприметил во время посещения спектакля «Карменсита и солдат», что шел в музыкальном театре Немировича-Данченко. Она там была одной из хористок. Нарком не мог жить в режиме «дом – работа» и хотел как-то отвлечься. По злачным заведениям, где гулял свет нэпманов, уголовников и партийцев, он не ходил, не желая пачкаться. Бухать тоже позволить себе не мог в силу необходимости много работать. Вот и приходилось посещать театры, балеты и, прости господи, даже оперу, которую в прошлой жизни он не переносил на дух.

Обычно ему было довольно скучно во время таких визитов, поэтому он разглядывал лица выступающих или обдумывал какие-то вопросы. Так он и зацепился взглядом за одну из хористок. Лицо ее ему показалось знакомым.

Выступление шло своим чередом, а он рассматривал девушку и пытался вспомнить – кто же это такая. Пока наконец его не осенило. Орлова! Просто в эти годы Любовь Петровна еще не красилась в блондинку, из-за чего казалась совсем другим человеком, да и лицо было несколько иным. И он не только узнал девушку, но биографию ее отрывочно вспомнил – в свое время ознакомился из любопытства. Яркая же фигура.

Несколько минут раздумий.

И он принял решение – действовать. В тот же день. Сразу. Не откладывая в долгий ящик. Так что, когда спектакль завершился, он подошел к сотруднице театра и попросил познакомить с «очень привлекательной хористкой».

Собеседница его поняла правильно и, войдя в положение, проводила к женской гримерке и даже вызвала Любу. Дескать, иди, там с тобой хотят пообщаться. Ну а что? Театр и во времена былые, царские, исправно поставлял любовниц для всякого высокопоставленных и влиятельных людей.

Впрочем, такая покладистость сотрудников не пролилась на саму Орлову. Она его, видимо, не узнала, так как Фрунзе посещал культурные заведения, одеваясь в гражданскую одежду, чтобы не смущать остальных посетителей. Так что, если не знать его в лицо, выглядел как просто хорошо одетый мужчина средних лет, подтянутый и явно следящий за собой. Однако этого оказалось для девушки недостаточно.

– Михаил Васильевич, боюсь, что вас ввели в заблуждение. Я артистка. И я не оказываю никаких дополнительных услуг, – довольно холодно отреагировала она на настойчивое приглашение совместно провести вечер.

– Вы имеете в виду проституцию?

– Да, я имею в виду проституцию.

– Любовь Петровна к чему такие мысли? Я разве похож на тех слащавых ловеласов, что впустую кружат барышням головы? К тому же врачи мне строго-настрого запретили проституток.

– Вот как? – наигранно улыбнулась Орлова, которую стал забавлять разговор. – И что же они вам прописали?

– Жену. Только жену. Оттого и безутешен.

– Какие у вас старомодные врачи, – невольно усмехнулась она, смягчаясь.

– Что есть, то есть, – виновато пожал плечами Фрунзе. – А что до вас, любезная Любовь Петровна, я прошу дать мне шанс. Мне подсказали, что на сегодня вы уже свободны. Поедемте куда-нибудь в тихое, уютное местечко. Выпьем чайку. Пообщаемся. Возле театра стоит мой служебный автомобиль.

– Я не сажусь в автомобили с незнакомыми людьми.

– Отчего же незнакомыми? Мы уже познакомились и знаем друг друга целую вечность. – Фрунзе глянул на часы. – Целых семь минут с небольшим.

– Михаил Васильевич, не юродствуйте, вы ведь прекрасно поняли, что я имела в виду, – скривилась Любовь, но уже не холодно или раздраженно, а вполне шутливо и даже игриво.

– Тогда мы можем пройтись пешком. Куда вы хотите? Выпить кофе? Чай? Или может в какой-то ресторан?

– Вы очень настойчивы.

– Вы очень красивы.

– Хорошо. Я подумаю, – мягко улыбнулась она, скорее из вежливости. И не прощаясь вернулась в гримерку. Прикрыла дверь. И, напряженно уставившись на сотрудницу, что ее выманила в коридор, поинтересовалась: – И кто это такой?

– Ты дура? – с жалостью в голосе спросила ее визави. – Разве не узнала?

– Нет.

– Ох и девицы пошли, – картинно покачала она головой. – В наши дни таких людей всех в лицо знали. Это, милочка, народный комиссар по военным и морским делам товарищ Фрунзе.

– Кто?! – ошалело переспросила Орлова.

– Товарищ Фрунзе. Ты про него должна была слышать. У него еще по прошлой осени жену застрелили, оставив с двумя маленькими детьми на руках. Когда он сам лежал в больнице.

– А что с ним было? – поинтересовался кто-то.

– Говорят, язва…

– Это на него у Сокольников засаду делали разбойники? – спросил другой голос.

– На него. Но лихой нарком оказался им не по зубам. Всех их перестрелял, а последнего раненым приволок в ОГПУ. Потом еще у квартиры его пытались застрелить. Так же – безрезультатно.

– Да, – кивнула одна из актрис. – Про него уже шутки всякие ходят на эту тему. Не слышали?

– Слышали… слышали… – отмахнулась Орлова.

И завертелось.

Девочки любили судачить да сплетничать. Так что Любовь Петровна очень быстро получила весь пакет необходимой ей информации.

В отличие от других актрис, этой особе расчетливости было не занимать. В оригинальной истории она примерно по такому же сценарию встретила сотрудника управления Наркомата земледелия Андрея Берзина. И, не раздумывая, в самые сжатые сроки вышла за него замуж, даже несмотря на сильную разницу в возрасте.

Почему?

Ответ крылся в ее тяжелом материальном положении. И наличии за спиной родителей, которых требовалось содержать.

Корысть? Расчет? Хладнокровие?

Да. Но, несмотря на все это, она честно приняла на себя обязанности жены и постаралась их выполнять в полной мере. Иными словами, выполняла свои условия «контракта». Ну за исключением родов. Тут у нее был пунктик. В остальном – образцовая супруга, не нарадоваться. Одна беда – мужа арестовали уже в 1930 году. И Любовь оказалась в отчаянном финансовом положении, будучи выброшенной на улицу из его квартиры. А в театре в эти дни она почти не играла, полностью отдавая себя семье. Что вынудило ее пойти на серию отчаянных поступков. В том числе и на сожительство с весьма состоятельным иноземным импресарио.

По рукам она, конечно, не пошла. Просто умело и без лишних комплексов выбирала себе партнеров, стремясь в первую очередь обеспечить стабильное материальное положение. Именно поэтому она ушла от довольно состоятельного импресарио к режиссеру Александрову в 1933 году. Сделала с его помощью карьеру, обеспечив тем самым себе и своим близким материальное благополучие.

Фрунзе это знал.

Помнил из биографии этой актрисы.

И решил воспользоваться обстоятельствами. Тем более что, кроме внешности и работы в театре, Любовь Орлова обладала отменным воспитанием и умела себя вести. Во всяком случае, за всю свою жизнь ни разу не «залетела» на всяких пошлых или глупых делах и не подставилась. Разве что на сожительство с импресарио-иностранцем можно смотреть косо. Однако политически она была предельно осторожна, не подставлялась и не подставляла своих партнеров.

Это было следствием титанических усилий ее матери – Евгении Николаевны Сухотиной, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, имевшей даже родство с Толстыми. В свое время она училась в Смольном институте для благородных девиц и постаралась передать дочери все, что знала, умела и понимала.

Немало над формированием характера постарался и отец – Петр Федорович Орлов, происходивший из дворян Полтавской губернии. Именно благодаря ему в юности семья хлебнула горя еще до революции и войны. Он проигрался в карты и лишился поместья, из-за чего с женой и двумя дочерями был вынужден переехать в крохотное владение под Москвой, где жил совершенно крестьянским образом. Хоть и несколько зажиточным, ведь у них все же имелась целая корова.

Он пытался работать.

И даже как-то устроился при новой власти. Но в 1924 году его выперли из рабоче-крестьянской инспекции из-за дворянского происхождения. И больше никуда не брали. Любовь Петровна вот уже два года как-то тянула на себе содержание родителей. Ее старшая сестра Нонна вышла замуж еще в 1919 году, но жила несладко. Настолько, что особой помощи оказать маме с папой не могла совершенно. Она и сама в ней нуждалась.

Все это удивительным образом переплелось в характере девушки. Хорошее воспитание, трезвость расчетливой мысли, самоконтроль и всецелая фокусировка на материальную обеспеченность. Пусть даже и через жизнь с нелюбимым человеком. Два брака – и оба по расчету. Плюс еще одно такое же сожительство.

Показатель.

Фрунзе же именно такая женщина и требовалась.

Расчетливая, дисциплинированная особа, не подверженная лишним романтическим метаниям. Любовь? Какая к черту любовь? Просто сделка. Взаимовыгодная.

Некоторую пикантность ситуации придавал тот момент, что родители самого Фрунзе происходили из крестьян. Отец молдаванин, Василий Михайлович, был из крепостных Херсонской губернии[2], выросший аж до военного фельдшера. Мать русская, Мавра Ефимовна, из крестьян Воронежской губернии.

И тут потомственная дворянка.

Мезальянс. Если в былые годы. Сейчас же – вполне обычное явление. Скорее даже мезальянс, но наоборот. Впрочем, товарищи по партии отреагировали на выбор Михаила Васильевича нейтрально. Во всяком случае если кому-то что-то и не нравилось, то это самому наркому не предъявляли. Даже за его спиной.

Женился и женился.

Происхождение жены неправильное. Но и не криминальное. Чай, не Романова или Виндзор. Остальное же мало кого волновало. Во всяком случае, серьезно. Куда важнее было ее отношение к советской власти и поступки. Хотя бы сейчас, в 1920-е годы. А дальше… дальше Михаил Васильевич надеялся не допустить катастрофы 1930-х…

– Как прошел день? – поинтересовалась супруга, обнимая Фрунзе.

– Тяжело. Но плодотворно, – мягко ответил муж, улыбаясь.

– А у нас все готово. Только тебя и ждали.

– Что готово?

В этот момент из комнаты, не выдержав, выбежал его сын. Не усидел. Бросился к отцу на ручки. Следом выглянула улыбающаяся дочь.

В квартире уже все собрались.

День рождения.

Сам-то он о нем совсем и забыл или, скорее, забил. Даже с работы пораньше не стал уходить. Однако здесь были все – и мама, и тесть с тещей, и друзья-товарищи, и кое-кто из коллег. Целое столпотворение. И все они пришли его поздравить.

Тесно вышло.

Можно даже сказать, что едва ли не друг у друга на головах. Но никто не был в обиде. Все эти люди привыкли к лишениям и трудностям, поэтому такие посиделки их не смущали.

– С днем рожденья! С днем рожденья! – закричали гости, когда он переобулся и вошел в залу с детьми на руках.

Сзади его обняла молодая супруга. И он как-то оттаял. Не хотел же праздновать. Но все равно – собрались. Тайком от него. Вон даже Дзержинский пришел, с которым сегодня по работе пересекались. И молчал же. И не только он…

Фрунзе растаял.

Это было неожиданно и приятно.

Так-то он праздновать не хотел. Работы было слишком много, чтобы отвлекаться на такие торжества. С 1 января 1927 года были утверждены новые уставы, форма, личные звания и знаки отличия, награды и масса новых наставлений, принятых совокупным единым пакетом. И теперь это требовалось внедрить на практике, а не на бумаге.

Так что нарком от усталости иной раз едва не падал.

На местах дела буксовали.

В частях постоянной готовности, понятно, все прошло довольно гладко. А вот дальше… доходило местами до откровенного саботажа.

Глава 2

1927 год, февраль, 5. Москва

– Как твое самочувствие? – поинтересовался Фрунзе, входя к Дзержинскому.

– Не дождетесь, – шутливо ответил он, запомнив понравившуюся присказку Михаила Васильевича.

– И это хорошо, – расплылся в улыбке нарком. – Но выглядишь уставшим. Замученным. М-да. Уезжать на юг и бросать дела нам обоим чревато. Надо бы где в ближайшем Подмосковье сделать санаторий. С процедурами, бассейном, массажем и диетическим питанием. Чтобы и здоровье поправлять, и руку на пульсе держать.

– Не будет ли перегибом? – немного нахмурился Феликс Эдмундович.

– Так не только для нас. Что в РККА, что в ОГПУ и НКВД хватает людей, которые надорвали свое здоровье на работе. И их нужно лечить. Вот – подобрать врачей, процедуры, и вперед. Пускай оздоравливаются. Ну и мы заодно.

– Ну если так, то да.

– Я слышал, что в Сиаме или где-то в тех краях есть настоящие мастерицы массажа. Даром что женщины. И не смотри на меня так. Никакого разврата. У них культура массажа очень развита. А это, по сути, мануальная терапия, которая сильно улучшает состояние тела. Особенно при такой, как у нас, сидячей работе. К ним бы я еще добавил какой-нибудь спорт легкий. Плаванье регулярное. И так далее.

– Ничего в этом не смыслю, – покачал головой Дзержинский, – но я поддержу. Дело хорошее…

Дальше они перешли к кадровым вопросам.

К лету 1926 году в ОГПУ числилось чуть больше 1,2 тысячи сотрудников. При этом в центральном аппарате находилось порядка шестой части.

Вот с центрального аппарата Дзержинский чистку и начал.

Ягода все еще сидел в подвале. Менжинский отправился на пенсию по состоянию здоровья и был «сослан» на лечение на Кавказ. Остальные – почти все руководители и начальники этого аппарата – также либо «вышли на пенсию», либо «бежали», либо были прямо арестованы. Равно как и многие их подчиненные.

Для закрытия ответственных, ключевых должностей Феликс достаточно просто нашел людей. Подтянул из НКВД. Благо, что их требовалось немного.

А вот для должностей попроще людей уже у него не хватило. Во всяком случае, проверенных и более-менее подготовленных. Подтягивать кадры из регионов не хотелось. Они не были проверены. И, судя по всему, имели как бы не бо́льшие проблемы, чем в центральном аппарате. Он обратился к кадровому резерву армии, то есть к Фрунзе. И в самые сжатые сроки в ОГПУ стали поступать «фельдфебели» и «вахмистры» старой службы на строевые должности.

Да, это не их профиль.

Но их уровень образования и адекватности, как правило, заметно превосходил тех, позиции кого они замещали. И главное – они умели достаточно точно выполнять инструкции. Вплоть до режима «вахтера».

Спорный момент. Но он дал свой эффект. И центральный аппарат ОГПУ из шайки-лейки, по сути, случайных идей превратился в довольно жесткую и хорошо организованную структуру, которой можно было отдать приказ и не контролировать его выполнение вручную.